Тем временем в жандармском управлении расследование летело на всех парах, как литерный поезд, без остановок и даже без замедления хода на крупных станциях. Полковник Трауэршван, не обращая внимания на мелкие, как ему казалось, нестыковки, торил свою расследовательскую дорогу. Он был уверен, что начинать надо не с мелких сошек, за которыми гоняться – только ноги сбивать, а взять и сразу же без лишних слов рубить террористическому змею голову. А головой, Александр Генрихович был в этом уверен, являлись братья Человековы, они, именно они и есть мозг всего злодейского.
Из всех процессуальных действий, находящихся в распоряжении жандармского управления, Александру Генриховичу пуще всего нравились аресты. Ему почему-то казалось, что аресты похожи на боевые действия. Он никогда не принимал участия в войнах, но был уверен, что сходство есть, да что там сходство, арест и есть боевые действия. Те же чувства, тот же восторг кровавого боя. Именно аресты добавляли жизни Трауэршвана остринку, которой не было в кабинетной работе. Даже после того как необходимость самому присутствовать на арестах отпала, жандармский полковник все равно принимал в них самое деятельное участие. И поскольку аресты случались нечасто, он ждал их, как праздника, как истинный верующий ждет окончания Великого поста.
– Лучшее время для ареста – это раннее утро, – учил молодого Трауэршвана его первый жандармский начальник Горохов. Он был поэтом, хоть и не подозревал в себе этого. – Заря только-только занимается, тишина, покой, нега, все безмятежно спят, уткнувшись в горячие подушки. В это время люди беззащитны, ну вот как новорожденные. Потому-то и смерть чаще всего приходит к человеку на рассвете.
Александр Генрихович был полностью согласен с Гороховым, но в процессе своей службы внес в аресты некоторые коррективы и усовершенствования. Он считал, что стук в дверь, вопросы, кто пришел да зачем, просьбы – подождите, я не одет или не одета, – это все лишнее. За то время, пока идут эти переговоры через запертую дверь, подозреваемый может многое сделать: с кем-то из домашних переброситься несколькими словами, попросить их кого-то предупредить, что-то спрятать, а то и того хуже – что-то сжечь, например прокламацию. И зачем же ему давать в руки такие возможности? Поэтому первым правилом у жандармского полковника было: никаких стуков, дверь следовало без разговоров выносить с грохотом и треском, пусть будет настоящее ошеломление, останется у злодея время только на страх да на стыд. Ведь второе правило велело жандармам не позволять арестуемому одеваться, пусть будет в одном исподнем, пусть испытывает срам за свой вид и думает только об этом. И непрестанно нужно кому-то из жандармов, нижнему чину, громко говорить: «Как у вас здесь грязно, как не убрано, какой запах несвежий, вы что же это – ночные горшки с прошлой недели не выносили?»
У Александра Генриховича было еще и третье правило. Жандармы иногда должны были велеть злодею надеть не свою привычную одежду, а ими принесенную: опорки и тюремный вонючий халат. Да еще все это было обязательно влажным, ведь ничто так не угнетает человека, как мокрая одежда и обувь.
Арестовывать братьев Человековых жандармы под предводительством полковника Трауэршвана и его штаб-офицера Зинковского отправились на рассвете, выполняя все требования негласной инструкции. Братья квартировали в одном из номеров гостиницы «Хомяк Иванович». Жандармы захватили с собой две пары опорок и два халата, от которых разило такой тугой, валящей с ног вонью, что жандарм, которому дали это важнейшее поручение, нес их на вытянутых руках, и лицо его ежесекундно кривило омерзение. Александр Генрихович уже предвкушал тот самый момент, когда дверь падет и они всей гурьбой ворвутся в дорогой номер с револьверами и обнаженными саблями, вытащат этих братьев из постелей, заставят дрожать, может быть, визжать, а может быть, и плакать, стоя на коленях.
Подошли тихо из переулка, огни у входа в гостиницу были погашены, дверь оказалась не на запоре. Открыли ее так, чтобы можно было просунуть руку, это позволило одному из жандармов изловчиться и придержать дверной колокольчик. Швейцар, снявши ливрею, спал на атласном диване прямо у двери, а портье – за стойкой на кушетке. Все было мирно и покойно, только швейцар негромко похрапывал.
Сначала разбудили швейцара, предварительно зажав ему рот рукой. Глядя в его полные ужаса глаза, Зинковский приложил палец к своим губам. Швейцар кивнул. Руку убрали. Объяснили, что и кто, разбудили портье.
– В каком нумере у тебя карусельщики проживают? – спросил у перепуганного спросонья приказчика Трауэршван.
– В двадцать восьмом, в шелковом, – вытирая рот тыльной стороной руки, ответил приказчик.
– Они у себя?
– У себя, где же им еще быть в такую рань…
– Хорошо! – кивнул шеф жандармов. – А скажи мне, братец, к братьям кто-нибудь приходил?
