1

Бабушка Назира, Зухра, всегда говорила: «Степные мы. Из широких и просторных степей Башкирии…» Вот он и пытался в детстве представить себе эту степь – огромная поляна, ровное пространство, но она же не может быть бесконечной? И потому перед его глазами невольно в конце этой большой поляны привычно вставали горы и леса Урала. А как же может быть без них?

Родился он в горно-лесной уральской деревне Худайбердино.

Назиру было всего пять лет, когда они переехали в деревню Ботай, но все связанное с родным Худайбердино для него до сих пор было как сказочные, яркие пасторальные картинки: ухоженный дом с елью во дворе, печка, на которой они проводили холодные зимние дни. Тогда он думал, что его семья живет здесь целую вечность, что эту ель посадил отец, и, когда отец принял решение переехать в чужую деревню, Назир думал: как можно разрушить это все устоявшееся, любимое? Не знал он тогда, что то время для папы с мамой было всего лишь небольшим эпизодом в жизни.

В деревне Ботай он пошел в школу. За четыре года успел полюбить и эту местность, привыкнуть к соседским мальчишкам, и уж совсем грустным для него был переезд в Зигазу – поселок преимущественно с русским населением, с русской школой. Здесь опять постепенно обзавелся друзьями, окончил школу.

Что такое настоящая степь, о которой так много рассказывала бабушка, он узнал позже, когда после окончания школы поехал к сестре Закие в Казахстан. Вид степи тогда превзошел все его ожидания… Вначале она раздражала. По пути из аэропорта в город он тупо уставился в окно, недоумевая: как можно жить в таком пустынном пространстве, где до самого горизонта тянется унылая, ровная, заснеженная, белая степь. Дул постоянный сквозной ветер. Когда вдали на пустом месте, прямо в степи, возник силуэт молодого города, его разочарованию не было предела. Совсем смешным показался вид колеса обозрения: что с этого колеса можно интересного рассмотреть, смеялся он про себя, ведь вокруг везде одинаковая, скучная степь. Нет, думал Назир тогда, не задержусь я здесь, подзаработаю денег и уеду летом обратно поступать в институт.

Но степь впоследствии постепенно раскрывалась для него во всей своей мощной, многоликой красоте. Первая серьезная встреча с ней состоялась после майских праздников. Тогда он работал художником на заводе по ремонту сельхозтехники. Парторг совхоза, что был недалеко от города, увидев его в мастерской за написанием первомайских лозунгов на красном кумаче, упросил по выходным приезжать к ним для выполнения оформительских работ к посевной.

МТЦ совхоза, где Назир писал на обитых жестью щитах лозунги, стоял на окраине поселения, на возвышенности. Надышавшись эмалевыми красками, которыми грунтовал щиты и писал призывы, устав от запаха железа, тракторов, масла и грязной ветоши, через огромные, тяжелые ворота выбирался он на улицу освежиться, отдохнуть. Ворота выходили прямо в степь. На самой высокой точке возвышенности Назир садился на согретые весенним солнцем валуны и смотрел.

Впервые после переезда Назир оставался один на один с этим бесконечным пространством и мог чуть соприкоснуться с его величавым характером. Степь расстилалась перед ним в буйстве весеннего цветения. Вольный, свежий степной ветер доносил целый букет непривычных, щекочущих нос диких ароматов. На линии горизонта, в непередаваемой дали, небо сливалось с землей, и по нему величаво, неторопливо плыли уходящие в перспективу белые пушистые облака. От них по земле, меняя цвета и оттенки суходолов и свежей травы, скользили тени.

А какой живописной была сама земля! Оттенки охры от самого красного до желто-зеленого перемежались в глинистых обнажениях, создавая живописные ковры. Цвет травы лоскутно менялся от ядовито-зелено-желтых до глубоких изумрудно-синих оттенков, со вставками ярких первоцветов. Так и хотелось взмыть над этим простором и летать.

Он сидел, завороженный этой бескрайностью, и, видимо, тогда в нем пробуждались инстинкты предков-кочевников. Он представлял себе всадников на резвых конях, в малахаях, с саблями и копьями, слышал топот копыт, конские всхрапы, ржание… Видел вдалеке юрты, дымок от костров, возню женщин и детишек. И начинал гордиться прошлым народа, его суровой жизнью в этих степях, умению не только выживать, а полноценно жить и сохранять свой род, обычаи и традиции.

Эта первая встреча со степью заставила его по-другому посмотреть на нее. Она поколебала скептицизм и открыла глаза. Потом будут и ночи у костра на берегах озер на рыбалке, прогулки под огромными звездами и куполом темного неба, поездки в дальние аулы, будет теплая степь-ковер – вся в разноцветных пахучих тюльпанах. И постепенно, постепенно уравняются в душе первоначальная, неистребимая любовь к родным горам и лесам и уважение к степи. Здесь степь станет неотъемлемой частью и его жизни, потому что здесь он встретит Наргизу…

Первый раз он увидел ее стоящей у окна…

Собрав все необходимые документы для поступления и отпросившись с работы, Назир с волнением открыл дверь приемной комиссии педагогического института и стал искать глазами нужный ему стол. Но первой бросилась в глаза девушка – высокая, стройная, с красиво вьющимися волосами. Яркий свет из окна выгодно освещал ее стать, просвечивал сквозь розовую кофточку, обрисовывая изящные руки, тонкую талию. «Куда же эта красавица поступает? – подумал он. – Хоть бы тоже на худграф!» Найдя стол с табличкой «Черчение, рисование и труд», направился к нему.

На такой же факультет год назад он поступал в Уфе. Еще в школе, в десятом классе, когда они ехали с очередной олимпиады по математике и физике, молодые учительницы-практикантки стали его расспрашивать, куда после школы будет поступать. Он ответил, что, возможно, на физико-математический. На что они хором стали убеждать его, мол, ты же рисуешь, поступай на художественно-графический, это самый интересный факультет, там учится талантливая молодежь. Мол, студенты худграфа такие независимые, самостоятельные, ходят с этюдниками, делают выставки, к ним обращаются за оформлением, они на этом хорошие деньги зарабатывают, и что очень хорошая профессия – и учитель, и художник.

Когда он об этом рассказал отцу, Исламу, тот восторженно воскликнул:

– Если бы у меня в юности была такая возможность, обязательно пошел бы туда. И не раздумывай!

Назир стал в меру возможностей готовиться. Читать книги, рассматривать рисунки, рисовать карандашом с натуры. Но его навыков для поступления не хватило. Он это понял уже на экзаменах, увидев, как профессионально, лихо рисуют городские выпускники художественных школ и училищ. Ему до их уровня было далеко, в деревне, естественно, таких учебных заведений не было. Поникший и обескураженный, вернувшись домой, решил поработать в леспромхозе, как и все одноклассники. После собеседования с мастером, написав заявление, зашел к начальнику лесопункта, чтоб тот его принял на работу в тарный цех свальщиком-навальщиком, хотя что это такое, он и представить себе не мог. Сухощавый, аскетичный начальник, блестя огромными очками с толстыми линзами, уже, не глядя, хотел подписать заявление, но почему-то обратил внимание на фамилию:

– Так ты сын Ислама Фатхелисламовича? Рисовать, как отец, умеешь? – сняв очки, близоруко щурясь и внимательно рассматривая Назира, спросил он.

– Да.

– Так зачем ты будешь на холоде бревна катать да сопли морозить? Давай к нам художником-оформителем. Работы уйма.

Так Назир стал трудиться в красном уголке конторы художником-оформителем. Первым делом для всех цехов и подразделений лесопункта оформил доски показателей, на которых каждый день нормировщицы мелом писали цифры достижений и недовыполнений. Потом стенды с социалистическими обязательствами, плакаты, транспаранты, лозунги к 61-й годовщине Октября. Конечно, работа была интересной. Назир не напрягался физически, не ворочал бревна и доски, как остальные его одноклассники, но горечь от того, что не смог поступить, и однообразие будней вгоняли его в уныние.

Но вот после Нового года к ним в гости приехала сестра Закия из Казахстана. Она там оказалась, когда закрыли шахту – золотой прииск, где взрывником работал ее муж. В поисках работы он добрался до комсомольско-молодежной стройки в новом городе, в областном центре, где добывали бокситы. Сестра уговорила его и родителей, чтобы Назир приехал к ним, поработал и на следующий год снова попробовал поступить.

Так и сделали. В этом степном городе зять повел его на ремонтно-механический завод, где ремонтировали для совхозов комбайны, трактора, двигатели и генераторы. Назир написал заявление, чтобы приняли на работу учеником слесаря ОГМ[24]. Но директор завода – кореец маленького роста, и если бы не серьезное лицо и солидный костюм, можно было бы легко принять его за мальчика, – просмотрев его трудовую книжку, спросил:

– Художником работал?

– Да.

– Так рисовать умеешь? – Директор ткнул за окно на висящие там плакаты и транспаранты.

– Да.

– Так зачем тебе учеником слесаря идти? Оформим тебя слесарем пятого разряда, и будешь трудиться художником. Работы много. Покажешь себя с хорошей стороны – дадим слесаря шестого разряда.

Так у Назира началась новая жизнь. Каждое утро на служебном автобусе он отправлялся за город, на завод, и опять: доски показателей, социалистические обязательства, транспаранты и лозунги к Первомаю. Здесь опять появились друзья. К нему как к художнику относились с уважением, часто обращались с небольшими просьбами.

Когда он уже собирался увольняться и опять лететь в Уфу, в областной газете напечатали объявление, что в местном педагогическом институте открывается отделение, которое будет готовить учителей изобразительного искусства, черчения и трудового обучения. И вот Назир в приемной комиссии. Документы принимал молодой круглолицый, светловолосый казах, с которым впоследствии он очень подружился. Принимая по описи документы, тот обратил внимание, что в аттестате нет оценки по черчению, а без нее нельзя. В Башкирии черчение заканчивалось в восьмом классе, и потому оценка была в свидетельстве о восьмилетнем образовании. А здесь черчение продолжалось в девятом классе, и оценка попадала в аттестат.

– Как же так? – горячился Назир. – В прошлом году в Уфе без проблем приняли их, и никто оценки не спрашивал.

– У нас здесь свои правила приема, я не могу их нарушать. Звоните домой, пусть пришлют свидетельство о восьмилетнем образовании.

– Так через три дня экзамены, документ не дойдет.

– Ничем помочь не могу, идите к ректору.

Делать было нечего, и Назир, еще раз обернувшись к окну, – понравившаяся девушка, склонившись над подоконником, что-то заполняла, – пошел на третий этаж. Ректор – высокий, статный, седой, с аристократическими чертами лица казах уже выходил из приемной, и Назир, идя рядом с ним по коридору, рассказал о своей проблеме, на что тот ответил:

– Правила есть правила, он прав, ничем вам помочь не можем. Поступите на следующий год.

И пошел вниз по лестнице.

В отчаянии Назир, уже не обращаясь впрямую к нему, воскликнул:

– Я столько готовился, целый год художником работал!..

– Художником? – Ректор остановился, полуобернулся. – А где вы работали художником?

– На ремонтно-механическом заводе.

– Что ж, такие студенты нам нужны. – И обращаясь к своему спутнику, как Назир узнал позже – проректору по научной работе, ректор скомандовал: – Зайдите в приемную комиссию, скажите, что я, в виде исключения, разрешаю у этого молодого человека принять документы.

Вернувшись в приемную комиссию, Назир очень обрадовался, увидев, что симпатичная девушка сидит возле того же стола, где до этого и он пытался сдать документы. Значит, поступают вместе. Обрадованный, подсел рядом на свободный стул.

– Кем работали? – задал вопрос молодой человек, принимающий ее документы.

– Художником-бутафором.

Услышав это, Назир, до этого не знавший, как с ней завязать разговор, заинтересованно спросил:

– Вы в театре работаете?

– Да, в нашем драматическом. – Она вскинула на него карие глаза.

– А как там у вас с кистями?

На первый взгляд глупейший вопрос, но в то время всеобщего дефицита достать хорошие кисти было очень трудно, и это было очень актуально.

– Нормально, нам хватает.

Назира поразили ее глаза – они излучали тепло, понимание, спокойствие и ум. Они не были пустыми, равнодушными и холодными, как у многих напыщенных красавиц. Позже он понял, что глаза этой девушки очень похожи на глаза его матери, Салимы, и потому, наверное, он интуитивно выделил ее среди всех других. Ее звали Наргиза.

На следующий день, как полноправный абитуриент, Назир явился на консультацию по черчению. Войдя в наполненную июльским солнцем просторную аудиторию, он сразу же увидел Наргизу, склонившуюся над чертежом за последней партой. Не обращая внимания на толпу будущих сокурсников, он сразу направился к ней. Очень этим удивив Наргизу, уселся рядом и стал говорить с ней, как с давней знакомой. Они вместе разобрались с чертежами, и после, как будто так и положено, он пошел провожать ее до остановки. На все консультации и вступительные экзамены они стали ходить вместе. Их будущие сокурсники так и запомнили: все время вместе – Наргиза и Назир.

С тех пор чужой город, который Назир не принимал и не пытался привыкнуть, ко всему относился критически, думая, что скоро покинет его, постепенно становился своим. Хотя вначале здесь все раздражало – вокруг голая степь и постоянно дуют ветры, летом сильно жарко, зимой резко холодно. Раздражала глинистая почва, которая после дождя противно липла к обуви, так что становилось невозможно ходить. Глина пачкала брюки, ее трудно было соскрести и отмыть. Все здесь было чужим.

