Кочкин тотчас же после беседы с Фомой Фомичом отправился на улицу Погорельскую. Вернее, то была не улица, а переулок, о чем Кочкину сказал полицейский кучер Прохор. Там, в доходном доме вдовы Барышовой, и снимал комнату электромеханик Суматохин.

Двухэтажный, под вальмовой крышей, каменный доходный дом оказался на удивление опрятным и ухоженным. Чувствовалась забота и хозяйская рука. Стены были выкрашены в серовато-голубой цвет, именуемый в ту пору диким. У дома с левой стороны был разбит небольшой липовый палисадник за низеньким штакетным забором. Сквозь чистые стекла восьми выходящих на улицу окон виднелись набивные ситцевые занавески с веселым цветочным рисунком. От дома так и веяло уютом и умиротворением.

Однако полицейский опыт подсказывал Меркурию, что это могло быть только видимостью, а на самом деле за ситцевыми занавесками бурлили и булькали страсти. Но об этом, не переступив порог и не поговорив с жильцами, не узнаешь.

У Меркурия не было возможности переодеться, и поэтому на переулок Погорельский он явился в той же светло-голубой подпоясанной косоворотке. Он совсем не походил на полицейского, но это и было ему нужно. Всем известно, что наш человек не любит полицию, старается ее по возможности избегать. Там, где на углу стоит мордатый городовой, – ускорять шаг, переходить на другую лежневку, в сторону стража порядка не глядеть, а то еще, чего доброго, привяжется с расспросами да с проверками.

Это всяк знает, знал это и Кочкин.

Однако справедливости ради нужно сказать, что полицию не любят не только в России, ее не любят везде, хоть в Германии, хоть в той же Франции или каком-нибудь, не к ночи будет сказано, Лихтенштейне. Полиция – это как тихо и мирно лежащая на лавке плеть, безобидная и совсем не страшная. А вот спроси хоть у кого, любит он плеть? Что ответит? То-то. Так вот и полиция, ее не нужно любить, ее нужно бояться и знать, пока ты себя ведешь, как того требует закон, то и плеть к тебе безразлична, а вот стоит закон нарушить, тогда да, тогда не обессудь.

Не все эту мудрость понимают и не все ей следуют. Поэтому люди наши, если они не ябедники и не сутяжники, откровенничать с полицейскими не хотят, что создает для правоохранителей определенные трудности. Однако чиновник особых поручений Меркурий Фролыч Кочкин – умел он эти трудности обходить.

Кочкин знал, что, как и в каком виде говорить свидетелю. Еще в молодости он задался вопросом: если наш человек не любит полицию, то что или, вернее, кого он любит? Ответ нашелся быстро. Наш человек любит несчастных, угнетенных, гонимых, преследуемых и притесняемых. И эту любовь нужно использовать. Появилась у Меркурия целая стратегия общения со свидетелем.

Прежде всего, не нужно противопоставлять себя ему, необходимо с первых же слов перейти на сторону свидетеля. Не пытаться объехать его на кривой кобыле, а сразу же заявить, что я, мол, из полиции, но лицо при этом сделать страдательное, как у мучеников на иконе «Страшный суд». Дальше сказать, что сам я, дескать, ничего супротив не имею и никогда бы сюда, вот по этому адресу, не пришел, но… И после этого «но» рассказать опрашиваемому нелегкую историю своей жизни. Вроде: «Человек я маленький, классного чина не имею, будет ли он у меня когда-нибудь – под большим сомнением. И поскольку я никто, то каждый, кто сидит повыше на административном насесте, старается меня попрать, унизить, пригнуть к земле и свалить на меня всю работу. Вот поэтому и приходится ходить да по приказу начальства у людей всякое выпытывать. А начальники… да вы сами знаете».

И вот тут Кочкин попадал в цель. У нашего простого человека есть мнение, что начальники пребывают в постоянной, никогда не прекращающейся праздности и по этой причине мучимы нескончаемой, обезвоживающей скукой. И вот от скуки этой они подчиненных своих заставляют выполнять всякую пустую работу, от которой никому ни холодно ни жарко.

После этих рассказов свидетель, в особенности женщина, начинает смотреть на маленького, несчастного полицейского с жалостью и состраданием. Бывали даже случаи, что гладили его по голове, утешали, говорили, мол, не отчаивайся, все еще поменяется, после чего норовили чаем напоить, калачом угостить, а то и пирогами, да в ответ про свою жизнь рассказать. Кочкин знал, что в такой момент надо не чураться, а с интересом слушать, задавать вопросы, сокрушаться от несправедливости происходящего.

Чиновнику особых поручений, надо сказать, повезло. Хозяйка доходного дома на улице Погорельской Барышова Мария Елисеевна оказалась женщиной, измученной в ожидании этих самых вопросов. Меркурию даже не пришлось рассказывать ей про свою несчастную судьбину. Как только она услышала от Кочкина, кто он и зачем пожаловал, так прямо ухватила его за руки и буквально потащила к себе в комнату.

Жилище Барышовой выглядело, как и весь дом, опрятным и ухоженным. Все было в наличии: занавесочки с вышивкой ришелье, плюшевые коврики, литографии с видами беседок и сценами охоты на зайцев, букет сухого бессмертника в майоликовой вазе, стоящей в самом центре покрытого зеленой скатертью стола. Пахло воском, конопляным маслом и сгорающим лампадным фитильком. В правом углу, как водится, висела большая киотная икона с ликом Спасителя, который был виден только отчасти, половина образа скрывалась за стекольным бликом.