– Когда?
– Да хоть когда, – прошипел Александр Генрихович.
– Нет, к ним никто не ходит. – Портье уже стал приходить в себя, понял, что лично ему никакой угрозы от жандармов нет, и про себя порадовался этому обстоятельству.
– Хорошо-хорошо… Ты вот что, – полковник замолчал, окинул взглядом фойе гостиницы, затем поглядел на Зинковского, на молчаливых жандармов, стоящих в ожидании, потом перевел взгляд снова на портье. – В двадцать восьмом номере, говоришь… – Приказчик кивнул. – Может статься так, что мы там дверь сломаем…
– Зачем? – Удивление прямо брызнуло из глаз портье, он вскочил с кушетки, звонко ударив босыми ступнями в пол.
– Так нам к ним в номер попасть надо, – стал объяснять полковник. – А как мы это сделаем, если дверь заперта?
– Постучите, они вам и откроют. – Удивления в глазах приказчика стало меньше, но полностью оно не ушло.
– Постучать – это, конечно, выход, – едва заметно улыбаясь, согласился шеф жандармов. – Но мы не хотим их будить…
– Ну вы же, когда дверь сломаете, все равно их разбудите… – мягко возражал портье, ему ох как не хотелось, чтобы ломали дверь, да к тому же такую богатую, как в шелковом номере. Жандармам-то что, какой с них спрос? Они сломали и пошли к себе, а ему потом отдувайся перед хозяином, объясняй, а то и вовсе денежки за починку платить придется…
Полковнику Трауэршвану была понятна печаль приказчика, но нарушить свои же правила он не мог. Видя, что поломки дверей не избежать, портье еще раз попытался переубедить шефа жандармов:
– А если эта…
– Что? – улыбнулся тонкими бледными губами Трауэршван, он был уже готов отклонить любое его предложение.
– Если ключом открыть? Вы их и не разбудите, и войдете тихо, а потом как гаркнете у кого-нибудь из двоих над самым ухом! Это будет пострашнее!
– А что? – почесывая пальцем правую скулу, задумался Александр Генрихович. – Идея! У тебя и ключи есть?
– Конечно! – кивнул портье. – Такое правило! У каждого номера есть запасной ключ, называется он – дубликат. На всякий случай держим, мало ли что с постояльцем, удар хватит, например, а он заперся и никак в комнату не попасть. Но мы, сказать по правде, никогда дубликатами не пользовались.
Трауэршван сразу же согласился с предложением приказчика, но пока только в мыслях, сначала ему для вида нужно было подумать, походить, скрипя сапогами, вдоль стойки и только после этого сказать:
– Хорошо, так и сделаем, давай ключ.
Забегая несколько вперед, скажем, что в то раннее утро удача была не на стороне жандармов, и из всего того, что им приписывала инструкция, они ничего сделать не смогли.
Портье привел их на второй этаж, шепотом указывая, куда сворачивать, куда ступать, чтобы не скрипели половицы.
– Открывай, – тихо приказал ему Трауэршван, когда они оказались у номера двадцать восемь и были оголены сабли да вынуты из кобур наганы. Портье аккуратно отодвинул ключевину и вставил ключ в замочную скважину, попытался его провернуть, но ключ не двигался. Приказчик сделал несколько попыток, все безрезультатно.
– Может быть, ключ не тот? – тихим голосом предположил Зинковский.
– Ну как не тот? – сдержанно возмутился портье и показал штаб-офицеру висящую на ключе бирку, на которой была выведена цифра 28. Потом он принялся крутить ключ в другую сторону, и тот, поддавшись, провернулся. – Не заперто у них, – сказал, поясняя, приказчик. Зинковский сразу же накрыл руку портье своей и оттеснил от двери.
– Они никогда не запирают дверь? – приблизившись почти к самому уху приказчика, спросил Трауэршван.
Тот задумался, поводил из стороны в сторону рукой с ключом.
– Я не знаю, никогда не случалось к ним в такой час ходить. Может быть, запираются, а может быть, и нет!
После этого открытия кривая настроения полковника Трауэршвана пошла вниз, да и жандармы с оголенными саблями тоже опустили руки. Они стояли вдоль стены и ждали приказа. Почему-то всем казалось, что шеф жандармов отменит вторжение в номер. Но не таков был Александр Генрихович. Он решил, что если с выламыванием двери у них ничего не вышло, то с ранней побудкой Человековых все получится. Нужно только тихо войти и так же тихо пробраться к кроватям братьев.
– Дверь скрипит? – спросил он у портье.
– Нет! Мы за этим следим, петли смазываем постоянно. Может быть, в каких других номерах скрипят, а в шелковых – точно нет.
– Хорошо! – кивнул Трауэршван и велел портье возвращаться на свое рабочее место, мол, мы теперь здесь сами. После того как приказчик ушел, полковник жестом велел жандармам заходить.
В номере их всех ждала еще одна неприятная неожиданность.