Но после знакомства с Наргизой поменялось и отношение к городу. После кино они бродили по улочкам, по дороге в аэропорт, уходили за его пределы, и, когда городские огни оставались далеко позади, над ними во всем великолепии открывалось ночное звездное небо. Чистый, прозрачный воздух, огромное открытое степное пространство делали его необыкновенным, завораживающим. Млечный Путь здесь был не просто плоской размытой туманностью, а смотрелся объемным и весомым, с мириадами звездочек. Назир рассказывал о Вселенной, о созвездиях…

Это время – конец семидесятых – было расцветом для всей страны: все строилось, царствовали мир и порядок. Не было границ между республиками, все были на самом деле полноправными гражданами великой страны. А в Казахстане тогда после поднятия целины проживали в мире и согласии представители всех народов их Родины. Город, вначале Назиру не полюбившийся, строился, расширялся, менялся на глазах. И все призывы, лозунги о будущей жизни в коммунистическом обществе воспринимались хоть и с легкой иронией, но с вполне оправданной надеждой.

Когда после экзаменов Назир и Наргиза были зачислены в студенты, вместо положенных сельхозработ их оставили для ремонта и подготовки к занятиям учебных аудиторий. В это время они со всеми сокурсниками перезнакомились, подружились. Потом начались увлекательные занятия. Он приходил утром к ее подъезду, с трепетом ждал, и они вместе шли на пары. Вечером опять ждал, чтобы вместе идти в кино или просто на вечернюю прогулку. Вся его жизнь наполнилась ею.

Но приходили и грустные моменты, иногда длящиеся днями, когда она на него обижалась или когда они, осознавая, что у их дружбы нет будущего – они разных национальностей, и она чуть старше его – договаривались попробовать больше не встречаться, но через два-три дня его ноги сами несли к ее дому. И она, тоже соскучившаяся по прогулкам, выходила к нему, и они как ни в чем не бывало, весело болтая, бродили по вечернему городу.

И вот однажды, когда вечером в условленное время Назир ждал ее, прислонившись к косяку двери подъезда, из темноты вынырнул в ладно подогнанной милицейской форме высокий, стройный и симпатичный ее брат Дулат. Назира он застал врасплох. Поздоровавшись, спросил:

– Сестренку мою ждешь? Так заходи в дом, чего здесь мерзнешь?

И, взяв его, слабо сопротивляющегося и волнующегося, под руку, завел в первый раз в их квартиру.

С тех пор Назир уже не стоял в подъезде, а, позвонив, робко входил. Сначала ждал Наргизу, сидя в зале на диване. Потом ее мама, Забира, стала приглашать его на кухню, где она готовила вкусные обеды, пекла сдобные румяные булочки, блины, и в завершение всего был чай, искусно ею приготовленный: так умела готовить только она.

Сначала Назир ее очень стеснялся – как же, серьезная и, как казалось на первый взгляд, строгая мама. Тем более он понимал, что ей, возможно, не совсем нравятся их отношения. Но потом, когда и она почувствовала, что у них все серьезно, и постаралась отнестись к нему по-свойски, он увидел в ней те же умные лучистые глаза. В них было море доброты и понимания. И то, что она так же, как и его мама и все тети из Башкирии, подвязывала платок, так же одевалась, разливала чай за столом, вела себя сдержанно и спокойно, полностью покорило его.

Постепенно за обедом или ужином они разговорились, и даже бывало так, что Наргиза, уже готовая идти на прогулку, ждала, когда они закончат беседы за чашкой чая.

А Забира же с тех самых дней, когда Наргиза пошла сдавать документы в институт, заметила изменения в дочери: в ее глазах загорались искорки, она стала задумчивой, стала тщательнее одеваться, долго краситься, придирчиво и пристально рассматривая свое отражение в зеркале. Глядя на это со стороны, Забира про себя смеялась – ну куда уже так малеваться, и без того красавица, и радовалась за нее. Материнское сердце чувствовало: кто-то ее заинтересовал. Хоть и отнекивалась Наргиза, не сознавалась, что встречается с парнем, и каждый раз свой уход объясняла тем, что идет к новым подругам-сокурсницам, Забира чувствовала, что это отмазка. Когда Дулат завел эту «подругу-однокурсницу» в дом, внешне парень ей приглянулся, но она чувств не выдала и, оставаясь по виду равнодушной и строгой, стала к нему присматриваться. Узнав от дочери, что парень башкир и немного младше, Забира стала излишне придирчивой и недовольной. Не такую пару она желала дочери.

Саму Наргизу это неожиданное знакомство и начавшаяся дружба и радовали, и несколько смущали. Перед поступлением она питала надежду, что здесь, где много студентов, она может встретить того единственного, суженого. Исподволь оценивающе приглядывалась к парням. Многие интересовались ею, иные и сами вызывали ее девичий интерес. Но с первых дней рядом с нею оказался Назир. Да, он был внешне очень привлекательным, ростом выше ее, да и нравом очень покладистый, спокойный. Иногда ее несколько раздражала его деревенская неотесанность, иногда и простота, наивность. Но он был очень начитанным, много знал и очень интересно обо всем рассказывал.

Так, когда они впервые очутились под ночным куполом неба, гуляя по дороге в аэропорт, он стал увлеченно и интересно рассказывать о звездном небе – где какие созвездия, почему так называются, какие с ними связаны мифы и легенды. При этом, показывая ей на звезду или планету, он близко к ней наклонялся, их щеки чуть ли не соприкасались, и она, впервые оказавшись к нему так близко, ощущала привлекательный, какой-то особенный его запах. Этот запах ее очень волновал. Но Назир не пытался ее обнять, как делали другие парни, не приставал с поцелуями, и это ей тоже очень нравилось: он как будто берег ее неприкосновенность, уважал ее волю. Ее руку он, стесняясь и волнуясь, впервые взял в свою во время киносеанса, и потом уже стал приобнимать за талию. И что интересно – прикосновения его рук были для нее так же приятны, как и его запах. Они ходили в кино или просто гуляли, он все так же был корректным и ненавязчивым, что даже стало ее немного смешить. И лишь через месяц, проводив ее до дома, просто и естественно обняв, впервые поцеловал в губы.

2

Наргизу с Назиром, восторженных первокурсников, всецело поглотила учеба. Под руководством своих преподавателей они старательно занимались рисунком, живописью. Соперничали, спорили – у кого крепче рисунок, вернее и четче штрих. В акварельной живописи уже обученной Турсыном Наргизе не было равных. Студенты других подгрупп приходили любоваться ее работами, учились у нее живописной лепке предметов в учебных натюрмортах. Особую гордость вызывал отбор их работ на выставку – чьи работы попадали на эти выставки, те студенты автоматически становились лидерами курса.

Вне учебного времени их привлекали к оформлению института, колонн к праздничным демонстрациям, и потому студенты других факультетов относились к ним как к привилегированным, завидовали. Студенты были горды этим, но в особенности тем, что стали причастными к изобразительному искусству. Все уже считали себя художниками. Это воодушевление отражалось на всем, они были дружны, энергичны, участвовали во всех городских и институтских мероприятиях.

На лекциях по истории КПСС, как настоящие комсомольцы, безоговорочно принимали все канонизированные положения истории страны и малодушно думали, что, возможно, их репрессированные родные были неправы, заблуждались. И старались ничего о них не говорить. На экзаменах горячо и убежденно клеймили врагов генеральной и единственно верной линии родной Коммунистической партии. Но все равно, как и вся страна, могли выражать свои сомнения в доверительных беседах или в застольных, хмельных кухонных спорах.

Все перипетии студенческой жизни Наргиза с Назиром проходили рука об руку. Вместе готовились к зачетам и экзаменам, вместе радовались общим успехам.

И никогда не прекращали прогулки по городу. Осенью, пока не начинались сплошные холодные дожди, дышали воздухом с легкой освежающей прохладцей, любовались осенними красками на деревьях парков и скверов. Но приходила осенняя сырость, дожди с резкими порывами ветра. Темный вечер наступал стремительно, они шли, отворачиваясь от шквала мелких холодных брызг по чавкающей глиняной жиже. Сколько бы ни было асфальтированных тротуаров, все равно пешеходы заносили на них мокрую глину с примыкающих тропинок. Вся эта сырость и жижа застывали при первых заморозках, и город засыпали первые снежинки, прикрывая мелкие колдобины на глине от следов прохожих.

Затем приходила резко холодная зима. Терпимый в сухом климате двадцатиградусный мороз при постоянных ветрах пронизывал до костей. Время от времени после обильных снегопадов и метелей забивало степные дороги, не летали самолеты. Бывало и так, что пассажирский поезд застревал на полдороге в степи и обреченные пассажиры сутками ждали, когда к ним пробьются мощные трактора «Кировцы» и автобусы для эвакуации. Из-за шквального ветра со снегом невозможно было передвигаться по улицам, дальше метра ничего не было видно, не ходили автобусы и, конечно, отменялись занятия.

Однажды из-за такой погоды студент младшего курса заблудился между двумя пригородными поселками, хотя дороги было сто метров по шоссе на высокой насыпи. Он ходил кругами, падал, полз и, выбившись из сил, лег, свернулся на обочине под крутым откосом и уснул. Навечно… Вот такие бывали жестокие бураны.

После сырой, но радующей солнечным теплом весны тающий снег из-за глинистой почвы еще долго держался на поверхности, и весь город тонул в огромных лужах. А в начале мая на освобожденной от снега и высохшей душистой степи расцветал ковер из разноцветных тюльпанов. Каждую весну под огромным синим куполом ясного неба, обдуваемые легким свежим весенним ветром, влюбленные ходили за тюльпанами.

Несмотря на все это, Наргиза сомневалась – он ли это, ведь чуть младше ее и не казах? Ее сестры не принимали Назира всерьез, братья выражали недовольство и надеялись, что это ее увлечение не окончательное.

И вот как-то набивавшаяся в подруги однокурсница Рая, которая и не пыталась скрывать своего жгучего интереса к парням, чьи глаза всегда игриво блестели, а щечки румянились, на перемене, подсев рядом, доверительно стала шептать:

– Наргиза, у меня для тебя приятная новость! Хочешь познакомиться с интересным парнем? Зачем тебе этот башкир-юнец? Своих надо хомутать!

– И что же ты мне предлагаешь?

– Тобой интересуется третьекурсник с физмата – симпа-а-а-тичны-ы-ы-й! Высокий, интересный, спортсмен здоровенный! Его зовут Есетай. Он давно хочет с тобой познакомиться, да все подойти к тебе мешает этот Назир.

Наргиза, услышав, о ком идет речь, задумалась. Да, Есетай – красивый, высоченный, стройный и сильный казах с уверенными и бойкими глазами – тоже был ей интересен. Она видела его все время только издалека, мимоходом. Может, и вправду решиться? Она сказала, что подумает. Однажды, из-за пустяка обидевшись на Назира, Наргиза в отчаянии выпалила, чтобы он больше не приходил, и со скуки согласилась на знакомство с Есетаем. Рая очень обрадовалась и тут же пригласила в общежитие на день рождения соседки по комнате.

Общежитие физико-математического факультета – типовая для 70-х годов пятиэтажка с длинными, на весь этаж, коридорами, с общими туалетами и общей кухней – располагалось недалеко от ее дома. Пройдя обычные процедуры со строгой вахтершей – «куда, к кому, зачем, общежитие в одиннадцать закрывается», – Наргиза поднялась на третий этаж, постучалась и оказалась в узкой, как пенал, комнате, где жила Рая. Здесь стояли четыре сетчатые кровати, между ними оставался узкий проход. У каждой кровати на стене висели незатейливые коврики, на них вырезки из журналов с любимыми артистами и певцами, цветные киноафиши и другие безделушки. Посередине комнаты вдоль кроватей был поставлен стол со скромным студенческим угощением.

Перезнакомившись с соседками по комнате сокурсницы, Наргиза присела у стола, и девушки стали вести разговор ни о чем, лишь бы не молчать, пока не ввалились три парня – приглашенные в гости третьекурсники. Рая тут же подскочила и уступила свое место тому самому Есетаю. Сама же, многозначительно поглядывая на Наргизу, притулилась сбоку у стола. Парни принесли бутылку водки, именинница достала большую бутылку красного вина, и гулянка началась.

Друг Есетая сбегал за портативным магнитофоном «Тоника», полились диско-ритмы модных в то время «Бони Эм» и АББА вперемешку с записями популярных советских групп и исполнителей: Аллы Пугачевой, Софии Ротару. Кассета часто зажевывала пленку, и парни, смеясь и чертыхаясь, кое-как достав кассету из магнитофона, раскручивали ее при помощи карандаша, и серпантин из тонкой коричневой пленки возвращался на место. Снова звучала музыка.

Сначала Есетай вел себя сдержанно, ухаживал за Наргизой за столом, рассказывал веселые истории из жизни студентов, сыпал анекдотами. Вблизи же оказалось, что у него обычные узкие глаза, невыразительные губы, низкий лоб и тяжелая челюсть. И чем больше он пьянел, тем более сальным, откровенно оценивающим становился его взгляд, наглее и увереннее руки. Рая же, видя все это, подбадривающе подмигивала Наргизе, мол, давай не теряйся, парень что надо. Но когда он под столом стал лапать ее круглые коленки, прижиматься к ней и, приблизив свое лицо к лицу Наргизы, стал делать недвусмысленные намеки, глаза Наргизы потухли, взгляд стал враждебным.

