Ситуация в городе все усложнялась – экономический упадок сказывался на всем. Вдобавок их область объединили с соседней Кустанайской, все областные учреждения закрылись, урезали бюджет города, рудник – градообразующее предприятие – приватизировали, и новые хозяева в погоне за прибылью вовсе перестали выделять деньги на городские нужды. В городе, да и во всей республике, начался массовый отъезд некоренного населения в Россию. Пустели и закрывались производства, отъезжающие за копейки продавали свои квартиры.
Но на месте разрушенного всегда вырастает что-то новое. Вот и весь Казахстан на волне перемен стал на путь возврата к национальным истокам. Во всех образовательных учреждениях обязательным стало изучение казахского языка, создавались вузы и факультеты с казахским языком обучения. Кино, радио, телевидение тоже перестроились на этот лад. Возрождалась религия, строились мечети, вновь обратились к забытым национальным ремеслам – повсюду искали мастеров, унаследовавших от отцов и дедов эти умения. Возвращались к народным национальным праздникам. Одним из таких любимых народных праздников стал наурыз – праздник прихода весны и Нового года по солнечному календарю у тюркских народов. Отмечался в дни весеннего равноденствия.
В этот праздник и семья Наргизы с Назиром не оставались в стороне. Нарядно приодевшись, шли с маленькими еще дочками на центральную площадь, где все организации города ставили юрты, воссоздавали быт и кухню кочевых казахов. Вокруг юрт ставили небольшие хозяйственные постройки, хозяева юрт одеты в национальные одежды, внутри юрты – национальные украшения. Повсюду звучит казахская музыка, домбра, на главной сцене выступают местные артисты, танцевальные и хоровые группы. Идет бойкая торговля. Жители города в приподнятом настроении фланируют от юрты к юрте, вкушая яства.
В институте спортзал стал площадкой этого праздника. Так же ставили настоящие или декоративные юрты, так же готовили национальную еду. Юрта художественно-графического факультета отличилась от всех тем, что внутри нее красовались ковры – дипломные работы студентов, возрождающих народные традиции в ткачестве. За юртой висели картины студентов с народной тематикой.
Но произошел казус. Деканат факультета, осмотрев внутреннее убранство юрты, решил, что рядом с висящими шкурами лисиц, волка и плеток не хватает ружья. Один из уважаемых старейшин факультета вызвался сбегать домой за ружьем. Но понес он ружье с полным патронташем открыто, и его на полдороге скрутила милиция, забрала в отделение: мол, кого собрался подстрелить?
На факультете произошел раздел на группы с русским и казахским языком обучения, возврат к народным традициям в ремеслах. В институте все совещания, заседания и собрания стали проводится на казахском языке: не понимаешь – учи язык. Назиру в этом было легче, благо, зная родной башкирский, он полностью понимал казахский, мог сносно говорить, правда, не без мягкого башкирского акцента. Как декан, принимая посетителей – родителей студентов, из уважения к их возрасту, не мог с ними говорить на русском, выслушивал их на казахском и отвечал на казахском.
Но все равно из-за общего экономического спада в институте становилось все хуже и хуже – сокращали количество студентов, урезали часы и штаты, объединяли кафедры, постепенно добрались и до факультетов. Вышел министерский приказ, что на факультете должно быть не менее трехсот студентов. А у них к тому времени, после всех сокращений, на факультете осталось только сто сорок человек. Поэтому факультет Назира объединили с физико-математическим, их деканат и его должность сократили. Назиру предложили занять свою прежнюю должность заведующего объединенной кафедрой живописи и рисунка, но он отказался, так как давно думал о переезде. Год он доработал в качестве преподавателя и уволился.
Все эти годы семья жила в вечной нехватке денег – зарплата, которая никак не могла угнаться за инфляцией, все время задерживалась, заказов на оформительские работы тоже не стало. Чтобы заработать на хлеб насущный, забыв про гордость и все время опасаясь встреч с коллегами из института или с бывшими студентами, Назир стал заниматься извозом на своей белой «шестерке» – уж такие настали времена. И его выручка от извоза часто была единственным источником дохода.
Каких только пассажиров тогда он не возил. И обманывали, иногда наоборот – щедро вознаграждали. Интересны были дорожные беседы с пассажирами – ведь они никого ни к чему не обязывали. В основном они сводились к одному – горечи от происшедших в стране перемен. Как-то, будто отдавая честь, резко поднял руку стоящий у обочины с военной выправкой старик с парнем помоложе. Усаживаясь рядом, старик четко скомандовал:
– До поселка Родина, земляк.
Когда по дороге проезжали мимо руин большого производства по обеспечению села техникой, он не выдержал:
– Ай-яй-яй… Какие предприятия разрушили! Сколько людей здесь работало! Ай, паразиты, ай, враги народа! Чтоб им пусто было…
Его попутчик не выдержал и запальчиво воскликнул:
– Ты, дядя, считаешь, что при коммунистах все было хорошо? Да уж натерпелись мы маразма от ваших старых генсеков – уж и два слова связать не могли к концу. Куда бы мы пришли, если б не перестройка?
