Полковник Трауэршван велел Зинковскому доставить братьев и их кота в жандармское управление, а сам решил узнать у портье, не передавал ли кто карусельщикам какой-нибудь записки? Конечно, Александр Генрихович точно не мог сказать, была ли вообще записка, но Человековы, увидев его писульку, повели себя странно, в одно и то же время и напугались, и были удивлены, как люди, которые сделали все, чтобы что-то скрыть. Волнение читалось на их лицах, несмотря даже на попытки спрятаться за улыбками.

Портье после вопроса жандармского полковника долго думал, пучил круглые, как у филина, глаза, чесал затылок, а потом ответил, но не очень убедительно:

– Нет, ваше высокоблагородие, не передавали, но, может, это было до меня, может, сменщик что знает, вы бы с ним поговорили… – Придверник глядел на полковника подобострастно, однако с некоторой долей ехидства, но оно, ехидство, было направлено не на Трауэршвана, как можно было подумать, а на сменщика. Портье уже представил его лицо, когда к нему домой заявятся шумные и наглые жандармы, как он следующим днем будет тут, размахивая руками и округляя глаза, рассказывать всем, что намедни его чуть было не арестовали, уже и кандалы хотели надеть, но, слава богу, разобрались, что он ни в чем не виноват.

– А через тебя, значит, никто ничего? – Жандармский полковник смотрел на лицо портье испытывающим, едким, как серная кислота, взглядом, точно хотел доглядеться до правды. Но с лицами прислуги, как успел за время своей службы понять Трауэршван, не все так просто. Даже если они говорят чистейшую правду, часто остаются сомнения, а в некоторых случаях даже убежденность, что тебе врут. Так было и с портье. Ему бы в морду, а потом еще раз, для закрепления, но не за что, в прежние времена-то можно было, конечно, с оглядкой, а теперь – нет.

Александр Генрихович велел портье записать адрес сменщика, прочел вслух, переспросил, все ли точно, на что получил заверения в полном соответствии.

Трауэршван спрятал записку в карман кителя и под вздохи облегчения гостиничной прислуги покинул «Хомяка Ивановича». Он даже не думал навещать сменщика портье, это все потом, пошлет кого-нибудь… Его ждало главное – допрос Человековых. Правда, он всегда избегал слова «допрос», именуя его «беседой». В управлении даже комната специальная была, называлась «беседка», правда, нижние чины именовали ее не иначе как «пыточная». Но это для смеха! Какие пытки, ведь они у нас запрещены еще, чтобы не соврать, с 1774 года. Морду набить, бока помять, потоптаться там по какому-нибудь слишком упрямому злодею, который, что ты с ним ни делай, сознаваться не хочет, это пожалуйста, это мы за милую душу, а вот чтобы пытать людей? Боже упаси…

Трауэршван явился в жандармское управление в приподнятом настроении. Пока ехал в пролетке, все думал, как допрашивать, то бишь беседовать, с братьями. Привести их обоих или по одному? Подумав, Александр Генрихович решил беседовать с ними по одному. Так будет проще и у братьев не будет возможности переглядываться, а то, может быть, у них, как у государственных преступников, вообще имеется тайный язык жестов. Полковник слышал о таком, правда, до конца не верил.

В управлении начальника встретил Зинковский, доложил, что Человековых привезли в целости и сохранности да уже посадили в камеру. Последнее было, как счел шеф жандармов, оплошностью, не стоило их сразу в камеру, чтобы они заранее не поняли, зачем их привезли в жандармерию. На вопрос Трауэршвана, а где находится кот Человековых, Зинковский слегка замешкался с ответом. Он-то думал, что начальник, когда говорил о «беседе» с котом, шутил. Но, судя по взгляду Александра Генриховича, он был как никогда серьезен.

– Так мы эта… – начал штаб-офицер и запнулся.

– Что? – Шеф жандармов поднял гладко выбритый подбородок, он всегда так делал, когда был недоволен и даже раздражен.

– Мы кота не взяли, мы… – взмах руками, оторопелость во взгляде – все указывало на недоумение. Холодные глаза начальника потеплели, сощурились, и он улыбнулся своей обычной безжизненной улыбкой.

– Хорошо, что не взяли, а то пришлось бы нам здесь ловить его по всему управлению. Это все лирика, теперь о деле. Нам нужно будет поговорить с этими близнецами, сначала с одним, а затем с другим, хотя… Со вторым, может, и не придется.