Изрядно захмелевшая компания, выйдя из-за стола и приглушив свет, принялась танцевать. Есетай же все крутился вокруг Наргизы и, дыша на нее несвежим и алкогольным дыханием, предлагал пойти в его комнату. Теперь Наргиза думала только о том, как бы избавиться от этого «симпатичного» ухажера. А Есетай, сделав несколько ловких движений, все же умудрился вытащить Наргизу в коридор, прижать к стене. Левой рукой он оперся об стену, преградив ей дорогу в комнату Раи, правой сильной, тренированной рукой обнял за талию. Прижав ее к себе, потянулся губами к ее губам.

Наргиза всеми силами этому сопротивлялась и в отчаянии думала, как бы спастись от этого «интересного» наглеца. Но тут из смежной комнаты вышли парни и окликнули Есетая, и он ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Наргиза вырвалась из неприятного, неожиданного плена, зло сверкнув на него глазами, заскочила в комнату Раи. Ничего никому не объяснив, не попрощавшись, схватила свои вещи, выскочила вон из комнаты и, не помня себя, – из общежития.

Наргиза шла домой, думая о Назире. С теплом, скучая, – какой он все-таки свой, родной. Вот бы он оказался здесь, у ее подъезда. Зачем она сказала ему «больше не приходи». Вот дура… Как бы она хотела сейчас обнять его, вдохнуть полюбившийся запах его волос, шеи… Чем ближе к дому, тем она больше замедляла шаги – вот бы, вот бы… Ей не хотелось просто войти в дом и после всех вечерних процедур, привычно обняв маму, уснуть…

Показалось, что напротив подъезда за столом со скамейкой, выкрашенной в темно-зеленый цвет, кто-то сидит. Неужели он? Не может быть… Она приближалась к дому, все гадая – кто же это? Тут дунул ветер, вздыбив упругую волнистую шевелюру. Проезжающая по двору машина на мгновение осветила лицо – он! Удивленная и ошарашенная, Наргиза медленно подошла и молча, подавляя волнение, села рядышком. Назир молчал – ведь ему было запрещено приходить… Наргиза положила голову на его плечо, зашептала:

– Откуда ты, как ты здесь?

– Просто пришел, сидел… Соскучился по тебе. Думал – может, хотя бы увижу тебя за окном…

3

Забира за это время превратилась в чуткого и осторожного наблюдателя. Она не лезла к дочери с расспросами, не выражала недовольства. Ей нравилось то, что Назир каждое утро ждет Наргизу у подъезда и они вместе идут на занятия, а после провожает домой. Вечером они идут в кино или просто гуляют, и все это время у дочери приподнятое настроение, блестящие глаза. Но если Назир не приходил, не встречал ее по утрам, они тускнели. В такие дни Наргиза становилась вялой и ко всему равнодушной. «Поругались, – думала Забира, – может, это и к лучшему. Найдет себе более подходящую пару, своего, казаха». Но и видеть дочь страдающей Забира не могла, чувствовала, что это у них серьезно. В то же время отношения дочери с этим парнем стали ей напоминать историю Кыз-Жибек с Толегеном, только здесь они были не разных, воюющих друг с другом родов, а разных национальностей.

Потом они мирились, и Наргиза снова веселела. Отношение Забиры к Назиру изменилось, когда он стал одаривать Наргизу цветами. Принесет цветы, стеснительно вручит, и Наргиза меняется на глазах – тут же принимается обрезать кончики стеблей, искать вазу и потом долго и нежно за ними ухаживает. Наргиза рассказала, что у Назира появился блат в цветочном магазине. В то время цветы тоже были дефицитом, но цветочнице настолько понравилось, что Назир постоянно покупает цветы, что она стала припрятывать для него лучшие букеты, зная, что он обязательно за ними придет. Восторгу Забиры не было предела. Она тайком радовалась за дочь, да и долгие беседы за чаем убедили ее в том, что Назир хороший и надежный парень…

Первые институтские летние каникулы в родном селе Зигаза Назир провел без Наргизы.

Он ехал домой, предвкушая встречи с близкими, с друзьями, с одноклассниками. Он уехал год назад и сильно соскучился по любимым местам. В первое время он целиком окунулся в родную стихию. Все домашние, привычные хозяйственные работы делал с удовольствием и споро. Встречался с одноклассниками, по привычке ходил в клуб – в кино, на танцы.

После шумного и хлопотного покоса ходил на этюды. Очень скучал по Наргизе, писал ей письма. На танцах в клубе больше стоял в стороне, не принимая участия в плясках под шепеляво орущий магнитофон. Больше разговаривал с приятелями, рассказывал о степях, о городе с бокситовыми рудниками, об учебе. Украдкой разглядывал танцующих местных девушек, высматривал тех девчат, которые раньше привлекали его внимание. Иногда приглашал их на танец. Танцуя, не знал, о чем с ними говорить. И чувствовал, что, поднажми он сейчас по-мужски, уведи на прогулку за деревню, они вовсе и не будут сопротивляться. Но ни одна не могла собой заслонить образ любимой Наргизы.

Назир был в привычной со школьных лет обстановке, среди друзей, в родном доме, но душа его осталась там – в степном, открытом, обдуваемом ветрами городе. Днем, еще занятый привычными деревенскими делами, он был самим собой. Только наступал вечер он начинал хандрить. Ему хотелось бежать со всех ног к двухподъездному розовому дому, оказаться у обитой черным дерматином двери на первом этаже, позвонить и задушить в своих объятиях Наргизу, ставшую за один год близкой и любимой. А потом идти с ней в кино, где они целовались в последнем ряду, не обращая ни на кого внимания, забыв обо всем на свете. От страстных ласк его осмелевших рук она вздрагивала до нервного скрипа обитого красным сукном кресла. Затем они неспешно шли до ее дома, делая огромный крюк, лишь бы подольше быть вместе. Весело и непринужденно болтали, ее ладонь была в его руке, в кармане его куртки.

Он вспоминал, как в начале мая они ходили за тюльпанами в освобожденную от снега, душистую, теплую степь. Вся пестрая красота распустившихся тюльпанов, огромное, округляющееся у горизонта пространство, запах пробудившейся к жизни степи опьяняли. Назира в облегающих длинные и стройные ноги модных джинсах, в желтой, красиво подчеркивающей тонкую талию рубашке, прижав к груди охапку тюльпанов, кружится по степи. Ее длинные волнистые волосы раздувает степной ветер, они, пружинясь, то взмывают вверх, то треплют ее плечи. Упругие локоны закрывают ей лицо, и она, чтобы от них избавиться, поворачивается к ветру; лицо ее сияет от радости, а волосы красивым шлейфом колышутся позади. Назир, пьяный от счастья, обнимает Наргизу, вдыхает окутавший ее горьковатый запах полыни, целует в губы…

Эти воспоминания, особенно в ночное время, когда отступали все дневные передряги и он оставался наедине с самим собой, вызывали у Назира почти нервозное состояние. Он хотел ощущать необыкновенно родной запах ее волос, шеи, щек, ощущать на своих губах вкус ее губ, упругое вздрагивание ее грудей при осмелевшем прикосновении его рук.

Днем он уходил на этюды. Бродил по любимым местам, с горных вершин любовался торжественной панорамой уходящих в перспективу гряд волнообразных сине-голубых гор, уютными уголками скошенных полян с рядами огороженных стогов. Но все время ловил себя на том, что без Наргизы не может полноценно наслаждаться этой красотой. За год он привык все с ней обсуждать, всем любоваться вместе, и сейчас про себя вел с ней диалог: «Смотри, Наргиза, как клубятся облака над Баштынью. Вокруг солнце и синева. А ветер откуда-то пригнал их, и они как будто зацепились за эти вершины. Смотри, как отражается солнце на видимом отсюда участке реки Зилим. Это купальня деревни Ботай. Все наше детство мы летом проводили здесь, купались до одури и загорали до черноты. Как ритмично выстроились стога вокруг деревни, они радуют глаза хозяев – год был урожайным, трава вымахала в рост человека, и дни стояли погожие. Вот и насушили сена вовремя и много».

Вечерами он писал ей письма, описывая все пережитые чувства в разлуке с ней. Рассказы о том, где был, что видел, заканчивал словами: «Как жаль, что ты все это не видишь, жаль, что нет тебя рядом со мной».

Когда наступило время уезжать, Назир удивлялся самому себе – никогда не думал, что так будет торопиться покинуть родной дом, родителей и друзей, но не мог с этим справиться. Его до дрожи волновало то, что скоро он будет с Наргизой, и чем скорее, тем лучше. Считал часы до их новых встреч.

Эта первая и долгая разлука положила конец сомнениям Наргизы.

На следующий год после завершения пленэрной практики и второго курса учебы они окончательно убедились, что не смогут жить друг без друга, сблизились так, что как будто и не могли дышать по отдельности. Не сказав никому ни слова, приняли совершенно спонтанное и, как казалось тогда, естественное и бесспорное решение – поехать вместе в родное село Назира. Со временем они корили себя за это, но тогда не могли иначе, и этой поездкой как бы всем заявили – они будут вместе.

Назир с гордостью показывал Наргизе уральскую природу, как бы смотрел на все ее глазами и заново влюблялся в леса и горы. Домашние приняли девушку сдержанно, это было и понятно – она пока была Назиру лишь подругой.

Они приехали во время покоса, и Наргиза сразу окунулась в летнюю страду. Ее, совсем не знающую леса, семья оставила первый раз у костра кашеварить. Сами пошли косить, а ей наказали сходить за водой на речку. Поляна в сторону речки была еще не скошена, и Наргиза шла по еле заметной тропинке по пояс в траве. За каждой кочкой, между высокими травами ей чудились змеи, за кустарниками – медведи или волки. И только желание не ударить лицом в грязь перед хозяевами покоса вело ее сквозь эти дебри к чистой, прозрачной и холодной речушке. Она преодолела страх; проклиная все на свете, принесла ведро воды и полный чайник к костру и приготовила обед. Потом, освоившись в этих лесах, смеялась над своими первыми страхами.

Чтобы подвозить сено к стогам, в деревне Ботай взяли лошадь у тети Зайнаб и дяди Хамида. Когда завершили работу, сметали стога, Назира и Наргизу отправили отвести лошадь хозяевам. Назир посадил девушку на лошадь, а она сопротивлялась – никогда не ездила верхом. Но уговоры и интерес подействовали, она с опаской села в седло и крепко, до боли в пальцах, схватилась за холку. Постепенно привыкла к мерному ходу лошади, тем более что Назир вел лошадь под уздцы и все время ее подстраховывал. Поездка так понравилась Наргизе, что от переполнявших чувств она запела. Они смеялись, пели. По дороге она срывала ветки с гроздьями спелой черемухи или он попутно срывал для нее землянику.

Потом остановились напоить лошадь, привязали ее к кустарнику пощипать свежей пойменной травки, а сами от избытка чувств зарылись в благоухающую траву. С этих пор на всю жизнь окружающие село леса, горы, речки стали для них родными.

Этот самовольный отъезд Наргизы с Назиром на его родину не остался не замеченным в семье… Забира в это время гостила у дочери Нели с Сержигитом в плодоовощном совхозе, что находился почти под Ташкентом. Наргиза после пленэрной практики должна была прилететь к ним с сестрой Гульнарой, но та прилетела одна и на расспросы о том, где Наргиза, стала нескладно лепетать о том, что у них образовалась выставка в Магнитогорске и они улетели туда. Так они договорились, когда Наргиза раскрыла секрет сестре, и та, знающая все об их отношениях, дала на это добро и согласилась прикрыть их. Но не тут-то было – ушлая Неля обо всем сразу же догадалась:

– Какая выставка, какой Магнитогорск? Какое отношение имеет этот город к вузам Казахстана, что ты мелешь?! – И, обращаясь к матери: – Сбежала твоя дочь от нас замуж, все!

Неле, стремившейся выдать Наргизу за своего, местного парня, чтобы хоть одна родная и любимая душа была рядом, это страшно не понравилось. Она долго сердилась, недовольно бурчала на мать, мол, это ваше попустительство.

А Забира же, хоть и внешне тоже выразила свое недовольство и пожурила Гульнару – как ты это допустила, – но в душе она, уже полностью принявшая Назира, ничего не имела против этой ее поездки. Мать сердцем чувствовала, что эту пару уже не разлучить, и в душе была согласна с выбором любимой дочери.

Свадьбу они сыграли под Новый год на третьем курсе. Старший брат Наргизы, Мурат, чуть было не помешал этому…

Когда он от матери и братьев узнал, что Наргиза дружит не с казахом и что у них все серьезно, очень расстроился. В памяти было: когда еще студентом он без разрешения отца, по обоюдной любви, женился на красивой русской студентке, у них родился сын, но отец, Бикбай, заставил его бросить первую семью и жениться на Заре. Ослушайся он тогда отца, может, жизнь сложилась бы по-иному. Его покорность отцовской воле сделала несчастной ее – ту юную и красивую. Оставила сына без отца. Вряд ли она его простила… И то, что нужно выбирать себе пару только из своего народа, крепко засело в его голове.

Когда Мурату сообщили, что на третьем курсе они решили пожениться и его приглашают как самого старшего мужчину в семье на сватовство, он окончательно расстроился и пришел в дом младшего брата Дулата, уже настроенный против, с желанием отказать чужим сватам. Войдя в дом раньше назначенного времени, он привычно не обнял потянувшуюся к нему сестренку. Лишь, строго на нее посмотрев, сухо и отстраненно обронил:

– Что, своего, казаха, не нашла?