– А что хорошего сейчас, дорогой мой?
– Сейчас свобода пришла – мы можем жить как хотим. Можно свое дело открывать, зарабатывать. Сколько предпринимателей загубили в советское время, а они-то были ребята с головой! Вот сейчас им дали свободу, они и построят новую жизнь.
– Ну, ну… Ты думаешь, они для вас будут стараться?
– Развернутся, построят новое вместо этих разрушенных, и начнется новая жизнь.
Старик замолчал, с грустью осматривая руины некогда шумевших и развивающихся производств. Назир и сам сожалел о происшедшем. Было время, когда отъезжающие из города переполненные служебные автобусы создавали заторы на окраинах. Рабочих не хватало, везде висели объявления – «Требуются…».
– Я служил в армии в последние годы застоя, – вмешался он в их беседу. – И там, как под лупой, были видны все огрехи состояния страны. Все было формально, условно. Везде висели плакаты, кричащие о достижениях социализма и с призывами строить коммунизм. Но никто уже в это не верил, все только посмеивались, делали вид, что верят, и жили своей жизнью. У проходной в нашу часть толпились городские девицы. Они для меня стали выражением той скукоты, которая царила везде. Их поведение было как протест против везде насаждаемой культуры чистоты, непорочности. Меня в армии агитировали в партию. Я наотрез отказался. Я видел, что там в основном двуличные карьеристы.
– Так-то оно так, сынок. Но не все были карьеристами… Это там, в верхах. А мы, простые коммунисты… Но… Да ладно… Теперь ничего не исправишь. Но запомни, сынок, пройдет лет двадцать-тридцать – попомни мое слово, нас уже не будет, и я, к сожалению, не увижу этого, – но вы с добром вспомните советское время. Несмотря на все перегибы, на ошибки правителей, у нас было одно – во главе всегда стоял человек, забота о нем. А сейчас где он – человек? Нет его! Все только делается за деньги и ради денег. Вот ты говоришь: новые люди построят новые предприятия. Да, построят. И дай бог, они будут лучше. Но они-то будут строить для себя, для своей выгоды. А народ, работающий на хозяина, будет копейки получать. Там, где большие деньги, никогда не будет справедливости. С годами все больше и больше будет разрастаться пропасть между бедными и богатыми. Сейчас еще ничего, еще держимся на старом, но это все пройдет. Вот ты, наверное, получил квартиру с работы бесплатно. А твои дети? Они будут вынуждены покупать и семь потов проливать, чтобы заплатить за жилье. А их ровесники – сынки богатеев – будут за день просаживать стоимость этой квартиры. Вот такая жизнь вас ожидает…
Все происшедшие в стране перемены коснулись и окружения Забиры. Ей во всем этом почувствовалось дыхание конца тридцатых, начало войны и их жизнь в глухих уголках Курганщины, когда они были бесправными и боялись быть уличенными. Как тогда, в тридцать седьмом, ее лишили опоры, арестовав отца, так и сейчас вся страна теряла суть своего существования. Перемены пугали, беспокоили, вводили в замешательство. То, что раньше считалось аморальным, бесстыдным, теперь откровенно лезло из всех газет, журналов и с экранов телевизоров.
Все семьи родни так или иначе пострадали от сокращений, от развала предприятий, от отсутствия перспектив. Если раньше можно было планировать будущее детей – куда пойдут учиться, где будут работать, как получат квартиры, то теперь эта неясность вводила всех в уныние. Одни, не совсем чистые на руку, быстро богатели, их терроризировали бандиты. На этом фоне обнищание других, некогда честных и бескорыстных работников, наводило ужас и неприятие. И еще – больно по всем ударил развал родного Советского Союза. Дружно до сих пор жившие казахстанцы, особенно приезжие со всех уголков Союза и считавшие себя полноправными гражданами союзной республики, почувствовали себя обделенными и преданными. Между людьми пробежал холодок, разгоняемый националистами. Больно ударило по всем введение национальной валюты и при этом потеря всех советских накоплений.
Все семьи в эти трудные времена старались держаться вместе, помогать друг другу, и только Мурат, старший брат Наргизы, так и жил своей благополучной жизнью. Вот и сейчас на своей бордово-красной «Ладе» нервно и невнимательно рулил по степной извилистой дороге с дачи в город, чертыхаясь от того, что за выходные не сделал и половины запланированных работ. Клял себя и братьев, так и не отозвавшихся на его просьбу приехать и помочь в обустройстве новой дачи. Это была уже не первая построенная им дача. Последнюю, самую лучшую и для него дорогую, да и трехкомнатную квартиру, он оставил Заре – лишь бы отвязалась, лишь бы больше не доставала своими вечными упреками.