– Препроводить одного из них в беседку? – спросил, переходя на казенный тон, штаб-офицер. Александр Генрихович задумался, а потом сказал решительно:

– Нет, проводите одного из братьев в мой кабинет, я там с ним поговорю.

Зинковский, щелкнув каблуками, быстрым шагом отправился выполнять поручение начальника, а полковник проследовал к себе в кабинет.

Почему он решил говорить с братьями не в «беседке»? Трауэршван понял, что Человековы – злодеи, скорее всего опытные, с ними надо вести себя иначе, чем с прочими, тут надобна хитрость. Сидя за своим роскошным столом, шеф жандармов выработал небольшой план, которого будет придерживаться в разговоре с братьями. Прежде всего он перед ними извинится. Это, конечно, было не в правилах шефа жандармов, но ситуация того требовала. Извинится за ранний визит, за то, что они были доставлены в управление, за помещение их в камеру. Затем он ни в чем не будет их обвинять, более того, будет просить братьев о помощи, пусть вспомнят свои разговоры с полицмейстером, не было ли в этих разговорах что-нибудь странного или настораживающего, а может, Свищ делился с ними какими-нибудь опасениями? Упоминал, что кто-то ему угрожал?

В этом месте своих рассуждений Александр Генрихович остановил сам себя. «Какие угрозы! Даже если они были, то едва ли полицмейстер говорил бы о них с карусельщиками!» Однако спросить стоит, чтобы еще больше расположить братьев к себе, показать, что жандармское управление находится во мраке. Словом, братьев нужно запутать, дать понять, что в корпусе жандармов служат исключительно пусть не дураки, но люди недалекие.

Первым в кабинет шефа жандармов привели Якова. Он был спокоен, улыбчив и всем своим видом излучал невиновность. В серых, с легкой летней поволокой глазах нельзя было прочесть никакой тревоги или страха. Песочного цвета летний костюм был скроен так, чтобы скрыть недостатки человека, который привык себе ни в чем не отказывать. Светлый картуз с обтянутым тканью козырьком Яков держал в руках, но не просительно прижав его к груди, а по-офицерски, на левой согнутой руке кокардой вперед.

Это позабавило Александра Генриховича. Шеф жандармов предупредительно встал, чего раньше никогда не делал, и предложил вошедшему сесть на мягкий стул. Не успел еще один из братьев удобно разместиться, как Трауэршван уже спрашивал его:

– А вы всегда с братом одинаково одеваетесь? – В этом вопросе не было никакого скрытого подвоха, просто шеф жандармов любопытствовал.

– Да, – ответил Яков, глядя, куда бы положить картуз.

– Вот сюда, на краешек стола, – вежливо подсказал ему полковник и даже слегка отодвинул в сторону чернильный прибор.

– Это, знаете ли, еще с детства повелось, маменька наша, царствие ей небесное, любила, чтобы мы были неотличимы.

– Понимаю-понимаю, – скороговоркой произнес полковник, хотя, если быть честным, он совсем не понимал. Если бы у него имелись дети-близнецы, он бы настаивал на том, что одеваться они должны по-разному, чтобы легче было понимать, кто есть кто. – И вы, значит, с тех радостных детских лет сохранили эту привычку?

– Да! – кивнул Яков. А шеф жандармов, чуть подумав, приступил к извинениям:

– Прежде всего, Яков, как вас по батюшке?

– Иванович.

– Прежде всего, Яков Иванович, должен просить у вас прощения… – Александр Генрихович еще не договорил, как Яков перебил его удивленным восклицанием:

– Помилуйте, да за что, за что вы просите прощения? – и лицо при этом сделал ну совсем непонимающее.

– Ну как же! – шеф жандармов вскинул руки. – Ни свет ни заря ворвались к вам в номер, устроили там обыск, привезли вас в жандармское управление и поместили в камеру. Камера – это, замечу особенно, ни в какие ворота, но нижние чины… – Полковник скривился, как при зубной боли, точно упоминание подчиненных доставляет ему страдания: – Это люди особенные, за ними нужен постоянный пригляд, чуть отвернулся, а они уже решительно все делают не так…

– Но мы с братом не в претензии, – проговорил мягким голосом Яков. – И раз так вышло, простим их…

– Нет, Яков Иванович, нет, – возразил Трауэршван. – Никого я прощать не намерен! Все, решительно все, – рубящий взмах рукой, – будут наказаны и получат по заслугам. – На эти слова шефа жандармов Яков широко улыбнулся, очевидно, он догадывался, кого тот имеет в виду. – Теперь, – Трауэршван пожевал губы, – о деле. Понимаю, как это все выглядит со стороны, я имею в виду действия жандармерии, выглядит это – и прошу вас, не спорьте, – будто мы задержали террористов, но на самом деле… – Александр Генрихович понизил голос: – Все было сделано намеренно, чтобы у людей сложилось представление, что мы нашли виновных… Пусть все думают, что вы и есть преступники!

