Лишь только жандармы переступили порог гостиничного номера, то сразу же были ошарашены необычной для этой ранней поры картиной. Братья одетые, умытые и причесанные, сидели рядышком на кривоногом ореховом диване под шелковой обивкой и во все зубы улыбались непрошеным визитерам. Это было настолько неприятно, что жандармы, включая самого Трауэршвана, какое-то время стояли и молча созерцали эту немую мизансцену. Из оцепенения их вывел один из братьев, он вскочил на ноги и широко, точно балаганный петрушка, раскинув руки, почти прокричал:
– Добро пожаловать, гости дорогие!
Это прозвучало настолько издевательски, настолько оскорбительно, что шеф жандармов буквально задохнулся от злобы. Он, скажем честно, такого не ожидал. Лицо его, почти всегда благородно бледное, покраснело, щеки набрякли, сами собой сжались кулаки. Внутри Александра Генриховича теснились ругательства, много ругательств, они распирали ему грудь и давили на сердце. Но ругаться было нельзя ни в коем случае, ругаться – это значит проявлять слабость. Нет, он не доставит подобного удовольствия этим двум пухлотелым фиглярам. Он будет спокоен, взвешен и даже слегка ироничен. Он будет как тот жандармский офицер, которого Саша видел, будучи гимназистом.
Полковник сделал несколько глубоких вдохов и тихим голосом спросил, растягивая тонкие губы в улыбку:
– А отчего вы, господа хорошие, не спите в такую рань?
Этот вопрос был не менее издевательским, чем приветствие одного из близнецов. Действительно! Вламываются в номер спозаранку, а потом еще спрашивают, почему его обитатели не спят.
– Так гостей ждали! – ответил тот из братьев, что приветствовал их. – Негоже, подумали мы с Ростиславом, – он указал на того, кто продолжал сидеть на диване, – встречать в одном исподнем. Неуважительно. Мы люди хоть и простые, но законы гостеприимства знаем и чтим.
– А откуда вы узнали, что у вас будут гости? – Натянутая улыбка не сходила с лица полковника. Это был сверхуместный вопрос.
– Откуда? – На этот раз заговорил второй брат, он встал с дивана, испросил разрешения выйти в другую комнату и вскоре вернулся оттуда, неся на руках черного как сажа кота. – Вот он и подсказал…
– Каким образом? – с раздражением спросил Трауэршван, его рыжие подкрученные усы дрожали.
– Вчера весь вечер сидел у двери и умывался…
– И что? – Полковник смотрел то на одного брата, то на другого, а то и вовсе на черного кота. Он не понимал.
Ростислав опустил кота на пол, и тот сразу же убежал куда-то за шторы.
– Всякий русский человек знает, что если кот или кошка накануне умывается, то жди гостей, это примета верная, ведь так, Яков? – Другой брат на эти слова кивнул. Более того, и это очень не понравилось Александру Генриховичу, закивали все жандармы, включая Зинковского.
Трауэршван не стал призывать к порядку своих подчиненных, не время было преподавать им основы дисциплины, все потом. Он лихорадочно думал: «Что же это получается, тщательно подготовленная операция потерпела крах из-за какого-то кота? Ну это же чушь! Карусельщики издеваются и даже не стараются скрыть этого. И делают они это в присутствии подчиненных, и если нижние чины, скорее всего, не поняли этого, то Зинковский точно все понял. Вон как смотрит, лицо угрюмое, а глаза смеются!» Но не так прост был шеф жандармов: чтобы сбить его с толку, нужно было постараться.
– И вы, уважаемые… – он подступил к братьям, которые стояли рядом, совсем неотличимые друг от друга, и продолжали язвительно улыбаться, по крайней мере, так казалось полковнику, – всякий раз, как ваш кот умывается, встаете спозаранку, одеваетесь и ждете гостей?
– Нет! – сказал Яков. – Конечно же, нет!
Ростислав подтвердил кивком.
– Отчего же вы так поступили именно в этот раз? – Александр Генрихович спрашивал тихо, но твердо.
– Да дело в том, – стал объяснять Яков, – что наш кот никогда до вчерашнего вечера не умывался.
– Никогда? – с недоверием в голосе переспросил Трауэршван.
– Никогда! – разом проговорили братья, а продолжил все тот же Яков:
– К нам ведь гости не ходят, вот и кот не умывается, а тут вдруг сел и давай морду натирать, да с такой тщательностью, будто бы сам царь к нам собирается пожаловать. Ну, мы и поняли, что будут гости, и гости важные. Не ошиблись, выходит.
– А почему так рано встали? – допытывался шеф жандармов.
– Так мы ведь еще по Евангелию знаем, что жених может прийти в любой час и главное это время не проспать. А если отложить все шутки, то мы всегда рано встаем!
«Это что же, они меня женихом называют? – зло подумал Александр Генрихович, пропустив вторую часть фразы мимо ушей. – Ну-ну, будет вам и жених и невеста…»
Трауэршван не верил во все эти приметы, он знал наверняка – братьев кто-то предупредил! Но кто? Полковник скосил глаза на Зинковского. Он по опыту знал, что в деле политического сыска доверять никому нельзя. Однако если подозревать штаб-офицера, то возникает резонный вопрос: зачем ему предупреждать Человековых, в чем выгода? Может быть, братья ему заплатили? Если так, то когда, когда он смог с ними сговориться? Не было у штаб-офицера такой возможности…
В итоге Трауэршван решил, что нечего разводить тары-бары, братьев необходимо препроводить в жандармское управление, а там они все расскажут: и кто их предупредил, и зачем они убили полицмейстера.