А без дачи он не мог. Это и отдушина от работы с бесконечными механизмами, станками, запахом железных стружек, технических масел и смазок. Здесь он отдыхал и от работы, и от семьи. Да и что греха таить – это было местом, куда он мог завалиться с друзьями или встретиться с очередной пассией. Зара приезжала сюда редко, не любила копошиться в земле. Приезжала, чтобы вдохнуть свежего воздуха и позагорать на лежаке. Все здесь сажал, пропалывал, поливал и собирал урожай сам Мурат. Все заготовки, соленья, салаты закатывал тоже сам. Потому как уж очень он любил вкусно поесть, был гурманом.
С какой стороны это ему передалось? Со стороны отца – от самого богатого рода прадеда Макыша? Они были потомками Толеке, совершившего хадж. Но в Мурате с техническим образованием, с советским воспитанием, в бывшем пионере, комсомольце, а ныне в коммунисте не было и следа от религиозности предков. Разве что только страстью к щегольству он на них похож? Любил покупать и одеваться во всех случаях в дорогие и дефицитные одежды. Дом тоже обустраивал дорогой мебелью, богатыми коврами. Книжные полки в его комнате были до отказа забиты редкими книгами, собраниями, антологиями по дефицитной в то время подписке.
Внешне он был похож на Забиру. Может, тогда в его генах больше от клана Торе, от прапрадеда Жумабая – султана кустанайских земель? Да, они стремились к знаниям. Как потомки Чингисхана, умели повелевать. Вот и Мурату на работе все беспрекословно подчинялись, боялись его сурового взгляда и осуждения за неповиновение.
Закончилась пыльная грунтовая дорога, и «Лада» выехала на асфальт. Вдали завиднелся город, окруженный рыжими, коричневыми, охристо-желтыми бокситовыми отвалами. Там и сям виднелись стрелы шагающих экскаваторов, которые его выездным бригадам часто приходилось чинить. Справа за железнодорожным полотном высились корпуса его и других смежных цехов. Завтра на работу. Но с этой перестройкой, ускорением все поменялось и на работе. Не стало того железного порядка, к которому он привык. Гласность развязала языки многим бестолковым горлопанам. Поэтому и не было того прежнего настроя.
В отношениях с родными не все клеилось. Вспомнив казахскую поговорку – «Сторониться своих – стать посмешищем для чужих», Мурат хотел стать полностью своим для них, но так и не мог понять: почему его родственники так до конца, с душой и не приняли его? Давно они расстались с Зарой, которая всегда стояла между ними. Давно он стал часто заезжать к матери и сестричкам, но холод и отстраненность чувствовался в этих, уже ставших нередкими, встречах. И тогда он понял истинность и этой поговорки: «Скотина ищет свой хлев, джигит – свою родню». Вот и он стал «искать» свою родню, а она от него закрывалась…
Да, много для этого разрыва, его отстранения сделала в свое время Зара. С тех пор как не стало отца и семья осталась без кормильца, она, чтобы не отрывать от своей семьи, не помогать им, исподволь, умно и хитро начала эту черную работу. Умела она пускать в ход все женское коварство – в постели была ненасытной и страстной. Когда они еще только поженились и жили в лесу в доме отца, где все комнаты были перегорожены лишь досками и все хорошо прослушивалось, Мурат краснел и бледнел от ее вскриков и стонов, зажимал ей рот. Но Заре-эгоистке было все равно, что подумают о них домашние. Ей было хорошо, и на все окружающее наплевать. Так и вела она себя во всей их жизни. Но и оторваться от нее, прекратить это он тоже не мог. Молодым был, ненасытным.
Страстно желая этих утех сама и этим его полностью к себе привязав, видя, что и муж жаждет этих шалостей, она стала этим нагло пользоваться. Потребует чего-либо от него, а он ни в какую, и все – и нет доступа к ней, закроется, замолчит, и на все его притязания лишь крепко сомкнет свои и так тонкие губы и одарит холодным, невидящим взглядом. Куда ему деваться? И так всю жизнь. До семьи ли матери было от всего этого – лишь бы жена была довольна. Все ее капризы приходилось терпеть и молча, скрипя зубами, выполнять. Хотя и скребли от этого на душе кошки…
С переездом в степной город еще все больше закрутилось, переплелось и усложнилось. Что греха таить – был Мурат неравнодушен к хорошеньким женщинам, умел их обаять. Его глаза при виде такой и по его внутреннему мужскому чутью – податливой загорались, излучали интерес, внимание и тепло. И ни одна женщина не могла устоять перед его чарами. Прознав про такие его похождения, Зара устраивала скандалы, писала жалобы в местком и партком, ставила преграды к его продвижению по карьерной лестнице. А ведь его – за прозорливый ум, за хорошее знание дела и умение руководить, ладить с людьми – прочили в директора всего рудоуправления. Но не сложилось, так и проработал он всю жизнь начальником цеха по ремонту техники всего предприятия. А жене, чтобы загладить конфликт и уговорить забрать заявление, каждый раз приходилось покупать дорогие подарки – золотые перстни, сережки, цепочки, шубы и шапки…
Работая в управлении КГБ бухгалтером, и она была небезгрешной, но, хитрая и коварная, свои проколы с любовниками умела обставлять так, что в конечном счете опять виноватым оказывался он – как же, ему можно, а ей нет! Она вынуждена так делать, он сам виноват!