На что Наргиза, сделав шаг назад, так же сухо и непривычно дерзко ответила:

– Такого, как он, – не нашла…

Мурат хмыкнул. Прошел мимо нее в кухню, где, как всегда, сидела Забира. Ласково с ней поздоровавшись, приобняв и поцеловав в щечку, уселся напротив. Принял из ее рук кисушку чая с молоком, взял со стола румяный и пышный баурсак. Расспросил маму о здоровье, о том, не чудит ли, не огорчает Дулат, потом, тяжело выдохнув, приступил к главному:

– Мама, как же вы допустили это?

– Что «это»? – не поняла его Забира.

– Почему вы ей позволили встречаться и дружить не с казахом? Как допустили до сватовства?

У Забиры на мгновение потухли глаза. Она, как от обиды, сомкнула губы, надолго уставилась в окно. Мысли роем, противореча одна другой, пронеслись в голове.

– Хм, нашел крайнюю… Вы же ее братья, если так печетесь о ее будущей жизни, так нашли бы ей хорошего жениха. Хоть десять, хоть сто раз казаха… А то являетесь в дом раз в полгода, и ничего вас не волнует, не трогает… Я ведь тоже сначала была против. Она долго скрывала, с кем дружит. Может, так же, как и мы, думала, что нельзя им встречаться. Но, видимо, тянуло их друг к другу. Бывало, что она неделями никуда не ходила, но в глазах-то тоска. Потом опять с ним. Я молчала, но видела изменения в ней. Со временем он стал часто приносить ей цветы. Видел бы ты, как она радовалась им, ухаживала за ними, как за малыми детьми… Однажды, – прикрыв рот, Забира хохотнула, – видимо, они поругались. Наргиза вся потерянная рано пришла с прогулки, отказалась от ужина и завалилась спать. Тут звонок в дверь, открываю – стоит он, огромные глаза лихорадочно и умоляюще блестят в темноте, и меня просит: «Позовите, пожалуйста, Наргизу. Пусть выйдет, а?» Я говорю: она уже спать легла. А он еще более жалобным голосом: «Ну на минуточку, ну на секундочку!» Я к Наргизе, мол, умоляет тебя выйти. А она ни в какую, уперлась, как все керлеуты, и молчит. Я вышла, говорю ему: не выйдет она, а он еще пуще умоляет. Я разозлилась и закрыла перед его носом дверь, хотя самой и жалко было его, и смешно…

Забира надолго замолчала. Мурат, допив чай, протянул ей кисушку. Забира привычным движением зажгла конфорку под чайником, вскипятила, налила. Мурат молча, задумчиво стал потягивать горячий чай.

– А первый раз в дом завел его Дулат. Поначалу он, ожидая ее, сидел в зале. И, видя, что у них все серьезно, я решила поближе с ним познакомиться. Стали мы втроем здесь пить чай. Расспросила его, откуда он, о семье. Деревенские они, с Урала. Семья у него, как наша, большая, хорошая. Отец учитель. Видно, что парень работящий, надежный. Умный, хорошо учится, все экзамены на пятерки сдает и Наргизе помогает. Со временем он мне тоже стал нравиться. Пыталась я с ней поговорить, отговорить и, как ты говоришь, умоляла ее: найди своего, казаха, но только заведу об этом разговор, так она тут же надуется и молчит. Любит она его. И как-то обидевшись на наше сопротивление, она обронила, что если мы будем против их брака, то они все бросят и уедут на БАМ. Так что, может, не будем у них стоять на дороге? Прошли времена Кыз-Жибек и Толегена, когда из-за вражды родов погиб влюбленный Толеген, и Кыз-Жибек, не перенеся этого, бросилась в озеро. Ты хочешь сестренке такую судьбу? Да и вспомни себя… Как мне твоя первая жена нравилась, а отцу твоему обязательно казашка была нужна. Нашел он тебе казашку, и что, счастлив ты?

Мурат глубоко вздохнул и ничего не ответил. Прошел в зал, уселся на почетном месте во главе стола и вошедших сватов – старшую сестру Назира Закию с мужем, брата Рима с женой – и самого Назира встретил сухо, неприветливо, глядя мимо них.

И все же – его наметанный глаз успел отметить и заинтересоваться белолицей, голубоглазой, кудрявой сватьей. Сначала он, прикрываясь маской старшего и непреклонного хозяина положения, старался не выдавать своего интереса. Но потом, когда уже выпили по первой за знакомство и сватья Закия повела разговор о цели их прихода, он немного оттаял, повернулся к ней и стал ее откровенно рассматривать. Среднего роста, приятная фигура, пропорциональное милое лицо и умные, добрые, голубые, притягательные глаза. Приятный грудной голос и правильная речь. После второй и третьей рюмки его предубеждение и отторжение чужих вовсе испарилось. За столом он видел только ее, разговаривал только с ней, время от времени для приличия обращаясь к ее мужу и брату.

Под чарами Закии Мурат забыл о своем намерении отказать, и они уже вовсю стали обсуждать детали свадьбы: решили ее провести в кафе, все расходы пополам. Уже и подсчитали примерное количество гостей с обеих сторон. Позвали за стол испуганно заглядывающих в зал Наргизу с Назиром, поручили им уточнить, сколько будет сокурсников и преподавателей. К концу застолья напряжение вовсе исчезло, все захмелевшие и довольные состоявшимся согласием гудели, громко разговаривали. А Мурат и вовсе своим красивым голосом, глядя Закии прямо в глаза, томно запел:

Перед свадьбой в гостях у Забиры оказалась Кульзагый. Ее семья переехала из России вслед за ними, несколько лет спустя, и жила в пригородном поселке Родина. Искандер давно умер, а его жена со временем совсем ослепла, жила у сына. Ссохшаяся, маленькая, она сидела рядом с Забирой. Ее открытые, ничего не видящие, подернутые пеленой глаза ничего не выражали и смотрели в одну точку, но она сама была вся на эмоциях – весело и громко что-то рассказывала, смеялась, над кем-то подтрунивала, своими как всегда бесцеремонными высказываниями вводила Забиру в краску. Когда ей представили Назира – вот жених их младшенькой, она стала серьезной, попросила подойти и подать ей руку. Удовлетворенно помолчав, она попросила и руку Наргизы. Потом, широко улыбнувшись, изрекла:

– Хорошего парня ты нашла, доченька. Я чувствую – вы очень подходите друг другу. Будьте счастливы. Забира, ты же знаешь, как я людей чувствую. Как ослепла, так стала видеть все вокруг по-другому – сердцем, что ли? И сердце мое подсказывает, что они родились друг для друга.

Забира на ее слова смущенно улыбалась, ее прищуренные глаза искрились, и было видно, что она очень довольна выводами Кульзагый. Позже, в каждую встречу с ней, у них в гостях или у других родственников, Кульзагый всегда была рада им, Назира усаживала рядом с собой. Ему, как зятю, совсем не положено было сидеть на почетном месте, но ей возражать никто не смел.

За несколько дней до свадьбы задули степные бураны, все окружение и степь побелели. Все очень переживали, что на свадьбу не смогут прилететь родные жениха. Но, переждав почти день в аэропорту и намучившись, все же прилетели его папа с мамой, тетя Зайнаб с дядей Хамидом, сестра Галима с мужем. В день свадьбы, как по волшебству, с утра ярко засияло солнце, на огромном синем куполе неба не было ни одного облачка, дышалось легко и свободно, а на следующий день вновь задули снежные бураны…

4

Перед свадьбой дочери Забира пережила немало треволнений: не всем нравился выбор Наргизы, роптали – не наш, не ровня, но свадьба состоялась, и на ней обе стороны поняли и приняли друг друга. В кафе уместилось более ста человек. Это вся родня, одноклассники Наргизы, институтские преподаватели и сокурсники. Забира боялась сглазить или открыто при всех выразить свой восторг от свадебного наряда и вида дочери с зятем, но в душе была на седьмом небе. Так они были хороши, красивы и очень похожи друг на друга, ведь считается, что в таком случае семья будет счастливой. «Ни дать ни взять Кыз-Жибек с Толегеном…» – радовалась про себя Забира.

После свадьбы молодожены первое время жили… в детском саду. Еще на втором курсе Назир устроился туда сторожем, и ему выделили комнату. За это он должен был каждый день в семь вечера принимать под свою охрану садик, в пять утра включать электроплиты на кухне, в семь – открывать двери всех групп для воспитателей и детей. За это ему на сберкнижку ежемесячно перечисляли восемьдесят рублей. Плюс к этому он получал повышенную стипендию и постоянно выполнял заказы по художественному оформлению. В этой маленькой, но своей комнате они и начали семейную жизнь.

Туда после свадьбы и пригласили молодожены двух мам к себе в гости. И вот они: Забира – высокая, прямая, одетая по-зимнему в шубу, в белом платке, и Салима – ниже ее ростом, в зеленом с песцовым воротником зимнем пальто, в шали из козьего пуха, оказались в выходной день в детском саду. Войдя во временное прибежище молодой пары, отряхнув от снега одежду и раздевшись, они оказались в узкой комнатке с белеными стенами, с одним большим окном. В углу стояла тумбочка с электроплитой, посудой и продуктами, напротив вешалка, у левой стены стол с двумя стульями, у правой стены одноместная железная кровать. На большом и широком подоконнике книги, учебники, кисти, краски и другая хозяйственная мелочь. Вот в такой скромной и аскетичной обстановке они начинали свою жизнь и вовсе не роптали. «Как на этой узкой кровати-то они помещаются?» – подумала Забира и улыбнулась: видимо, не зря говорят, что с милым рай и в шалаше. Конечно, ей хотелось, чтобы они жили в нормальной квартире, и об этом у них был перед свадьбой разговор – где они будут жить, не все же время в детском саду. На что Назир сказал, что у них все впереди: окончат институт, станут специалистами, а там на работе и жилье дадут. А Наргиза ответила просто:

– Мама, я понимаю, что тебя беспокоят неудобства в такой нашей жизни без квартиры. Но мы все выдержим, главное – мы будем вместе…

Еще при встрече со сватьями до свадьбы Забире понравилась Салима: спокойная, скромная, с большими, как у ее сына, чистыми и бесхитростными глазами. Никакой рисовки, ничего наносного. Она была как открытая для чтения книга. И при этой встрече за скромным столом молодоженов Забира в этом еще раз убедилась. Они сразу же нашли общий язык, хоть и Забира говорила на казахском, а Салима на башкирском. Если где-то недопонимали друг друга, на выручку приходили дети или они сами переходили на русский язык.

– Да-а, кодагый[25], вот так начинают свою жизнь наши дети, – начала разговор Забира за столом. – Конечно, хотелось бы лучших для них условий, но не все же сразу.

– Да, дай Аллах, все у них будет, ҡоҙағый[26]. В другое время они живут, не то что мы. Тепло есть, не надо печку топить, дрова колоть, вода в кране, что еще нужно для жизни? Лишь бы доучились.

– Да, мы-то уж натерпелись за свою жизнь. Восьмерых детей вырастила без всяких этих удобств. Да еще, когда Наргизе было всего лишь пять лет, остались мы без хозяина, кормильца нашего. Всего лишь сорок шесть мне тогда было. Не знала я, как жить дальше, что делать. Как их вырастить, чем кормить, во что одевать. Мучились, немного и голодали, но, слава Аллаху, дети выросли хорошими, никто не подвел, сейчас все при своих семьях. Вот и моя кенже[27] немало испытала в своей жизни, не в ханских покоях выросла, после школы стала работать. Знает цену копейке. И слава Всевышнему – сейчас образование получает, нашла свою пару. Надеюсь, что она не ошиблась в своем выборе. – И, озорно глянув на молодых, слегка хохотнув, Забира спросила: – Ну что, обзавелись своим уголком, стали мужем и женой, вон какую свадьбу отыграли, теперь-то не будете убегать на БАМ?! – И, посмотрев на недоумевающую Салиму, просмеявшись, пояснила: – Когда только начались разговоры о свадьбе и кое-кто был против, Наргиза-то моя заявила, мол, не разрешите нам пожениться – уедем на БАМ!

Засмеялись мамы, смущенно потупились молодые. Да, что греха таить – такие мысли им приходили в голову не раз, отчаянные были.

– Да уж какой вам БАМ! Живите, учитесь! – чуть не поперхнувшись от смеха, завершила Салима. – Вам там никто ничего хорошего не приготовил бы. Ближе родни никого нет – кем вы там были бы без мамы, братьев и сестер? С другой стороны, это, может быть, и хорошо – испытали бы себя. Сейчас много избалованной молодежи вырастает – многие начинают жить на всем готовеньком. Родители их сами настрадались и не хотят, чтобы дети так же мучились, вот и балуют. А если сам себе на жизнь не заработал, разве будешь ценить все поданное с ложечки, оно же как чужое, не кровью и потом своим заработанное. Вот поэтому и бесятся, потом разводятся. Мы разве могли себе такое позволить? А мы молодым, к сожалению, пока не можем ничем толком помочь. Ислам всю жизнь один трудился, как мог, зарабатывал на жизнь, семерых детей на ноги поставили. Не накопили для помощи. Нелегко им придется-то.

– Да уж, помучаются они немного. Но вижу, что Назир парень работящий, не пропадут. Они уже вместе деньги зарабатывали, оформляли конторы. И вы же знаете – на свадьбу и на кольца, на одежду ей и себе Назир сам летом заработал.

