– Но это просто какое-то совпадение! – Кочкин большими шагами мерил кабинет начальника сыскной от стены к стене. Он даже близко не хотел признавать, что какая-то пусть даже очень дорогая прачка как-то связана с убийством полицмейстера. Фома Фомич молча сидел за своим рабочим столом и только водил глазами за помощником, который все никак не мог успокоиться.

– Фома Фомич!

– Да, мой верный друг? – с едва заметной издевкой в голосе вопросительно вскинул подбородок фон Шпинне.

– Ерунда какая-то получается. Ну нанимала прачка пролетку, ездила по городу, развозила белье, что же тут преступного?

– Ничего. А я разве говорил, что Капитолина совершила какое-то преступление? – Начальник сыскной удивился, поднял брови, плечи. Ему было забавно наблюдать за чиновником особых поручений, делать вид, что не понимает его, раззадоривать.

– Но ведь получается… – Он замолчал, метнулся к дивану, буквально плюхнулся на него. – Получается, что это прачка оставила голову в пролетке!

Меркурий надеялся, что полковник скажет «да», а Кочкин станет возражать, но произошло обратное.

– Нет! – сказал Фома Фомич.

Больше всего Кочкина бесило ощущение, что начальник не соглашается с ним просто из принципа.

– Но почему нет? Почему нет?

– Это еще нужно доказать. А что мы имеем? Голову полицмейстера кто-то подбросил или, скажем, оставил в пролетке, которую в тот день нанимала прачка. Но ведь кроме нее повозкой пользовались и другие люди. А их, со слов Тямина, набирается три десятка человек. Да, ты можешь мне возразить, дескать, Капитолина пользовалась пролеткой последняя, но голову все равно мог оставить кто-то до нее.

Чиновник особых поручений сидел на диване, смотрел на полковника и не мог понять: что произошло, почему так вышло, что Фома Фомич говорит его слова, а он говорит слова начальника? Ведь представлял он все себе наоборот. Кочкин прямо спросил об этом Фому Фомича.

– А все потому, – криво ухмыльнулся начальник сыскной, – что ты уже решил для себя, что твой собеседник скажет. У тебя в голове получился диалог, в котором ты будешь выглядеть как всадник на коне, а твой визави – как нищий у дороги. Ты ждешь те самые слова, а он их почему-то не произносит, вскипает внутреннее возмущение, ты несколько сбит с толку и, того не понимая, лезешь в ловушку, которую сам же и соорудил. Пытаешься своему собеседнику вложить в уста слова, которые, по твоему соображению, он должен был сказать.

Кочкин молча слушал начальника, только время от времени потирал нос, кривил губы и зло щурил глаза.

– Что-то вы совсем меня запутали, ваше высокоблагородие, – проговорил он сипло.

– Да сам ты себя запутал! – махнул рукой фон Шпинне. – Когда я тебе говорил, что надо проследить за прачкой, ты со мной не соглашался и возражал, что следить нужно за полицмейстерской кухаркой. Было? – начальник сыскной вопросительно подался вперед и, раскинув руки, положил их на стол.

– Ну было, – согласился чиновник особых поручений, да у него, собственно, и не было другого выхода, как согласиться.

– А про себя, небось, думал, что начальник ошибается, делает не то, вместо того чтобы искать кучера и электромеханика, бросает силы на слежку за какими-то бабами. А тут получается, что я оказался прав, и в который уже раз, заметь! – Фома Фомич поднял указательный палец.

– Да вы всегда правы, – недовольно проворчал Кочкин и повел подбородком в сторону от стола полковника.

– Ты так говоришь, как будто это плохо! – улыбаясь во весь рот, воскликнул начальник сыскной.

– Ну… Просто обидно иногда бывает… – Меркурий снова развернулся к начальнику. – Что я такой… – Он замолчал, подыскивая нужное слово. – Что я такой несообразительный.

– Глупости говоришь, – возразил фон Шпинне. – Ты сообразительный, и я не раз в этом убеждался, просто в некоторых местах торопливый, а спешка в нашем деле – это вещь двоякая. Где-то, не спорю, она нужна, даже не спешка, а стремительность, молниеносность. А где-то она катастрофически вредна. Еще у тебя не хватает широты взгляда. Ты часто руководствуешься правилом «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь», и это верно, – ткнул пальцем перед собой Фома Фомич. – Но ты когда гонишься за одним из зайцев, порой напрочь забываешь о втором, и это твоя ошибка. В нашем с тобой сыскном ремесле нужно за одним зайцем гнаться, о другом помнить и не забывать, что зайцев этих еще тьма…

– Ну так-то и головы не хватит! – проговорил Кочкин.