Вот так и прошла вся жизнь. Семья матери была где-то в стороне, далеко, до них ли было. Живут себе и живут…
С Зарой они окончательно расстались перед свадьбой Наргизы. Хоть и был он против этого брака, против ее жениха – не казаха, но жизнь они начали достойную. Окончили институт, вдвоем, как могли, зарабатывали как художники-оформители, никому не кланялись. Назир добрался до должности декана, Наргиза, успешно поработав в общеобразовательной школе, перешла в школу искусств. Но почему Мурат вспомнил-то о Назире? Задав себе этот вопрос, он понял, что ревнует его к своей родне – его, зятя, родня приняла как своего, а Мурат стоит в стороне. Почему так получилось?
В это время Зара, уже прикованная к постели, лежала одна в трехкомнатной квартире. Старший сын служил в армии, младший еще учился в школе. После развода с Муратом она быстро сдала. Этот развод отнял у нее все силы. Мурат в это время хоть и жил дома, но давно свободное время проводил с молодой женщиной и на Зару не обращал никакого внимания. Она же все остервенело, иступленно жаждала его ласк, да так, что однажды из-за ее буйства он был вынужден вызвать скорую помощь. Ее увезли в психиатрическую больницу. После того Зара еще больше сдала, обострились все болезни, отказали ноги…
Теперь ей оставалось только вспоминать свое блистательное прошлое. Вспомнила она, как перед Новым годом руководство областного КГБ вызвали в Алма-Ату для подведения итогов года и встречи праздника. Зара успешно сдала все отчеты и с особенной тщательностью стала готовиться к банкету в горах, в доме отдыха КГБ республики. Она хорошо знала этот дом и все заранее распланировала.
Больше часа Зара провела у парикмахера, потом долго красилась в своем номере. Надела яркое платье с глубоким декольте и большим разрезом на подоле спереди. К началу банкета специально опоздала. Все жилые номера были на втором этаже, в банкетный зал на первый этаж вела широкая лестница. Зара вышла и долго ждала, когда шеф закончит свой новогодний тост. Он-то и был объектом ее охоты. Красивый, спортивный, поджарый и, по разговорам, уж очень любвеобильный генерал. О его похождениях, о его допросах женщин с «неправильными» идеологическими воззрениями ходили легенды. И Зара жаждала его, мечтала оказаться с ним в роли допрашиваемой в темной камере… Хотелось отодвинуть в сторону его толстую, некрасивую, но амбициозную жену.
И вот, когда он завершил тост и все, зааплодировав, выпили, она картинно вышла на лестницу, стала медленно спускаться. Лестница вела прямиком к длинному столу, взгляды всех офицеров обратились к Заре. Она останавливалась, одаривала всех таинственной и обворожительной улыбкой. Нарочито распахивала низ платья, обнажая в разрезе свои голые ножки… Эффект был потрясающим. Все молодые офицеры вскочили со своих мест, бросились к ней, на руках пронесли ее до стола. А она смотрела только на него. Но хваткая жена ни на секунду не оставляла шефа, и Зара с досадой видела, что и он смотрит на жену. План ее не выгорел, от досады она перепила. Утром в номере проснулась в объятиях молодого капитана…
Какой она тогда была обворожительной для мужчин, но холодной и неприступной для толпы, особенно для родственников Мурата.
Когда она уже осталась одна, болела и еле ходила, неожиданно стала вхожей в дом Наргизы-педагога и Назира.
Появление Наргизы в халате и домашних тапочках на привокзальной площади поразило Зару. Глаза Наргизы горели. Она искренне обняла Зару, стала звать на чай. Давно она уже не была ни у кого в гостях, все дни и ночи коротала одна. Поэтому с радостью приняла приглашение.
Семья Наргизы пока жила скромно в однокомнатной квартире. Старшая дочь ходила в садик, недавно родившаяся младшая была еще в люльке. Помогала им Забира. Назир в это время служил в армии, Наргиза переехала без него, и во всем еще чувствовалось отсутствие мужских рук. Потом вернулся Назир, и в их доме установились уютное взаимопонимание и любовь. Заре, прожившей всю свою жизнь в скандалах, мелких взаимных придирках, стычках, где каждый из супругов старался как можно больнее задеть друг друга, такое согласие было совершенно непонятным. Наргиза никогда и ни в чем не укоряла Назира, не повышала голоса. Он был очень внимательным к ней, все вопросы они обсуждали и решали вместе. Их взгляды друг на друга были полны любви, понимания, заботы.