– Да уж, мы все потратились только на саму свадьбу. А он молодец, не буду я его нахваливать – не положено, не при нем будет сказано, сынок – закрой уши! – пошутила Салима и продолжила: – Но вырос он не белоручкой. Когда все старшие разъехались, все наше хозяйство на нем держалось. Всех тягот деревенских хлебнул. Первым помощником вырос. Ведь у нас в деревне, знаете – сами жили, без этого труда никуда. Всему научился. С шестого класса с лошадью управлялся – сам запряжет и зимой едет за водой, а у нас за водой далеко, то на мотоцикле, то на лошади возим. На санях двадцативедерная бочка, наполнит ее из проруби – и домой. Приезжает – с мороза весь обледенелый, рукавицы, валенки замерзшие, вся фуфайка от брызг воды с бочки замерзшая. И зимой-то в бочке воду не оставишь – разорвет. Распряжет он лошадь, чуть погреется и давай воду в дом таскать. Жалко мне его было, боялась: надорвется, а что поделаешь. А уж покос, дрова, снег всю зиму чистить, сараи, скотину обихаживать – все на его плечах было. Как он уроки учил, когда успевал – мы с отцом даже не знали.

– Да, кодагый, кто в трудах вырос, на тех всегда можно положиться. Что городские в своей жизни видят? Обшарпанные подъезды да необустроенные дворы? Мои дети в лесу выросли, скот пасли, ко всему приучены, и любая городская работа им по плечу.

И замолчали мамы… Прихлебывая чай из кисушек, каждая углубилась в свои мысли, по-своему переживая сказанное, ведь не все выложишь еще не совсем близкому человеку, да еще при детях. У каждой были свои горести, неутихшая боль и переживания, свои претензии к мужьям, послевоенным зрелым мужчинам в окружении множества одиноких женщин… И та и другая пережили не одну бессонную ночь в ожидании загулявшего мужа, не раз были обижаемы, биты ими. Но лишь семья, дети, долг матери заставляли, сжав зубы, рыдая ночи подряд в подушку, терпеть все это. Под утро молчать, не издавая ни звука, терпя наскоки вернувшегося мужа, – лишь бы дети не проснулись, лишь бы не знали, что их отец бывает и таким. А днем прикрывать синяки на теле… И как будто сговорившись, начали об одном и том же:

– Правильно ты говоришь, Салима кодагый, в трудные времена мы жили. Хоть и обеспечивал нас мой Бикбай, любил детей, но уж немало мне от него доставалось… Сама знаешь, тоже, наверное, страдала…

– И не говори, ҡоҙағый, не сладкой была жизнь в молодости. И мой тоже, бывало, руки распускал. Не святой…

– Вот поэтому и переживаю за свою младшенькую. Хоть говорят, который из пяти пальцев ни укусишь, одинаково больно, – за всех детей одинаково переживаю, но Наргиза для меня особенная. Не все старшие увидели то, что видела она, потому как все время при мне была. Потому и дорога мне. Хочется, чтобы она была счастливой в своей семье. Чтобы ее, как нас, не обижали.

Назир с Наргизой удивленно переглянулись, прыснули, скрывая при старших смех, – как, мол, это им могло прийти в голову. А Забира еще раз заметила их устремленные друг в друга, влюбленные глаза, и то, что они все делали вместе, угощая мам, и с полуслова понимали друг друга, очень ей понравилось.

– Не знаю, ҡоҙағый, обещать и клясться не буду. Всякое может случиться в жизни. Но Назир вырос таким, что и мухи не обидит. Все мальчики как мальчики росли в деревне, дрались, падали, носы разбивали, всегда в ссадинах и синяках, а мой чистюлей, домоседом был. Иногда злилась на это, думала, что как девочка вырастет. Выгоняла его на улицу, а он все равно вел себя там сдержанно. И что интересно, мальчики его не обижали, наоборот, опекали. Поэтому, думаю и надеюсь на то, что он не способен руки распускать.

– Дай-то бог, кодагый. И я еще ни разу не видела его злым, несдержанным. У нас говорят – «Позор сына – на отце, позор дочери – на матери». Поэтому и растила свою дочь, обучала всему, что должна знать и уметь хорошая жена. Все время со мной все делала – и помогала, и училась. Дальше уже слово за вами, кодагый, теперь она ваша дочка, – сказала Забира немного дрогнувшим голосом и незаметно смахнула навернувшуюся слезу.

Заметив ее настроение, Салима поспешила заверить ее:

– Не переживай, ҡоҙағый, как родную ее примем. Слава Аллаху, все мои дочери живут своими семьями, кроме такой же, как ваша Наргиза, младшенькой. Все дружно живут, не могут друг без друга. Зятья как братья стали. Все внуки дружны… Как бы не сглазить! Не переживай за нее…

Во время чаепития Забира незаметно наблюдала, как Наргиза угощает их. Рассмотрела всю посуду, какая она и как используется, отмечая про себя: чего не хватает, что посоветовать купить или что отдать из дома. Понравилось, как Наргиза наливает чай – крепкий чай с молоком «правильного» цвета, не зря учила. И еще не раз увидев, как они украдкой смотрят друг на друга, не спеша заговорила:

– Вот что я хотела вам сказать, думаю, что и кодагый меня поддержит… Хочу сказать вам обоим при мамах. То, что вы сейчас, несмотря на то, что еще студенты, и на то, что у вас еще нет хороших условий для жизни, поженились, говорит о том, что вы это сделали по любви… И я этому очень рада. Рада тому, что прежде, чем на это решиться, вы два с половиной года дружили, узнавали друг друга, надеюсь, что притерлись. Но что я хочу сказать, ведь любовь бывает хоть и пылкой, горячей, но часто короткой…

– Да, ҡоҙағый, это ты точно подметила, правильные слова говоришь…

– Мы с кодагый прожили долгую жизнь. Видели судьбы многих семей и можем об этом смело говорить. Одно дело, когда вы просто встречались, скучали друг по дружке и радовались каждой встрече. Другое дело – жить под одной крышей. У вас у каждого свои привычки, свои предпочтения во всем, даже в пище. Вы будете ложиться спать, вставать утром, завтракать, обедать, ходить на занятия – все время вместе, и если у вас нет взаимопонимания, нет общих забот, то это когда-то может наскучить. И в этой повседневной докуке любовь, та юношеская, пылкая, постепенно может угаснуть, но вместо нее должно прийти глубокое взаимоуважение, взаимопонимание и умение уступать, прощать…

– Очень правильные слова вам говорит мама, слушайте.

– И особенно это касается тебя, доченька. Ты же, как все керлеуты, бываешь вспыльчивой, резкой и обидчивой. Даже и на меня умудрялась не раз обижаться, – хохотнула Забира, прикрыв рот рукой и озорно посмотрев на дочку и кодагый.

Вспомнила, как совсем недавно, когда начались разговоры о возможной свадьбе, Забира, передавая недовольство братьев выбором Наргизы, стала ее увещевать, мол, может, и вправду ты передумаешь, может, и вправду зря ты все это? На что Наргиза, удивившись тому, что мама ничего не имела против Наргиза, а тут такие наезды, бросила матери: «Хамелеон» – и на два дня замолчала.

– Но забудь эти девичьи обиды, – успокоившись, продолжила Забира, – как женщина постарайся быть мудрой. Ведь мужчины, они всю жизнь как дети, как мальчики. Да и даже говорят, что если мужчина перестанет быть мальчиком, то это уже будет плохой, злой мужчина. Ну и, как мальчик, мужчина может совершать глупые поступки, не подумав, ляпнуть не то и не к месту. И если на каждую такую мелочь обижаться, то никакой хорошей жизни у вас и не получится. Умейте уступать и прощать друг друга…

– У-у-у-у, ҡоҙағый, какие правильные слова ты говоришь. Если бы я держала все обиды на мужа, то давно бы лопнула. Как ты точно сказала – мужчины, как дети, ляпнут, обидят, потом понимают, что не то и не так сказал, потом каются, но мужская гордость им не позволяет в этом признаться и первыми просить прощения и мириться. Вот тут жена должна быть мудрее, только тогда в доме будет мир и согласие. Ну и Назиру надо быть как мужчине благородным и снисходительным…

И мамы пустились в воспоминания из своей жизни. Назир с Наргизой слушали, иногда смущаясь, – ну зачем об этом говорить, это же касается только семьи. Но мамы, увидев друг в друге родственные души с почти одинаковыми историями жизни, со всеми радостями и бедами, стали изливать друг другу душу, не забывая из разных ситуаций делать выводы для детей.

– Ладно, кодагый, не будем им надоедать своими наставлениями. Сейчас, может, это и бесполезно – всему жизнь научит. Может, и вспомнят они наши слова, но лишь бы не поздно.

– Да, сейчас им не до наших наказов, но в их уши мы должны влить все это… И еще – не пропустите между собой черную змею… Она или он могут так подло подобраться к вам, а вы и не заметите, как не станет семьи.

– Да, не дай Аллах такого, доверяйте друг другу.

За окном бушевала вьюга, бросая на стекла колючие хлопья снега, перенося сугробы с места на место, заставляя прохожих еще глубже зарываться в шарфы и воротники зимних пальто и шуб. Январь вовсю показывал свой норов. А в узкой комнате сторожа детского сада было тепло, уютно и комфортно от задушевной беседы Забиры и Салимы, их наказов и советов, от хлопот молодой хозяйки Наргизы, внимания и поддержки Назира, от сияния их влюбленных и счастливых глаз…

5

Летом после успешного окончания третьего курса Назим повез Наргизу в отчий дом на каникулы. Когда завершили покос и огородили стога, папа Ислам доставил студентов на мотоцикле в Худайбердино и оставил там писать этюды. Их тогда освободили от пленэрной практики с условием, что они ее пройдут самостоятельно. К тому времени уже все жители покинули родное для Назира Худайбердино, некоторые дома еще были целы и служили временным жилищем для покосников. Большая одинокая сосна на горе Маяк стояла засохшей после удара молнии. В первый же день они забрались к ней, и Назир сверху показывал – где что было, кто где жил. Тогда еще четко виднелись границы улиц, дворов и огородов. Большим пятном выделялся остаток от фундамента школы, разобранной и вывезенной в деревню Ботай. Еще не заросли тропинки к роднику у подножия горы Маяк и не потерялись в траве дороги в их село через длинную поляну и дорога через Зильмердак в деревню Толпарово.

Волнообразный изгиб хребта Зильмердак напротив деревни был очень крутым и почти вертикальным, спинообразным. Поэтому этот участок так и прозвали – Арка, то есть «спина».

Проследив взглядом за зигзагообразным следом этой дороги между деревьями по этой «спине», Назир вспомнил следующее…

Когда отец Назира, Ислам, был председателем сельсовета, перед самым покосом они с Салимой решили поехать на мотоцикле с коляской в родную деревню Мырзакай, по приглашению на чей-то юбилей. Доехали до деревни Толпарово, но после сильных дождей дороги развезло, и о том, чтобы на мотоцикле преодолеть переправу через полноводный, бурлящий грязной водой Зилим, не могло быть и речи. Они оставили заглохший мотоцикл в деревне у знакомых, а сами дошли до Мырзакая пешком и пешком же вернулись обратно.

Приближался покос, а без мотоцикла пришлось бы туго. Забрать его снарядили ученика шестого класса Назира и старшеклассника-брата Рима.

На сельсоветской лошади они без проблем доехали до Толпарово, переночевали. Брат, подсоединив заряженный аккумулятор, завел мотоцикл, снял коляску, с помощью сельчан ее водрузили на телегу, прикрепили стяжками из веревок. На следующий день брат Рим поехал на мотоцикле впереди, так как без коляски можно было легко преодолеть бездорожье, а Назир, удобно пристроившись на кресле коляски, погнал лошадь по размытой дождями дороге.

Рим периодически останавливал мотоцикл и ждал лошадь с телегой, петляющую по размытым дождями, опасным дорогам. И вот на вершине Зильмердака, где бил родник, Назира догнал на лошади здоровый и степенный сельчанин Габдинур, перевозчик продуктов и товаров из Зигазы в Толпарово.

Он обошел всю телегу Назира, осмотрел упряжь, подергал все узлы и, неудовлетворенно покачав головой, сказал:

– Ай-я-яй, как же твой отец решился отправить тебя в столь опасную дорогу на этой хлипкой казенной телеге? Да и вся упряжь ни к черту! А груз тяжелый…

Затем он закурил, еще раз обошел, внимательно все осмотрев, и бросил:

– Нельзя тебе, братишка, спускаться на этой телеге-развалюхе с таким тяжелым грузом, убьешься! Слезай! Садись на мою телегу и спускайся вниз. Можешь ничего не делать – лошадь приучена, сама знает, как ехать по этой крутизне.

Назир уселся на место Габдинура – на пропитанную дегтем, хорошо обустроенную, надежную телегу. И в самом деле – большая и сильная кобыла равномерным и уверенным шагом сама пошла вниз, обходя опасные промоины и торчащие из-под земли камни. Внизу, когда полностью открылась залитая солнцем панорама деревни Худайбердино, Назир остановил лошадь и стал ждать. Долго Габдинура не было. Почему-то сверху раздавался стук топора. Вернулся на мотоцикле Рим, уставший ждать Назира в конце деревни.

Наконец появился и Габдинур, ведя под уздцы казенную лошадь.