Мария Елисеевна была женщиной пусть еще и достаточно молодой, но дородной. Круглолицая, краснощекая и веселая, может быть, даже хохотушка. Росту среднего. В тот день она была в коричневом муслиновом платье, без моды, но с отложным белым воротником, на голове сидел муслиновый с бисером повойник.

– Может быть, чаю? – спросила хозяйка, чуть подаваясь вперед, как часто делают половые в хороших трактирах. Кочкин согласился, потому как, по одному из его правил, повторимся, нельзя было ни от чего отказываться, а то еще свидетель подумает, что полицейский им гребует, и не будет до конца откровенен.

Пока Барышова хлопотала в соседней комнате, Меркурий еще раз пробежался глазами по ее жилищу.

Потом, вспомнив, о чем говорили с Фомой Фомичом, встал и подошел к большому, в три оконницы, окну. Подоконник был первозданно чист: ни пыли, никакого сору и, что самое удивительное, никаких дохлых мух. Кочкин отодвинул занавеску. Ну так и есть! Из этого окна хорошо была видна улица, как раз напротив главного входа. Значит, Барышова, скорее всего, видела пролетку, в которую в тот вечер сел Суматохин. Да, прав был Фома Фомич, именно здесь, на Погорельской улице, и находится кончик той ниточки, ухватившись за который они и распутают этот клубок.

Где-то минут через пятнадцать Мария Елисеевна подала чай. Крепко заваренный, похоже, что китайский, в большом гжельском чайнике с высоким, гордым носом. На столе также появились несколько тарелок с прикусками к чаю. Расселись. Хозяйка разлила темную, приятно пахнущую жидкость в фарфоровые бело-голубые чашки. Кочкин отхлебнул и высказал одобрение:

– Хороший у вас чай, Мария Елисеевна, да и заварки вы, похоже, не жалеете, а такой чай, насколько мне известно, удовольствие не дешевое… – Меркурий не договорил, а хозяйка уже возражающе замахала руками.

– Да мне этот чай – что хороший, что плохой – все едино. Я к нему, правду скажу, равнодушная. Это все жилец мой, Пал Андреевич…

– Суматохин? – без интереса в голосе спросил Кочкин.

– Да, он, – кивнула Барышова, – большой любитель. Сам мне этой заварки и натаскал, а я сама больше взвар люблю. Но с Пал Андреевичем пристрастилась к чаю. Вот его нет теперь, так я опять перестала его пить. А вы пришли… – хозяйка запнулась, думая, как бы ловчее сказать. – Взвар, это ведь на любителя, не все его уважают. Я вот в гостях была у одной дальней родственницы, она уже старушка совсем ветхая, вот она знает, что мне взвар нравится, налила, а я гляжу, а там червячки плавают. Она сослепу-то и не увидела. Тоже стало как-то неприятно, я-то за свой взвар уверенная, но ведь чужому человеку, – она глянула на Меркурия, как бы давая тем самым понять, кого имеет в виду, – не объяснишь про свою чистюльность. А чай он без всего и без всякого, в чае ничего такого нет…

И вот тут, по мнению чиновника особых поручений, настало время подводить свидетеля к важному.

– Так вы, значит, часто чай пили с жильцом вашим Суматохиным?

– Да почитай что каждый вечер, – не задумываясь даже на мгновение, ответила Барышова.

– А вот мне интересно… Как вы, уважаемая Мария Елисеевна, стали водить знакомство со своим жильцом? Ведь не станете же вы, женщина серьезная и положительная, распивать чаи с каждым своим жильцом?

– Боже упаси! – отмахнулась хозяйка. – Я с жильцами строгая, спуску им не даю. Бывают такие, не буду скрытничать, видят, что женщина одинокая, вдовая и давай ходы в снегу топтать, подкрадываться, а я им – нет! – После этих слов Барышова ударила основанием кулака по столу, звякнула крышка на гжельском чайнике, у Кочкина внутри тоже что-то ёкнуло. – Я баловства не потерплю, с баловством это к Шкваркиным! – И указала пальцем на окно. – У них девки добрые.

Чтобы не сбивать хозяйку, Меркурий не стал выяснять, кто такие эти Шкваркины, сколько у них там девок и в чем, собственно, заключается их доброта. Ему нужно было идти по намеченной тропинке в сторону электромеханика Суматохина.

– А Пал Андреевич, значит, был без умысла? Вел себя достойно и уважительно?

– Да! – кивнула Барышова. – Мы с ним как зазнакомились? Он в первый день, когда на постой стал, пришел ко мне за чайной заваркой. А у меня нет ничего, я только руками развела, на том бы и разговору конец, но заинтересовала меня его смешная рубашка. Вот я и спросила: «А что это у вас, мил человек, рубаха такая скоморошья?» А он как услыхал, так давай хохотом смеяться, вот остановиться не может, до слез смеется, а я что же, стою и вместе с ним хохочу! Когда отсмеялись, он мне говорит: «Нет, это не скоморошья рубашка, это…» – Хозяйка замолчала и постучала себя по лбу согнутым большим пальцем. – Дай бог памяти… А! Вспомнила!