Со временем все это стало раздражать Зару. Проявилась зависть: а почему моя жизнь прошла не как у них, что она делала не так? И непроизвольно, исподволь стала думать о том, как бы их рассорить. Однажды, когда Наргизы не было в доме, а Назир наливал Заре чай, она, улучив момент, просто так спросила:
– Назир, а у тебя есть любовница?
У Назира округлились глаза: не ожидал он услышать такой прямой вопрос от взрослой женщины. Он смутился, покраснел и выдавил: «Нет».
– У-у-у, это плохо. У такого красивого мужчины обязательно должна быть любовница… Обязательно…
Затем у Зары созрел другой план. Она по знакомству посещала лечебный профилакторий городского автопарка, что находился рядом с домом молодой пары, поэтому-то она и стала их частой гостьей. Ей делал массаж молодой и симпатичный казах. Она с ним договорилась, что к ней будет ходить на массаж ее золовка. Тот согласился, и она принялась уговаривать Наргизу:
– Наргиза, ты с двумя детьми устала возиться. Пока Назир был в армии – намучалась одна без мужчины. Все носишься, а себя-то надо беречь. Я договорилась с массажистом, живешь рядом, по вечерам можно к нему походить. Расслабишься, тело свое расправишь, отдохнешь от домашней суеты…
Поговорив с Назиром, Наргиза согласилась и стала посещать эти процедуры. В каждый свой приход Зара стала выспрашивать:
– Ну как тебе массаж? Как самочувствие? Как тебе парень этот, массажист, а? Правда, симпатичный? Очень симпатичный, а руки у него какие сильные и мягкие! Была бы я помоложе, охмурила бы его. Так что не теряйся, Наргиза, ты ж еще молодая!
Такие разговоры вовсе не нравились Наргизе. Она видела в этом массажисте хорошего и стеснительного парня. Они разговаривали о жизни, он рассказал, что собирается жениться и устроился на эту дополнительную работу по вечерам, чтобы заработать на свадьбу. Представить себе другие отношения с этим парнем ей и в голову не приходило. А Зара все продолжала подзуживать, как бы невзначай направляя разговор на массажиста:
– Ну как у вас там дела? Влюбила, наверное, в себя парня-то? Или сама, может, тоже, ха-ха-ха! А что? И место для встреч искать не надо, а? Все можно устроить прямо там. Ха-ха-ха!
Видя тщетность своих попыток, Зара решила посеять зерна ревности и в душе Назира. Однажды, когда Наргиза ушла на массаж и долго ее не было, Зара принялась выговаривать Назиру:
– Что-то долго нет твоей женушки, а! А там-то массажист молодой и симпатичный, как бы он не соблазнил твою жену, а? Я бы не доверяла им, может, сходишь, поинтересуешься – чем они там заняты, а? Доверяй, но проверяй!
На что Назир и ухом не повел:
– Женге, я полностью ей доверяю, она не способна на такое. Я и в армии служил спокойно, хотя многие сослуживцы подкалывали, мол, ты здесь службу несешь, а там твоя жена развлекается. Я им так же спокойно и уверенно отвечал, как и вам.
– Э-э-э, плохо ты знаешь женщин, Назир. Ты бы все-таки сходил…
И вот Зара одна. Вся жизнь проходит перед ее глазами… Вспомнилось и следующее. Перед своим шестидесятилетием, когда она еще кое-как могла передвигаться, решила позвать всю родню Мурата к себе домой. И особенно ей хотелось, чтобы пришла мама Мурата, Забира. Но сыновья сказали, что она не приняла ее приглашения. И тогда она уговорила сына свозить ее к свекрови.
С порога она впервые в жизни к Забире обратилась – мама.
– Мама, здравствуйте, как ваше здоровье? Рада вас видеть в полном здравии. Мама, мне исполняется шестьдесят, хочу собрать всех вас к себе на юбилей. Приходите, пожалуйста, очень вас прошу.
Но Забира не улыбнулась ей в ответ, она просто и выразительно помотала головой.
– Но… Мама, я очень прошу вас, приходите. Видите, я уже почти не хожу, но к вам приехала. Хорошо, сын на руках из дома вынес и привез к вам. Неужели вы не примете мое приглашение?
Ничего не изменилось в лице Забиры, она сидела как будто в маске неприятия и отчуждения.
– Мама, я хочу при всех у вас попросить прощения…
У Забиры на лице не дрогнул ни один мускул. Глаза невидяще уставились куда-то вдаль. Вся ее поза, лицо, глаза показывали всем, что ее здесь нет.