– Ну, братишка, в рубашке ты родился. Если бы не я, то валялся бы бездыханным на обочине спуска среди деревьев, перерубленный пополам коляской, на которой сидел…

Оказалось, видя плачевное состояние всей упряжи и оснастки телеги, опытный и мастеровитый Габдинур предположил, что телега не выдержит такого крутого спуска с крутыми и опасными поворотами. Он не сел на телегу, а шагом повел лошадь под уздцы и даже своим могучим телом притормаживал ее ход. И не зря: на самой крутизне лопнул канат из крученой проволоки, стягивающий оглоблю с передней осью телеги. Без него телега становится неуправляемой, так как телегу несет в сторону целой стяжки. И если в этот момент Назир сидел бы наверху в коляске мотоцикла, то неуправляемый воз понесло бы под откос. И лошадь, и телега свалились бы вниз, перевернулись, ударились об деревья. Назира бы подмяла коляска, и вряд ли бы он выжил…

А могучий Габдинур чудом смог удержать лошадь, не дав возу сойти с дороги и перевернуться. Остановив телегу и застопорив ее ход, Габдинур распряг лошадь и смог ликвидировать повреждение. Так он спас жизнь подростка Назира.

Назир с Наргизой поставили палатку в конце улицы у тропинки, по которой раньше их семья и сельчане ходили за водой. Тропинка к кустарникам, меж которых протекала речка, уже почти заросла, а от досок, которыми была выложена дорожка в заболоченной части кустарников, не осталось и следа. Эти удобные мостки были устроены жителями улочки под руководством его отца как депутата сельского совета.

На улочке, где они жили, не осталось ни одного жилого дома. По ней прошел пожар, уничтоживший все остатки строений, лишь тут и там торчали обгоревшие столбы от ворот да разворошенные фундаменты. В конце же улицы был цел сруб от дома их соседки, тети Хадисы. Ель в их дворе тогда сильно обгорела, и ее спилили на дрова. Единственный еще жилой домик находился в конце большой улицы, не тронутой пожаром, в нем обитал последний житель деревни, Айса бабай.

Как-то Айса бабай вышел из-за кустарников со стороны речки, неся на спине мешок, набитый какой-то травой. Остановился у их палатки и еле слышным, скрипучим голосом спросил: не видели они его бычка? Его вид был уже совершенно жалким: на плечах старая, выцветшая, грязная, без пуговиц парадная форма дембеля, засаленная рубашка непонятного цвета, латаные-перелатаные штаны. Нахлобученная на голову шляпа бесформенна и смешна. Лицо в глубоких морщинах напоминало сморщенную грушу. Мохнатые когда-то брови совсем поседели и истончились, живые и искристые глаза совсем потухли, уменьшились, белки покраснели.

Назир поздоровался и представился, мол, он сын Ислама, и бычка его они не видели. Однако тот, видимо, так и не понял, кто он такой; что-то промычал и, разговаривая сам с собой, побрел к своему домику.

Назир с Наргизой долго стояли на месте семейного дома, заросшего сорной травой. От ели остался лишь пенек, а от дома – фундамент из плоских камней. От всех строений двора сохранился лишь сруб бани – завалившийся на один бок, заросший крапивой и коноплей, с провалившейся крышей.

– С этой баней связаны мои самые теплые воспоминания, – начал рассказывать Назир. – Каждую весну я болел воспалением легких. Меня месяцами лечили в Зигазинской больнице и каждый раз думали, что я уже не выживу. После этого лечения я подолгу не мог сидеть – настолько была исколота моя задница. Когда мне было пять лет, бабушка Зухра стала брать меня с собой в эту баню. Пока я лежал на полке, бабушка в белой исподней распаривала березовый веник. Затем, напустив горячего пара, читая молитвы и приговаривая, начинала меня парить веником, гладить и массировать мое худое, ослабшее тело. И мне это так нравились, что, когда она говорила: «Не возьму его сегодня с собой в баню, сама хочу хорошо попариться», я, поняв, что остаюсь без бани, первым прибегал туда и, раздевшись, уже сидел на полке. Она войдет, увидит меня в темном углу, поворчит, посмеется и – что она может поделать? – начинает и меня парить и мыть. Вот так она, приучив меня к бане, закалила, вылечила от воспаления легких, больше я им не болел и на всю жизнь полюбил баню.

И еще такой был случай, связанный с этой баней. Осенний темный дождливый вечер. Папа с мамой собрались вдвоем в баню и наказали сестрам – не отпускать Назира к ним, так как Назир с ними тоже любил париться. Они ушли, а сестры, увлекшись своими делами, не заметили, как он молча оделся, вышел и с улицы закрыл дверь на щеколду – чтобы его не хватились и не догнали. В полной темноте сам дошел до бани. Дальше мама рассказывала – только они, раздевшись, приготовились мыться, как тихонько открывается дверь, и в щель заглядывает его сверкающий в темноте глаз…

Глядя на начало своей улочки и пойменную поляну, Назир вспомнил и следующее. Улочка находилась на возвышении, и ее с пойменной поляной соединял склон горки, заросший крапивой. Была глубокая осень, в субботний день сплошной стеной лил холодный дождь, а ночью ударил мороз. И этот склон, и пойменная поляна превратились в сплошной настоящий каток. Крапива на склоне под тяжестью заледеневших капель упала и мягко прогибалась под полозьями саней, на которых они катались. В воскресный день вся детвора деревни, свободная от учебы, целый день каталась на этом чудо-катке. Слой льда на крапиве и на траве поляны был настолько крепким и гладким, что дети докатывались почти до самой речки. Было очень весело и интересно.

На следующий день, когда папа, сестры и брат ушли в школу, Назир решил один пойти на эту горку и опять всласть покататься, но мама сказала, что за ночь на улице потеплело, идет дождь, все растаяло, и не отпускала его. На что он поднял такой рев, что мама махнула рукой, помогла одеться, и он, довольный, вышел во двор, прихватив санки, прошел за ворота. А там его встретило месиво растаявшей грязи и лужи. Но он упорно зашагал по ним в валенках, таща по этой жиже сани, ему казалось, если дойдет до горки, то там все так же будет каток. Но не смог сделать и пяти шагов – валенки вязли, прилипали, санки зарылись в эту кашу и никак не хотели привычно скользить. Но Назир был настолько капризным, что, обливаясь слезами, все пытался пробиться к горке, пока валенки, тяжело облепленные комьями грязи, не сползи с его ног. Мальчик стоял в луже в одних носках и голосил на всю улицу…

И еще одно совсем грустное воспоминание посетило здесь Назира… Когда ему было пять лет, родители переехали в Ботай. Это обескуражило их всех, особенно противился Назир – как это, думал он, жить без любимой улочки, большой уютной поляны с березой-качелями, без своих друзей-соседей. Когда они уже жили в деревне Ботай, осенью мама решила его взять с собой в Худайбердино на копку картофеля: они посадили его весной, пока еще и не думали про переезд. Новость о предстоящей поездке Назир воспринял с восторгом – ведь он вернется в родную деревню. Полдороги они прошли пешком, затем их кто-то догнал на лошади и к вечеру довез до места. Ночевать остановились у бывшей соседки, тети Хамиды, весь вечер Назим носился со своим ровесником Ринатом по их излюбленным местам.

Утром похолодало, заморосил мелкий противный дождь. Тетя Хамида и другие соседки решили помочь маме с копкой картошки, и дома никого не оставалось. Назима отправили в их бывший дом, где жила уже другая семья. Он не знал, что собирался там увидеть, но шел с волнением и с большим желанием. Но то, что он там увидел, повергло в шок. Стены, пол, окна, печь были те же – родные, но стоял совершенно чужой запах, везде в беспорядке лежали чужие вещи. Да еще совсем враждебно его встретили дети хозяев. Его раздели и завели в большую комнату, где все было не своим, каким-то убогим и угрюмым.

Сначала он думал, что дети привычно начнут знакомиться, предлагать вместе поиграть, но они, как дикари, выглядывали из первой комнаты, шептались меж собой и, скорчив ему рожу, убегали и во все горло хохотали. Не выдержал он всего этого и, одевшись, вышел в огород к маме. Но мама его не поняла, сказала, что сын промокнет и замерзнет и чтоб он шел обратно в дом. Он не смог преодолеть себя – там все чужое – и вышел на улицу. Почему-то не захотел сесть на их излюбленную скамейку у палисадника, а уселся на мокрую от дождя скамью у дома тети Хамиды. Слезы текли у него из глаз. Улица, поляна, береза-качели, дорожка к стене хребта Зильмердак – все было прежним, но только их дом стал совсем-совсем чужим. Не выглянет из окна бабушка Зухра, не выедет из ворот на своем мотоцикле отец, не позовет в родной и любимый дом мама на вкусный ужин…

На третий день жизни в палатке и работы над пейзажными этюдами продукты почти закончились, и Назир повел Наргизу к горе Сатра, где, насколько он помнил, росли грибы. Там, на окраине покоса стояла одна причудливо изогнувшаяся береза – прямой, мощный ствол на высоте человеческого роста изгибался дугой книзу, потом снова устремлялся вверх, его изгиб напоминал серп. Эта береза была памятна тем, что на ее стволе дядя Заят еще совсем юношей вырезал свои инициалы – ШЗФ. И буквы, уже оплывшие защитной, взбугрившиеся коростой, все еще отчетливо прочитывались. Глядя на это, Назир испытывал двоякие чувства – это сделано родным человеком, которого давно уже нет. Этого ствола касались его руки, он стоял на этом месте. Но тут же вспоминались слова бабушки Зухры: «Никогда не пишите свое имя на деревьях, на камнях, есть примета – у того, кто это сделает, будет короткою жизнь…» И как не поверишь этой примете?

На этой горе они на самом деле нарезали огромных и чистеньких груздей и вечером в котелке сварили суп с остатками мелкой картошки. Обильно полив сметаной, они съели его, и показалось, что вкуснее до этого ничего и не пробовали. В это время над длинной поляной взошла огромная луна, осветив их пристанище с палаткой и костром, и этот последний вечер в его родной деревне для влюбленных был самым романтичным.

На следующий день за ними приехал отец. Они разобрали палатку, сложили вещи и, кое-как пристроив еще сырые этюды, уселись – она в коляску, он позади отца. Думали, что едут домой. Но папа свернул влево и поехал мимо кладбища по дороге к сельсоветским покосам. Назир не сразу понял, куда это он направился. Но когда, переехав Зилим, отец остановил мотоцикл, Назир сообразил, где они оказались. На возвышении в конце большой покосной поляны в сторону Зильмердака, среди густых и высоких зарослей крапивы и иван-чая еще виднелись дубовые столбы от ворот кордона. Отец заглушил мотоцикл, молча и долго смотрел на этот холмик с остатками барака. Потом сказал им:

– Здесь должно быть много лесной клубники, поешьте ее, погуляйте. Скоро вернусь.

Больше часа его не было. Видимо, увлекли отца тропинки детства. Хоть и заросли они, но он помнил все. А может, и чувствовал, что больше никогда сюда не вернется…

Запомнился еще один случай во дворе дома. Назир с отцом привезли ветки березы для веников. Бабушка Зухра, ей тогда было восемьдесят три года, сидя на крылечке, что-то приговаривая про себя, напевая песни, начала вязать веники – это было ее любимым занятием. К ней присоединилась и Наргиза. Назир же крепче связывал готовые веники и топором обрубал торцы. Видя, что невестка не совсем правильно их складывает, бабушка стала ненавязчиво ее учить:

– Смотри, килен, – с одной стороны ветки листочки светлые, с другой – темные. Вот и нужно подбирать и складывать веточки друг к дружке так, чтобы светлые были к светлому или темные к темному. И тогда веник получится гибким, как один пласт, не будет топорщиться и разваливаться.

Назир смотрел на эту идиллическую картину и радовался. Бабушка к ним отнеслась с большим теплом и участием и, как и прежде, продолжала баловать его – подзывала к себе и, усадив рядом, незаметно совала деньги – то пятьдесят, а то и все сто рублей, которые она заработала, заменяя муллу на похоронах и поминках. На его слабое сопротивление заговорщически шептала: «Ты еще студент, тебе надо, никому не показывай…»

Наргиза всегда говорила, мол, очень жалеет, что у нее не было бабушки, и вот теперь появилась. Только с ней она разговаривала на башкирском, который быстро освоила. С бабушкой она не могла себе позволить говорить на русском. Как-то папа услышал их долгий диалог и за чаем шутя стал выговаривать:

– Килен-то наша хорошо говорит на башкирском. Слышал я ваш разговор с моей мамой. А почему с нами-то так не разговариваешь?

С тех пор, зная, что она хорошо понимает язык, стали при ней говорить на башкирском, что намного сблизило ее с семьей.

6

Тем временем их семейная и студенческая жизнь шла своим чередом. Романтика ни к чему не обязывающих, вдохновляющих свиданий сменилась буднями нелегкого быта.

В детском садике они прожили почти год, но ежедневные обязанности сторожа мешали учебе и семейной жизни, и потому сестра Закия, в то время работавшая заведующей детским садом в пригородном поселке, устроила им маленькую комнату с торца рабочего барака, где условия жизни были очень и очень суровыми – далеко от города, вода привозная, все удобства на улице. Но они, как любая молодая пара, не обращали на это внимания – лишь бы быть вместе.