В том, что это они причастны к смерти Свища, у шефа жандармов не было никаких сомнений. Правда, чтобы задержать и препроводить Человековых в управление, нужен был хоть какой-то формальный повод, а его не было. Трауэршван пошел на хитрость, велел своим подчиненным проводить обыск в номере братьев, а сам спустился в вестибюль, попросил у портье бумагу и перо. После чего, устроившись за небольшим гостевым столиком у дивана, на котором еще недавно спал швейцар, написал несколько строк. Чтобы не выдать себя, писал коряво. Записка была следующего содержания:
«Завтра рано утром ждите гостей. Друг».
Затем Трауэршван подождал, пока чернила просохнут, для этого даже слегка потряс листком в воздухе, затем сложил его вчетверо и сунул в карман мундира. Человековы, даже сами не подозревая этого, своим ранним пробуждением сыграли шефу жандармов на руку.
Когда вернулся в номер, там уже был настоящий кавардак, жандармы не столько что-то искали, сколько переворачивали все с ног на голову, но это и хорошо – проще будет незаметно подбросить записку, а потом неожиданно ее найти. Что Трауэршван и сделал. «Обнаружив» листок с наводкой, развернул его, прочел громко, как того и требовала ситуация, выразил удивление. Затем передал листок Зинковскому, тот тоже прочел, но его удивление было настоящим. Александр Генрихович попросил своего штаб-офицера вернуть записку и подступил с ней к братьям.
– Так у вас не просто кот, а кот ученый! – Он показал записку сначала одному брату, подержал ее у него перед глазами, подождал, пока тот прочтет, затем другому.
Человековы были удивлены и даже озадачены, однако все это пытались прятать за широкими улыбками, лишь один раз непонимающе переглянувшись. Полковнику этого было достаточно.
– Насколько я понимаю, вы видите эту записку впервые? – Братья, не снимая с лиц улыбок, кивнули. А Трауэршван, ухмыльнувшись, продолжил: – Конечно, ведь она предназначалась не вам, а вашему коту. Хоть он и ученый, но проявил неосмотрительность, ему бы после прочтения записку уничтожить, сжечь или разорвать в мелкие клочья, а он не додумался, вот и вышел такой просак.
Братьям, судя по всему, было вовсе не до смеха, но они держались. Трауэршван продолжал:
– Мне придется арестовать вашего кота и доставить в жандармское управление для допроса, ну а вы, поскольку кот принадлежит вам, поедете с нами, мы его будем допрашивать в вашем присутствии… – Александр Генрихович издевался, по своему характеру он был латентным реваншистом, старался никому и никогда ничего не спускать – ни обид, ни оскорблений, а унижений так и подавно. Они еще не знают, эти братья, с кем связались.
Обыск продолжался, но его результаты были Трауэршвану неинтересны, он понимал, что такие ловкие ребята, какими ему представлялись Человековы, вряд ли хранили у себя что-нибудь незаконное.
Конечно же, братьев предупредили, он не знал как, возможно и запиской, от которой они уже избавились, поэтому для них, хоть они это тщательно скрывают, было удивительно увидеть записку, которую написал Трауэршван. Полковник молча наблюдал за действиями жандармов, как те по несколько раз осматривали одно и то же, украдкой поглядывал на Человековых, внутренне злорадствуя.
В этом ожидании он размышлял: «Если я прав и их предупредили запиской, то, возможно, записку принесли сюда, в гостиницу, значит, портье должен что-то знать. Почему же он ничего не сказал? Может быть, в тот момент в отеле работал сменщик, а возможно, он в сговоре с близнецами». Сговор полковнику нравился больше, ведь это значило, что у государственных преступников Человековых очень разветвленная сеть сообщников. Александру Генриховичу представились внутренности большой террористической организации, похожей на машину – с маслянистыми шестернями, тягами, приводными ремнями, винтиками и болтиками, в работу и обслуживание которой вовлечена масса людей. По телу прошла мелкая предпраздничная дрожь, ведь если – а вернее когда – он всех разоблачит, это будет для него настоящее торжество. Кто бы мог подумать, что в каком-то заштатном городе может проявить себя подобный террористический монстр.
Что еще вынес шеф жандармов из этого обыска? Дело в том, что Александр Генрихович постоянно чему-то учился, вот и в тот момент он понял, что писать записку, вот так, как он сделал, в спешке, на глазах портье, а может, и швейцар все видел, глядя в какую-нибудь щель между шторами, это совсем, совсем нехорошо. Стало быть, думал шеф жандармов, нужно будет делать следующим образом… Нужно подобные записки писать заранее, еще в управлении, на разные случаи и носить их при себе, по крайней мере, когда он отправится кого-то арестовывать и проводить обыск. Так он и сделает, найдет свободную минутку, сядет и все напишет, а лучше поручит Зинковскому, у него почерк такой, что специально портить не надо, все уже испорчено.