– Хотите, перед вами на колени встану… – Зара с трудом сползла со стула и бухнулась на колени. – Мама, простите меня за все… Приходите в гости…
Но Забира даже и не глянула в ее сторону…
С трудом высидев на своем юбилее, где из родни не было только самого Мурата и мамы, Зара окончательно слегла. Все тело болело, каждое движение давалось с мучениями. Она потеряла в весе, остались кожа да кости. И однажды ей приснился сон: кто-то настоятельно и твердо говорил ей: обратись к Аллаху. По ее просьбе сын привез к ней муллу. Они долго разговаривали, мулла прочитал молитвы и рассказал, что и как нужно делать для очищения, для того чтобы вымолить у Всевышнего прощение за все прегрешения. Оставил ей брошюрки с молитвами. И теперь она все время молилась. Сначала неумело, запинаясь, преодолевая какое-то сопротивление. Дальше лучше, молитвы стали даваться все легче и легче. Она стала почти входить в какое-то отрешенное состояние – боль отпускала, приходило душевное успокоение. И больше всех она просила прощения в молитвах у свекрови, Забиры. Так, с молитвами на устах, она и ушла из жизни…
Когда уже к началу нового учебного года потерявший работу Назир, оставив на время семью, собирался ехать на север в далекий нефтяной город, где его прежний декан открыл такой же факультет, позвонила его сестра Галима:
– Папу в тяжелом состоянии выписали из больницы, приезжай, врачи сказали, не больше месяца ему осталось…
Ровный шелест шин и гул встречного ветра. На лобовом стекле хаотичный узор из разбившихся мух, комаров и слепней. За стеклом ровная казахстанская степь и жара. И вот Назир один едет на машине домой, впереди – тысяча километров. Впервые едет не с воодушевлением и в предвкушении радостных встреч с родными, а с как будто застывшими мыслями и замирающим сердцем. Вдобавок нет рядом Наргизы, на заднем сиденье нет щебечущих, то над чем-то смеющихся, то не поделивших что-то переругивающихся дочерей.
Назир ехал, мысленно разговаривая с отцом. Привыкший все свои поступки и действия мысленно сверять с ним, а когда необходимо, и советоваться, он не мог представить, как же они будут без него? Отец был для Назира незыблемым авторитетом с самого детства. Мама рассказывала, как Назир начал ходить. Это было в Худайбердино. До этого случая он ползал, кое-как ковылял, держась за края кровати, и все никак не мог полноценно зашагать. Как-то вечером родители пришли из гостей, отец был сильно перебравшим и с ходу упал на пол. И все просил у мамы воды. Мама, злая на него, не захотела пьяному прислуживать. Налив в кружку воды, подала ее Назиру и скомандовала: «На, отнеси папе!» Маленький Назир взял эту кружку и… пошел. Медленно, шаг за шагом подошел к отцу, присел, поставил кружку рядом с ним, встал и обратно к маме. И с тех пор стал уверенно ходить.
Отец никогда не читал им, своим детям, нотаций, никогда не ругал: было некогда. Он все время что-то мастерил, придумывал и этим учил их – все уметь делать своими руками, не бояться браться за любое дело. Бабушка Зухра всегда говорила, что у башкир принято так – мужчина должен владеть семьюдесятью ремеслами. И отец, видимо, хорошо усвоил ее наставление. Заходя в дома соседей по деревне, Назир удивлялся простоте, неухоженности и необустроенности их быта: хозяева не умели мастерить, как отец, и не хотели ничего делать.
Даже путь к изобразительному искусству для Назира начался с отцовских картин. Вернее, не картин, а копий картин и попыток отца изобразить уральскую природу. Тогда в Худайбердино, где не было света и лишь раз в месяц они могли посмотреть кино в школьном зале, его работы для всех казались вершиной искусства.
Назир помнил, как отец натягивал ткань на подрамник размером с простынь, грунтовал ее в один слой жидким столярным клеем, по клеткам переносил на этот «холст» рисунок и создавал картины. И писал-то он это все не только ради своего удовольствия, но и для заработка. В то время в магазинах не было подобных товаров, и жители деревни и округи заказывали ему эти творения как подарки на новоселья, юбилеи и свадьбы.
С рождения Назир видел очередное полотно на подрамнике, прислоненное к стене, поставленное на две табуретки, множество тюбиков с масляными красками, палитру, самодельные кисти в банке с водой, бутылки с олифой. Помнил запах красок и ритмичные удары кисти по звонкой, туго натянутой проклеенной ткани. Ему было интересно наблюдать, как серая плоскость постепенно заполняется большими цветными пятнами, как вырисовываются небо, деревья, а потом и все мелкие детали. Сняв свое произведение с подрамника, отец скручивал его в рулон и в таком виде отдавал заказчику. Впоследствии Назир часто видел в домах односельчан эти работы и очень гордился, что их нарисовал отец и что он был свидетелем этого волшебства.
Чуть позже, видя интерес Назира к этому процессу, отец стал доверять и ему раскрашивание небольших участков. Намешивал на палитре нужный цвет и показывал – раскрасить от сих до сих. Так он впервые стал орудовать кистью, преодолевая сопротивление полотна и краски, – краска не слушалась, ложилась неровно, быстро заканчивалась, и ему очень трудно было добиваться такого сходства с оригиналом, как у отца. Но все же эти уроки не проходили даром, и все соседи, друзья и одноклассники уже считали Назира тоже художником. Когда встал вопрос о выборе профессии и был дан толчок учителями, рассказавшими о факультете для художников-педагогов, у него никаких сомнений и не было.