– Но зачем? – воскликнул Яков, округляя глаза.

– Чтобы сбить с толку злодеев настоящих, тех, кто убил полицмейстера и, как нам стало известно буквально вчера поздно вечером, замышлял убить вас! – Трауэршван проговорил эти слова хоть и с нажимом, но мягко, чуть подавшись вперед, – движение всегда придает беседе доверительность.

– Зачем кому-то нас убивать? – На лице близнеца отразилось удивление.

– А зачем они убили полицмейстера? – вопросом на вопрос ответил полковник.

– Я не знаю, – тихо проговорил Яков. – Может быть, это сделали его давние враги или какие-нибудь недоброжелатели…

Белесые брови шефа жандармов взлетели до середины лба.

– А вы знаете, Яков Иванович, мне нравится, как вы их назвали! И с этого мгновения, – он коснулся пальцем стола, – я только так и буду именовать всяких злодеев, террористов, бомбистов, головорезов и прочих государственных преступников. Недоброжелатели – звучит как музыка. Но, впрочем, мы отвлеклись. Чтобы нам поймать этих… – Шеф жандармов сделал паузу и со смехом продолжил: – Этих недоброжелателей, нам понадобится ваша помощь.

– Мы в полном вашем распоряжении, – не очень решительно заявил Яков и через мгновение спросил: – А что от нас потребуется?

– Да, собственно, ничего особенно, – проговорил Александр Генрихович. – Сущий пустяк! Чтобы весь этот наш замысел осуществился, мы должны соблюсти достоверность…

– Это как? – слегка насторожился Яков, но продолжал улыбаться.

– Достоверность эта, не буду вас обманывать, сопряжена с определенными неудобствами.

– И что это за неудобства? – Улыбка на лице Якова стала понемногу тускнеть.

– Ну… – Александр Генрихович пригладил волосы на голове сначала левой рукой, затем правой, подумал, глядя в сторону. – Чтобы ни у кого не возникло никаких сомнений, вам придется – это, конечно, мера вынужденная, я сам от этого не в восторге, – посидеть у нас в камере, вернее в разных камерах…

Лицо Якова окончательно утратило улыбчивость, сначала побледнело, а потом стало краснеть, краска заполнила лоб, а затем спустилась на лицо, на щеки, на упитанный подбородок и лишь потом на шею. Шеф жандармов продолжал говорить о достоверности:

– И, опять же для того, чтобы самые сомневающиеся поверили, кормить вас будут из общего котла…

– А это что значит? – упавшим голосом спросил Яков, и по глазам его было видно, что ему совсем не хочется знать ответ.

– Это значит, что вы будете питаться тем же, что едят другие заключенные…

– Но…

– Я же говорю – определенные неудобства.

– Но кто узнает, чем мы тут питаемся? Ведь можно будет заказывать обеды, например, у Дудина…

– Никак невозможно! – довольно резко проговорил Александр Генрихович.

– Но почему? – сделал удивленное лицо Яков, его непонимание было искренним.

– Потому что если вам будут приносить обеды из трактира Дудина, то об этом вскоре узнают все! – Яков Иванович хотел что-то возразить на эти слова, но шеф жандармов остановил его жестом. – Вы думаете, раз мы находимся в управлении, то у злодеев здесь нет ни глаз, ни ушей. Я, например, за это не могу поручиться. Мне неприятно об этом говорить, но я вынужден: в жандармском управлении, – Трауэршван сделал круговое движение пальцами, – могут служить люди, которые за вознаграждение готовы сообщить злодеям, что у нас здесь содержатся братья Человековы, но не на общих основаниях. Деньги – сила такая. И что тогда? – спросил и вопросительно уставился на Якова шеф жандармов. – Молчите, так я вам скажу: тогда весь наш с вами маскарад пойдет псу под хвост. И чего мы после этого добьемся? Ничего! И злодеев не поймаем, и вас подвергнем опасности. Поэтому вам с братом придется потерпеть. Поверьте, я тоже этого не хочу.

– И сколько терпеть? – спросил смирившимся голосом близнец.

– Думаю, что всего лишь несколько дней, ну, самое большее – неделя.