Стены этого барака были настолько ветхими, что ветры, дующие в торец, то есть прямо в их единственное окно, в зимние морозы выстужали все помещение. В такие дни они держали все время включенной электроплитку с открытой нагревательной спиралью. Дверь между жилой комнатой и маленькой кухней-прихожей завешивали одеялом и спали, укрываясь двумя одеялами. Они учились в разных параллельных группах, практические занятия у них были в разное время. А в то злополучное утро у Назира пары были с утра. Наскоро позавтракав, быстро одевшись, он закрыл спящую Наргизу на ключ. Побежал по гулкому длинному коридору барака – немного опаздывал на занятия. И только открыл выходную дверь барака, как в голове пронеслось: а вдруг, когда закрывал дверь, сквозняком подняло шторы… Представив, что может произойти, бросился назад. Трясущими руками открыл дверь и увидел горящую штору, уже на уровне своей груди. Плитка стояла на полу недалеко от двери, отделяющей жилую зону от прихожей. Так и получилось – желтая шелковая штора от сквозняка упала на спирали плитки и заполыхала. Он сдернул ткань, затоптал огонь. Удушливый дым тут же обволок всю комнату, сквозняком его понесло по коридору, по комнатам соседей. Они всполошились и стали выбегать в коридор. А Наргиза, тогда беременная, спала сладким, безмятежным утренним сном.

Летом из студентов факультета сформировали студенческий строительный отряд для отделки построенного для их факультета общежития. Назир был назначен комиссаром отряда и практически выполнял функции прораба стройки. К Новому году, когда они учились на четвертом курсе, общежитие было сдано, они туда заселились первыми, и у Назира был пропуск под номером один. Условия жизни здесь были почти городскими, жилая секция состояла из двух комнат, и на них одна раковина и туалет. Их поселили в большую комнату. И здесь, во время педагогической практики, родилась их старшая дочь.

Назир до мелочей помнил эту февральскую ночь. После двенадцати Наргиза занемогла и сказала, что, видимо, пора вызывать скорую. Он позвонил с вахты, и они, уже одетые, ждали машину рядом с вахтершей. Он время от времени выбегал на улицу, и там его сразу же подхватывала и принималась трепать пурга – ночью разыгрался буран, ветер щедро запихивал Назиру, не застегнувшему молнию куртки, за шиворот хлопья холодного снега. Но вот наконец, когда они уже теряли терпение, темноту ночи прорезали фары приближающейся скорой. Назир отчаянно замахал руками, показывая, куда нужно подъехать. Всю дорогу он держал Наргизу за руки, и она до боли сжимала их в унисон болезненным начальным схваткам.

В приемном покое родильного дома ему вернули ее одежду, и он, кое-как сложив вещи, через весь опустевший и спящий город, отворачиваясь от порывов ветра, обходя быстро наметенные сугробы, пробивался в общежитие.

Утром из-за глубоких сугробов, наметенных бураном, автобусы не ходили, а Назир, не чуя под собой ног, понесся к роддому… Кто же там, кто родился – все гадал он. Конечно, хотелось сына-наследника. Ведь и его отец страдал от того, что подряд родилось четыре дочери, и лишь пятым оказался брат Назира. От радости и навалившегося счастья отец завел специальный дневник, в который каждый день писал, как рос и развивался его наследник, вклеивал туда фотографии. Дальше в этом дневнике появились записи и о Назире. Но медсестра роддома на его нетерпеливый вопрос: «Кто?» – лениво перебрав списки, равнодушно ответила: «Дочь, ровно три килограмма…»

Рождение дочери Амины внесло в их жизнь большие перемены. Теперь они стали родителями, несли ответственность за жизнь крошки. Назир за двоих проходил педагогическую практику: вел за себя все уроки, а за жену, по договоренности с руководителем практики и директором школы, оформлял кабинет русского языка и литературы.

Уроки изобразительного искусства в шестом классе давались Назиру легко и просто. На его зачетный урок методист пригласил всех сокурсников как на образцовый. А с черчением случилась такая история. Эти уроки вела учительница математики. Практиканты сидели на ее уроках, где царил шум и беспорядок – ученики вовсе ее не слушали. Она раздала студентам задания по изготовлению наглядных пособий и сказала, что уроки проводить не надо. Назиру досталось наглядное пособие как раз к следующему уроку. Он принес аккуратно, тушью и пером вычерченное пособие, хотел отдать и уйти, но учительница остановила его и хриплым, еле слышным голосом – простудилась – попросила хоть как провести урок, лишь бы он не был сорванным.

Назир не готовился, но тему знал. Он повесил пособие на доску и по звонку начал урок. Видимо, то, что урок ведет не знакомая и надоевшая учительница, а молодой парень и спокойное, последовательное объяснение материала повлияли так, что никто не издал ни звука, наоборот, в конце урока дети стали поднимать руки и задавать вопросы. Он успел разъяснить и домашнее задание, а после звонка ученики окружили его и стали уточнять детали.

Когда они остались одни, удивленная учительница спросила:

– Вы раньше работали в школе?

Он ответил: «Нет», но она не поверила:

– Такого не может быть, без опыта работы невозможно так вести урок!

– Да не работал я в школе, работал художником-оформителем!

– Я вам поставлю хорошую оценку за практику и напишу соответствующую характеристику. Больше приходить на мои уроки не надо.

7

В солнечный мартовский день, когда повсюду тает снег, а по дорогам и тротуарам бегут ручьи, Забира, держась за согнутую в локте руку Назира, непрестанно с ним разговаривая, идет в общежитие для проведения водных процедур ее крохотной новорожденной внучки. Наргиза еще боялась сама купать дочку, и через день Забира с Назиром совершали эти прогулки.

Прошло больше года после их свадьбы, и молодая семья показала, что может самостоятельно жить. Привыкли к ним и сестры с мужьями, они стали вхожими в их дома.

Рождение дочери еще больше сблизило маму и дочь. Привычная к уходу за маленькими, Забира щедро делилась опытом, учила, чем и как кормить, чем лечить, как пеленать и одевать на прогулки. Наргиза, став мамой, изменилась, стала мягче и женственнее. Назир же научился аккуратно и туго пеленать дочку, как полагалось в те годы, даже лучше, чем жена.

Забира, как могла, помогала им в учебе. Когда становилось уж совсем туго, нельзя пропустить занятие или какое-либо мероприятие – оставалась нянчиться. Наргиза же приспособилась писать домашние этюды, рисовать или писать конспекты, одной рукой держа ребенка, другой работая.

С немалыми затруднениями – часто болела дочь, они по очереди и много пропускали занятия, – затем, приложив массу усилий, выполнили и защитили дипломные работы. Завершив учебу, получили долгожданные дипломы. Назира оставили преподавать на родном факультете, Наргизу направили учителем изобразительного искусства в самую образцовую среднюю школу номер четыре имени Ленина, с самым строгим руководством.

К этому времени в стране происходили большие перемены. Умер Брежнев, и им, родившимся при Хрущеве, казалось, что рушится устоявшийся порядок. Затем подряд сменили друг друга несколько генсеков. Из-за нестабильной обстановки в стране в армию стали призывать и тех, кому раньше по медицинским показаниям была дана отсрочка. Несмотря на варикозное расширение вен на ногах, призвали и Назира.

По давней традиции, на проводах Назира в армию Забира взяла кусок хлеба и попросила Назира его откусить со словами:

– Этот кусок хлеба, уже засохший, будет ждать твоего возвращения из армии. Я его сохраню. Приедешь и съешь его полностью.

После проводов Наргиза утром ушла в школу на работу, а Назир, отведя дочку в детский сад, куда он ее пристроил, договорившись с заведующей, что будет для них бесплатно выполнять все художественно-оформительские работы, дошел пешком до военкомата. Оттуда призывников в обед доставили в аэропорт, и они полетели в Москву.

С тяжелым сердцем Назир оставил Наргизу – снова беременную, с дочкой на руках. Они пробыли в разлуке неполный год, но он стал для них настоящим испытанием.

Наргиза, оставшись одна, рано утром кое-как будила капризную дочь, плачущую и сопротивляющуюся, отводила в садик. С трудом раздев ее и оторвав от себя, бежала в школу. Отработав две смены, опять бегом в садик – там не любили, когда в группе допоздна оставался ребенок, и очень злились на нее. Но она никак не могла забирать девочку раньше, так как традиционно уроки рисования ставили в расписание последними. Если дочь начинала болеть и она уходила на больничный, ею были недовольны в школе. Но в самые трудные моменты выручала ее Забира. Жила неделями с ними, присматривая за внучкой. Сестры поддерживали материально, в пору всеобщего дефицита доставали продукты.

Когда погрузнел и округлился живот, Наргизе стало еще тяжелее. Эти бесконечные пробежки от дома до садика, от садика до школы и обратно давались с большим трудом. Вдобавок ко всему ей каждый день было нужно писать планы-конспекты, рисовать наглядные пособия, проводить открытые уроки. Но все эти трудности приучили ее к железной дисциплине: не дай бог опоздать хоть на минуту на урок и не дай бог не подготовиться.

Назир почти каждый день писал письма и, редко получая ответы, очень обижался. Не понимал, что ей просто некогда вести переписку. Когда однажды письма от жены не было слишком долго, он из переговорной позвонил в приемную директора школы и попросил пригласить Наргизу. Она взяла трубку и каким-то холодным и чужим голосом сказала:

– Ты больше не пиши письма на старый адрес, я позже тебе все объясню…

И положила трубку…

Что он только не передумал за это время, что же там случилось, пока не пришло от нее письмо. Назира писала, что наконец оценили ее труд в школе и дали ей однокомнатную квартиру. И что в это время она занималась переездом, обустраивалась и не могла писать. До этого они жили в том же общежитии института, только в блоке, где проживали преподаватели.

Постепенно при поддержке сестер и мамы Наргиза окончательно обжилась в квартире на четвертом этаже дома напротив железнодорожного вокзала. Из окна кухни просматривалась вся привокзальная площадь. Однажды, когда они с мамой пили чай, Наргиза увидела женщину, кое-как ковыляющую через эту площадь. Она опиралась на палочку, и по ее неровной походке было видно, насколько трудно ей дается каждый шаг. На фоне огромной площади среди большой суетящейся толпы она выглядела одинокой букашкой, часто останавливалась, и какой-то ее поворот головы, едва уловимое движение, фасон шляпки и манера ее надевать показались Наргизе знакомыми. Она пригляделась и поняла: да это же Зара женге.

Еще до их с Назиром свадьбы Мурат, помучившись с женой больше двух десятков лет, когда ни один день не обходился без ссор, все же нашел в себе силы расстаться с ней. До этого несколько раз кандидатура Мурата рассматривалась для назначения директором всего рудоуправления, но каждый раз препоной становились жалобы Зары в партком, написанные ею из-за ревности и учиняемых ею же скандалов. Она всю жизнь прожила, заботясь об удобствах лишь для самой себя, любимой, и теперь жила одна, всеми забытая и никому не нужная. Нервные срывы и одиночество привели к болезням.

При виде такой беспомощности у Наргизы сжалось сердце. Пусть Зара не любила их, пусть иногда открыто издевалась, считала себя выше их, но она же родня – жена самого старшего брата, и во всей их жизни она имела свое место, пусть не совсем приглядное, но все же… Наргиза приникла к окну, еще раз убедившись, что это она, сказала маме:

– Там… Там Зара женге, посмотри в окно, она кое-как идет, можно, я ее позову на чай, она же совсем одна осталась!

– Зачем ты спрашиваешь, конечно, можно.

Боясь потерять Зару из вида, Наргиза выбежала в домашних тапочках, все же догнала ее, окликнув, обняла. Удивленная Зара выглядела совсем маленькой и тщедушной, вся ее демоническая женская привлекательность исчезла без следа: скулы сильно выпирали, взгляд потускнел, хищнические черты носа сгладились, лицо покрывала мелкая сетка морщин.

– Ой, это ты, «педагог»! – вспомнив детское прозвище Наргизы, воскликнула она. – Ты как это здесь у вокзала оказалась в одном халатике да тапочках, от поезда отстала?

– Да нет, мы здесь теперь живем. Сидели с мамой на кухне, болтали, и я увидела тебя. Пойдем к нам чаю попьем?

Услышав слово «мама», Зара немного дернула головой, задумалась и сказала:

– Нет, спасибо, не сегодня, не сейчас. Иду по делам, оформляю нужные документы. Давай завтра зайду.

С тех пор она стала частым гостем в их доме.

В это время Назир служил художником политотдела дивизии в подмосковном городке. Всю службу провел в мастерской. Как и положено художнику, рисовал плакаты, писал лозунги, оформлял стенды. Часто ездил в командировки по воинским частям дивизии, оформляя ленинские комнаты. Почти еженедельно ездил в Москву за художественными материалами или по другим поручениям офицеров отдела. Выполнив задание, весь оставшийся день проводил в выставочных залах, в галереях и музеях. Вдоль и поперек объездил всю Москву. И когда в письмах писал Наргизе, где он был и каких художников посмотрел, она в шутку злилась, мол, не в армии он служит, а путешествует. К концу лета Назир с волнением ждал телеграммы – кто же родится? И вот в офицерскую столовую, где он постоянно обедал, заходит почтальон штаба – круглолицый, добродушный Коля Доропей. Он знал, что художник с нетерпением ждет весточку из дома. Как всегда, по-детски стеснительно улыбаясь, пряча за спиной телеграмму, говорит:

– Пляши, товарищ художник!

– Вечером попляшем, с меня причитается, давай не тяни!

И он протягивает долгожданную телеграмму с опечаткой: «Поздравляем. У вас родилась дошка. Гульнара, Бибижамал».