Отец от души радовался его первым этюдам, ведь сын уже писал – плохо или хорошо, но как нужно, как их учили. И Назир видел, как грустно отцу оттого, что он в свое время не смог пройти такую школу. Когда они с Наргизой решили пожениться и он попросил у отца разрешения на свадьбу, тот сказал: «Хорошо, сынок. Я верю тебе, ты не ошибешься». И эти его простые слова стали для Назира на всю жизнь основой: «Папа мне доверяет, и я не должен его подводить».
Назир помнил, как зимой в самый трудный год безденежья и дефицита всех товаров отец приехал к ним с полным баулом подарков – одеждой, обувью для них и детей. Он всегда любил возиться с детьми, вот и в этот приезд так «мучил» младшую, что она, хохоча, кричала ему: «Пап, скажи своему папе!»
В послеобеденное время, когда на факультете почти никого не осталось, Назир повел отца к себе на работу. Редкие встречные коллеги и студенты тепло приветствовали его. Он шел по коридору, увешанному работами студентов, внимательно разглядывая каждую. Назир усадил его за свой рабочий стол заведующего кафедрой, а сам ушел решать свои вопросы. Отец сидел, разглядывая и перебирая бумаги, им составленные и подписанные, информационные кафедральные стенды, и в его глазах горел огонек одобрения и гордости. Когда уже все ушли, Назир достал из сейфа начатую бутылку коньяка, разлил. И тогда отец, расчувствовавшись, сказал:
– Сынок, я всегда переживал, что ты оказался на чужбине, совсем один, а я толком не смог тебе ничем помочь. Но пожил в твоей трехкомнатной добротной квартире – хорошее у тебя жилье. Килен[28] молодец. Я с самого начала видел, что она настоящая, все понимающая, все умеющая жена, уважительная, добрая, тебя и дочерей любит. И снова во всем этом убедился – ни разу не видел ее с насупленными бровями, с недовольством в твой адрес, всегда ровная и спокойная. И работа у тебя достойная, хорошо учите своих студентов, мне очень понравились их рисунки. Всего ты сам добился, горжусь тобой, сынок… Все думал, что надо бы вам в Башкирию перебираться, как бы это сделать… А теперь вижу – все у тебя здесь хорошо и дома, и на работе. Друзья, коллеги, родные снохи хорошие. Что ж, пройдут эти трудные времена, все образуется, живи и работай здесь. Я уеду со спокойной душой…
Переночевав в Белорецке у сестры Лилии, Назир утром поехал в Зигазу. Сто километров, полдороги асфальт, а вторая половина – каменистая грунтовка, на которой потряхивает на ухабах. Все время приходится то тормозить, то изворачиваться от неожиданных сюрпризов неровной дороги.
За окном мельтешат родные пейзажи, дорога петляет меж гор, взбирается на них, и с этих вершин открываются воздушные виды на сине-зеленые ярусы уральских хребтов со скалистыми кряжами. На низинах – обширные поляны-покосы, в последнее время густо зарастающие мелким сосняком, березой и осиной.
Углубившись в мысли об отце, Назир не обращал внимания на красивые виды, мимо которых раньше не мог проехать равнодушно. Проплыли мимо голубеющие вдали вершины Бешатак, места, где что-либо происходило, – ломалась машина, видели вдали танцующих журавлей или тихой осенью чуть не раздавили колесами тучных, глотающих придорожную гальку глухарей. Руля невнимательно, по привычке, почти на автомате, Назир наехал на крупный булыжник, который отскочил от переднего колеса и со скрежетом, «больно» протарабанил по днищу машины. Только это вернуло Назира к действительности, вырвало из невеселых раздумий.
Сколько здесь езжено… В юности приближение к родине будоражило кровь, волновало, как поход на первое свидание. А ехали по узкоколейке на смешном поезде почти десять часов. Вагоны всегда были переполнены, и казалось, что поезд нарочно нудно и долго стоит на полустанках, лениво взбирается на пригорки и уж совсем издевательски, тихо, осторожно, с опаской огибает крутые повороты. После долгой разлуки хотелось быстрее попасть в родной дом, к родителям. И молодость есть молодость – они стойко переносили все тяготы этих дорог, когда приходилось с маленькими детьми, с чемоданами, с сумками, набитыми одеждой на все лето, подарками и гостинцами, добираться до родителей со множеством пересадок.
Тогда казалось, так будет всегда. Что всегда в одно и то же время, каждый день этот поезд будут встречать сельчане. Рабочие вечно визжащего пилами тарного цеха в своих серых рабочих одеждах обступят перрон, и среди них его одноклассники успеют приветственно прокричать: «Надолго приехал? Приходи завтра в клуб!» Но теперь все изменилось. Давно не ходит этот поезд, и приезжающих на своих машинах никто уже не встречает.