– Хватит, нужно в это верить, человеческий ум – штука бесконечная.

– Что, и у дурака тоже? – с сомнением в голосе спросил чиновник особых поручений.

– И у дурака тоже, – кивнул начальник сыскной. – У него в голове всякого еще поболее, чем у нас с тобой, просто это все не систематизировано, свалено в одну кучу. Дураки, открою тебе большую тайну, они памятливые. Их слабостью является то, что они не запоминают, где сор, а где жемчужина. Но мы-то с тобой соображаем… Вот ты меня спрашивал, а какая нам разница, что там в лавке покупает кухарка, было?

– Было!

– И вот смотри, что последний раз она купила в лавке Пажитникова, дорогая лавка, заметь! Сыр чеддер, два фунта, по сорока копеек фунт. Ветчина пармская, три фунта по тридцать пять копеек. Вино «Массандра», две бутылки по рубль двадцать пять копеек… – Фон Шпинне поднял глаза от листка и глянул на своего помощника. – Вижу, тебя это не удивляет?

– Ну а что, купила и купила, нам-то какая разница?

– Как какая разница? – взвился Фома Фомич, бросил листок на кипу других бумаг, вскочил и, выйдя из-за стола, сел рядом с Кочкиным. – У тебя разве не возникает вопрос: для кого она это все купила?

– Для себя, – с нерешительностью в голосе сказал Меркурий.

– Для себя? – Начальник сыскной откинулся на спинку дивана и закрыл лицо обеими ладонями.

– Ну… – начал Кочкин, но запнулся, принялся чесать подбородок, глаза его прыгали из стороны в сторону, он не знал, что сказать, вернее, хотел предположить, но боялся снова ошибиться.

– Ты не спеши, ты подумай! – опустил руки начальник и с надеждой заглянул в глаза своему помощнику.

– Но в доме же никого нет, вдова полицмейстера уехала к родственникам…

– А откуда мы знаем, что она уехала?

– От кухарки… – ни на секунду не задумываясь, ответил Кочкин.

– И мы сразу же ей поверили, – вытянув шею, кивнул фон Шпинне.

– А зачем ей врать? – непонимающе поджал губы чиновник особых поручений.

– Может быть, ее кто-то об этом попросил, – стал намекать Фома Фомич, – или приказал…

– Кто? – воскликнул Меркурий. – Кто ей мог приказать, если в доме никого нет?

Начальник сыскной молчал, ожидающе глядя на своего помощника – что тот скажет на его слова, давал время подумать.

– Погодите-погодите… – Кочкин опустил взгляд и тут же поднял его. – Вы хотите сказать, что вдова полицмейстера никуда не уезжала? Что она дома?

– С соображалкой у тебя все нормально, со скоростью неладно, – заметил фон Шпинне. – Да, именно это я тебе и пытаюсь сказать – вдова полицмейстера никуда не уезжала, она, скорее всего, сидит дома, просто никуда не выходит, прячется. Остается понять, почему она прячется и, главное, от кого? И вот я тебе должен сказать, что в коляске с полицмейстером в тот вечер, когда Свищ заехал за электромехаником, сидела его жена. Утверждать я этого пока не могу, но… – начальник сыскной не договорил, потому что в этот момент в дверь его кабинета постучали. – Войдите! – развернулся он к входу.

В кабинет боком протиснулся дежурный, лицо его было напуганным сильнее обычного. Руки дрожали, на лбу выступила испарина. Произошло нечто из ряда вон выходящее. Кочкин насторожился. Начальник сыскной молча поднялся с дивана и пересел на свое рабочее место.

– Что? – бросил уже оттуда.

– К вам губернатор, – проговорил дежурный шепотом, стало быть, его превосходительство уже стоял за дверью. Лицо у дежурного было каким-то особенно ошеломленным, и вскорости выяснилось – почему.

– Что же ты, братец, таких людей нельзя держать в коридоре – проси! – непривычно громко для себя воскликнул фон Шпинне.