После рождения второго ребенка Назира ждала досрочная демобилизация. Офицеры штаба, к нему расположенные, помогли быстро оформить документы, и он вернулся домой. Оформив освобождение от службы, Назир обошел все отделы трехэтажного штаба, чтобы попрощаться. В отделе по работе с комсомолом начальник, капитан Школык, и прапорщик Кузьмичев сказали ему в один голос:

– Как это: прощайте? А обмыть твой отъезд, сейчас соберем стол и всем политотделом посидим, проводим тебя.

– Не, не, не, ребята. Я сейчас же в Москву, в аэропорт – домой хочу!

После долгих уговоров, сдавшись, капитан сказал слова, запомнившиеся Назиру надолго:

– Эх ты, домой торопишься – дома ты будешь всю жизнь, а в армии на один день задержаться не хочешь. Ладно, езжай…

Вернувшись домой, Назир продолжил работу в родном институте.

8

Страна бурлила революционными переменами. По-разному отнеслись люди к перестройке: кто-то был категорически против, кто-то равнодушен. Назир же был полностью за. Ему нравился новый молодой генсек – энергичный, живой, говорящий не с бумажек, смело взявшийся за коренные перемены. В спорах с друзьями или с родственниками он яростно защищал и перестройку, и ускорение.

Но за один из таких споров ему до сих пор стыдно…

Случилось это во время очередного летнего отпуска в родном поселке Зигаза, в благодатную летнюю пору после завершения покоса. Как всегда, в большом отцовском доме отдыхали несколько семей с детьми, всем хватало и места, и внимания. Они наслаждались теплым летом, ходили за ягодами, купались в родной реке Зилим. Тогда отец купил машину ЛуАЗ, и они на ней в свое удовольствие разъезжали по окрестностям и по гостям.

Как-то дочки, еще совсем маленькие – старшая Амина училась в начальной школе, младшая Залина еще ходила в садик, – стояли в сельском магазине в очереди. В этом магазине оказалась и бывшая классная руководительница Назира – Елена Федоровна, приехавшая в село из города, в котором жил ее сын. Младшая дочь весело болтала. Учительница долго наблюдала за ней и спросила, уж не Назира ли она дочь?

– Да, он мой папа, – ответила дочка. – А вы откуда его знаете?

– Я его учительница.

– Ой, а пойдемте к нам в гости! Папа очень вам обрадуется! Пойдемте!

С Еленой Федоровной связана история, врезавшаяся в память Назира на всю жизнь…

Было это в начале четвертого класса, когда Назир, покинув свою родную школу, закончив начальные классы в деревне Ботай, перешел в среднее звено в русской школе. Очень трудным был для него этот переход – другая школа, другие отношения, новые одноклассники. Тогда его удивила дисциплина в школе, вернее, практически ее отсутствие, он часто не понимал: урок уже начался или нет. В ботаевской школе вся дисциплина держалась на привитом с рождения уважении к старшим, а тем более к учителям. А тут его ошарашило: есть учитель в классе, нет его, дети шумели и никого не слушали. Лишь самые старшие и строгие могли наладить дисциплину.

Назир же, привыкший быть дисциплинированным, так и продолжал вести себя послушно и тихо. До того дошло, что его мама, придя на первое родительское собрание, удивилась, что Елена Федоровна ни разу не произнесла его имени. Ругала всех, называла всех, а его – нет. Мама в конце, не выдержав, спросила: «А что же вы про моего-то сына ничего не говорите?» На что учительница ответила: «Да ваш сын просто ангел, только без крылышек!»

Новая классная руководительница Елена Федоровна – высокая, статная, с горящими умными глазами, энергичная – в начале года не обращала на него, избалованного любовью первой учительницы, никакого внимания. И это ему очень не нравилось. Мальчик Назир все искал повода выделиться.

И вот такой случай, по его соображениям, выдался. Был солнечный осенний день, большая перемена, все дети высыпали на улицу. Девочки взялись за скакалки или прыгали на клетках классиков. Одни мальчики хаотично носились друг за другом, другие играли в футбол. И тут в туалете он увидел, как одноклассники курят папиросы, и смекнул, что надо об этом доложить Елене Федоровне. По-воровски пробрался в одноэтажную деревянную школу, прошел по гулкому, из широких досок деревянному полу полупустого коридора в свой класс. У окна, за которым ослепительно желтела освещенная солнцем огромная береза, сидела, проверяя тетради, классная руководительница. Он подошел к ней и промямлил:

– Елена Федоровна-а-а-а-а, а там, в туалете, Почитаев и Исаев куря-я-ят.

Она и бровью не повела, помолчала и, не глядя на него – доносчика, отчеканивая каждое слово, холодно и неприязненно сказала:

– Назир, никогда в жизни не ябедничай, никогда. Ябеде – первый кнут!

Дочь Залина уговорила ее и буквально за руку привела к ним домой. Назир и старая учительница встретились тепло. Она расспросила о его достижениях – к этому времени Назир уже работал заведующим кафедрой живописи – и выразила свой восторг словами: «Я и не сомневалась, что все у тебя так сложится». Все домашние были ей рады, накрыли стол. Дедушке Ахметше ее отец Федор был «знакум», то есть они дружили, помогали друг другу. Мама рассказывала, что еще в трудные годы войны, да и после, в каком бы составе семьи дедушке ни приходилось останавливаться у них на ночлег, «знакум» Федор никогда не отказывал, невзирая на тесноту и голод. Всем находил уголочек для сна, чем укрыться, да и хоть маленькую краюху хлеба, отрывая от своей семьи.

Мама, Назир и сестры долго разговаривали с Еленой Федоровной, пили чай, и она все не переставала удивляться, как их в доме много и как же маме хватает сил и терпения за всеми ухаживать и всех кормить.

Когда уже остались одни, заговорили на волнующие тогда всех вопросы перестройки. Настоящая коммунистка, как и отец, Елена Федоровна была в корне не согласна с тем, что происходит, как разрушили отлаженный уклад жизни и как обошлись с простыми коммунистами. Ведь осуждая политику высших руководителей, заодно смешали с грязью и рядовых ее членов.

И тут Назира почему-то понесло. Совсем забыв, сколько она сделала, чтобы воспитать учеников настоящими пионерами и патриотами, сколько проводила мероприятий, как искренне и безапелляционно верила в коммунистическое будущее, он стал яростно защищать сторонников перестройки и говорить:

– Во всех бедах последних лет виноваты вы – коммунисты!

И не увидел он, что для Елены Федоровны его такое заявление было шоком: как один из ее лучших учеников может говорить такое?!

Как не верили они бабушке Зухре, когда она говорила, что красные – плохо одетые и вооруженные, голодные – их обижали и насильно забирали все припасы, а белые, наоборот, – в ладном обмундировании и сытые – помогали им, покупали продукты за деньги, они с ней спорили и смеялись, мол, бабушка совсем безграмотная, не читала книг по истории и потому все путает. Они-то искренне верили в обратное: красные – первые помощники и спасители простых людей. Так и здесь, начитавшись излияний освободившейся из-под цензуры прессы, Назир смело спорил со своей учительницей. Она слабо сопротивлялась, нехотя парировала, и было видно, что ей обидно за занятую им позицию:

– Но мы-то, рядовые коммунисты, по-настоящему верили, что мы строим справедливое общество, и все свои силы в это и вкладывали. А что хорошего сейчас? Производства закрываются, работы простым людям не стало, они спиваются. Все, о чем мы мечтали все трудные послевоенные годы, для чего работали в поте лица, все насмарку?

– Значит, не тем мы тогда все занимались! Для этого и затеяна эта перестройка, чтобы все организовать по-новому! Ведь все держалось только на честном слове, пришла конкуренция, рынок, и вот все лопнуло! И теперь на месте не выдержавших испытаний производств вырастут новые – разумно построенные! – все горячился Назир.

– Выходит, все было напрасно? Как же так? Столько жертв принес народ ради построения социализма, и неплохо же жили…

Не почувствовал тогда он, что перешел все границы, что очень обидел ее, но горяч был, молод. Но с другой стороны – он же тоже в свое время верил во все это.

– Мы в институте пять лет учили основы научного коммунизма, я был дисциплинированным комсомольцем. Но я полностью разочаровался во всем, когда после развала Союза распустили партию и все это восприняли как должное, никто не воспротивился. Никто не встал на ее защиту. Значит, верность идеям партии была только на словах? И самое главное – самые ярые коммунисты и комсомольцы, стоявшие у руля, воспользовались этим, забрали в свои руки лакомые кусочки производств и богатства страны и сами обогатились, забыв о том, что были призваны служить народу. Куда же делась их идейность? Значит, все было формальным, не настоящим? И самым обидным было то, что немедленно во всех библиотеках списали все труды классиков марксизма-ленинизма, над которыми часами корпели мы – все студенты страны. Многотомники, эти пэсэсы, никому уже не нужные, валялись везде, как атрибуты павшей власти. И куда же подевалась вся эта вдалбливаемая полвека «прочная идейная основа строителя коммунизма»? Похоронили все в один день.

Сейчас-то он понимал, что нужно было все сделать по-другому. Не вырывать всю власть у коммунистов и втаптывать их в грязь, а, воспользовавшись всей мощью этого аппарата, строить новую экономику.

Эх, не знали, не понимали они тогда, что же безвозвратно теряют… Так браво начавшаяся перестройка обернулась для всех сплошными потерями. Конец его радужным ожиданиям положил именно развал Родины. Они, дружно жившие в Казахстане народы, почувствовали себя преданными, брошенными. Другие деньги, другая символика, другое государство и граница – с пограничниками и таможенниками… Да и жизнь стала совсем другой – исчезли из магазинов привычные продукты, все по талонам, из-за разрыва экономических связей начались перебои с электроэнергией, с обеспечением города теплом. В квартирах зимой стоял холод, да еще свет веерно отключали, давали только через каждые два часа, а иногда света не было и по полдня.

Когда Назир уже стал деканом факультета, у института не хватало денег для оплаты электричества и тепла. Пришлось на два месяца отпустить студентов, из батарей слили воду и во всех корпусах отключили свет. Все это аукнулось в летнее время – они судорожно наверстывали пропущенные программные материалы, из-за сдвига графика обучения одновременно вышли на летнюю сессию все пять курсов заочников, и также им пришлось принимать защиту дипломных работ сразу у более чем ста двадцати выпускников. Ранее в республике осуществился переход от пятилетнего обучения на четырехлетнее, и как раз в тот год защищался и последний выпуск с пятилетним, и первый выпуск с четырехлетним обучением. Вот такая работа досталась ему как декану – все это нужно было организовывать, регулировать и разруливать. Работали с утра до вечера…

А тогда Елена Федоровна так и ушла, не согласная с его доводами, видимо, с тяжелой душой, с обидой. Больше они не встречались, умерла она в городе у сына, там и похоронена. И просить прощения уже было не у кого, и осталась в душе эта боль, чувство вины перед ней. Но ее слова – ябеде первый кнут – он запомнил всю жизнь.

Так, в армии после положенного карантина Назир проходил собеседование в штабе дивизии у майора особого отдела Бондаренко. Его брали на службу художником в политотдел, и часто он сталкивался с секретными документами. Располагающая обстановка, приятный разговор, расспросы о семье, родителях, все шаблонные вопросы на благонадежность. Когда прошлись по всем пунктам анкеты, майор, откинувшись в кресле, закурил, предложил и ему сигарету и заговорил подкупающе, доверительно:

– Вот ты прошел карантин, месяц оттарабанил в обычной части, сейчас тебя привлекают на службу по специальности, и это здорово. Если я не найду никаких погрешностей в твоей биографии, то подпишу тебе допуск в этот отдел штаба. Но скажи, пожалуйста, – все ли было гладко в части до этого? То есть не обижали ли командиры, сержанты, «деды»? Ведь ты же взрослый человек, с образованием и должен понимать, что таким людям не место в Советской армии, помоги нам их выявить.

– Ничего такого не было.

– Точно? В армии еще хватает самодуров, не таись, расскажи, ничего не бойся.

– Я же жив-здоров, никто мне ничего плохого не сделал. Были, конечно, небольшие стычки, но это несущественно. А так все хорошо.

Еще долго, пристально и ласково глядя ему в глаза, майор Бондаренко выпытывал о нарушителях устава, но Назир помнил: ябеде первый кнут.

– Ладно, хорошо. Я пошлю запросы по инстанциям и, если ответы будут положительными, подпишу тебе допуск. Но ты все-таки подумай и повспоминай, двери моего кабинета всегда открыты. И если будешь служить здесь, то держи уши востро и чуть что – заходи ко мне.

И вот после дембеля как-то, будучи в командировке в столице, Назир заехал в свою часть, в штаб дивизии. Офицеры, с которыми он служил, встретили тепло, накрыли стол. Зашел и Бондаренко. Улучив момент, особист – уже подполковник – признался ему:

– Знаешь, за что я тебя уважаю, – ты порядочный человек, не стал стукачом, моим агентом. Я ведь тогда знал, как над вами, новобранцами, издевался прапорщик Остапенко. Мне не хватало подписанного доноса, чтобы вывести его на чистую воду. Но потом-то он пожертвовал своей жизнью – на учениях спас целый взвод пацанов. Погиб героем. А если бы ты тогда написал на него донос, то сидеть бы ему. А вот твой напарник Олег ежемесячно получал у меня премиальные за свои доносы – четырнадцать рубликов за стук. Вот такая арифметика! Как я их презирал! Но служба есть служба. А ты молодец, не поддался моим уговорам…