Вот и последний поворот перед крутым и каменистым спуском к поселку. В проеме дорожной просеки между высокими соснами сначала покажется сине-голубой волнообразный хребет родного Зильмердака, затем крыши домов, еще один поворот – и весь поселок как на ладони. Блестит, отражая осеннее небо, заводской пруд, и сам бывший завод красной кирпичной громадиной высится среди деревянных домов. И вот на пригорке виднеется их дом с красной крышей. Машина выезжает на открытое пространство склона Авзянской горы, и здесь ее уже видно из дома. Когда ожидали приезда гостей, домашние, особенно детишки, сидя на скамейке, не сводили глаз с этого участка дороги, и, как только появлялась машина знакомого цвета, дети бежали в дом с радостными криками: «Едут, еду-у-ут!»
К приезду Назира все, кто был дома, в огороде копали картошку, а отец, узнав, что он вот-вот приедет, встал, оделся, вышел во двор. Увидев, что в середине двора стоит мотоцикл с коляской и что он помешает машине, – откуда только взялись силы? – оттолкал его в глубь двора, освободив место. Потом сидел на скамейке и, как только из-за поворота появилась машина Назира, бросился открывать тяжелые ворота. Назир въехал во двор, вышел из машины, обнял отца. Отец, уже запыхавшийся, уставший сидеть ждать, обессиленный, тут же пошел в дом и лег.
Неделю Назир провел дома. И о чем жалел – как обычно, пока человек жив, всегда есть надежда, что все обойдется, да и не хочется думать о плохом. Не хочется, чтобы умирающий понимал, что они знают о его скорой кончине и потому врут себе и ему, пытаются его подбодрить, обнадежить и не говорят о том, что будет после. Да и сам отец мечтал – получит гонорар за последнюю книгу и поедет лечиться в санаторий. Они говорили о будничных вещах, не затрагивая тему жизни и смерти. Назир, как всегда, по просьбе мамы возился во дворе, ремонтируя то одно, то другое.
Единственное, что он тогда правильно сделал, – это то, что прочитал отцу набросок своего рассказа. Еще со школьной скамьи, вдохновленный похвалами Елены Федоровны, Тамары Ивановны, своих учителей русского языка и литературы, – они всегда вслух, всему классу читали его сочинения, – он писал какие-то зарисовки, этюды о своем текущем настроении. Теперь написал небольшой рассказ и прочитал отцу. Отец похвалил его, сделал несколько замечаний, подсказал, как завершить, и дал советы, которым Назир следовал до сих пор.
Потом он собрался уезжать, зашел в комнату к отцу попрощаться, присел, обнял. Отец порывисто прижал Назира к груди и, не говоря ни слова, разрыдался. Неудержимо заплакал и Назир…
Через две недели, уже всей семьей, они приехали на похороны.
Забире в мае исполнилось восемьдесят лет. В этот же год Назир с Наргизой решили перебраться в Башкирию: он обещал сестрам, что мама не останется одна, да и в старости она должна жить с младшим сыном. На юбилей Забиры приехали все. За праздничным столом, полным снеди, где основным блюдом был бешбармак, сидели Неля – к сожалению, без Сержигита, он не смог приехать из-за работы, – Ания с мужем из Курганской области и все остальные местные. Во главе стола сидели мама, Мурат с молодой женой и Углан. Далее Гульнара, Бибижамал с мужьями, Дулат с женой и Назир с Наргизой. В детской отдельно возились дети и внуки всех семей.
К этому времени все дети Забиры жили в своих домах, со своими детьми. Все недомолвки, обиды остались в прошлом, и все просто радовались возможности быть вместе, что мама опять собрала всех детей за одним столом. Вспоминали смешные случаи, подначивали друг друга, от души смеялись, пели любимые песни семьи. По просьбе старших мама спела посвященную ей песню, сочиненную отцом. После этого все стали вспоминать историю рода, задавать маме уточняющие вопросы. И вот что она вспомнила:
– Когда отца Бикбая в тысяча девятьсот тридцать седьмом в очередной раз забрали для разбирательств, его жена – ваша бабушка – сильно сдала, переживала, что уже больше его не увидит, и потому сильно горевала. Ведь тогда многих так забирали, и с концами. Но через полгода к ней прибежали с суюнче[29]: мол, Есмагамбет домой идет. Она резко вскочила, выбежала во двор, но тут же упала – видимо, не выдержало исстрадавшееся сердце. В беспамятстве она все время просила воды, но говорила она не «су», как все казахи, а как-то мягко и непонятно – «һыу»…
– Так, подождите, – Назир не выдержал и вмешался в ее монолог, – если она говорила при смерти «һыу», значит, она была никакая не татарка, а башкирка! Только башкиры из тюркоязычных народов говорят «һыу», татары говорят «су»…