Гуляния на центральной площади продолжались до глубокой темноты. Уже сбежали Вэйлон и Бекки, Росс уволок Сьюзен, закинув ту на плечо. Старуха Клайв, порядком захмелевшая, задремала на парапете у фонтана. А шесть скрипок все играли и играли, от чего даже звезды на небе пустились в пляс.
То была прекрасная ночь для жизни, счастья и любви.
Джинбери – удивительное место. Песчинка во Вселенной, точка, отсутствующая на доброй половине карт. Но он был и остается домом для многих поколений южан. Был и остается домом для тех, кто его покидает. Становится пристанищем для тех, кому больше нет места на оставшейся планете.
Джинбери надежно хранит доверенные ему секреты. И горой стоит за каждого, кто при рождении был отмечен имбирной меткой.
До самого конца.
К смерти двадцатидвухлетней девушки невозможно подготовиться. Ее невозможно принять.
Сверстники до последнего отрицают саму возможность смерти на рассвете жизни, когда едва набрана скорость, когда только-только расправлены крылья. А старики просто надеются уйти раньше, чтобы не стоять над могилой той, кто младше их в четыре раза.
Софи ушла тихо-тихо, едва над Ла-Маншем забрезжил рассвет. Было ли ей больно? Ей было больно на протяжении последних нескольких лет. Быть может, в самое последнее мгновение боль оставила ее в покое… страшный зверь, довольный своей работой, упаковал чемодан и навсегда оставил сраженное им ослабевшее тело. И тогда… Софи просто перестала дышать.
Я плохо помню последние два дня, когда шла подготовка к похоронам. Еще недавно бурлящий красками и жизнью Джинбери обернулся в черную траурную вуаль. Дороти и Сьюзен закрылись вдвоем в своей скорби по лучшей подруге. Вэйлон и Росс, выросшие вместе с Софи и девушками, с парализованными горем лицами привезли из Плимута гроб.
Я не была им нужна. И я это прекрасно понимала. Но моя душа тоже рвалась на части. Рвалась не только из-за Софи. Вэй. Это была его вторая потеря. Он ушел в себя так глубоко, что обесцветились даже глаза. Живое изваяние практически окаменело.
Я знала Софи меньше месяца, но этого короткого времени ей хватило, чтобы моя жизнь с головы снова встала на ноги, чтобы я успокоилась и излечилась от Дерека. Она, как и Элси, была падающей звездой, ослепительной, прекрасной, исполняющей мечты. Стремительно пронеслась через весь небосвод яркой вспышкой и канула в небытие.
Весь Джинбери собирается на похороны Софи. Все в черном. У каждого в петличке или у ворота платья – цветок имбиря, их символ. Мягкое, нежное солнышко ластится в желтеющей траве и провожает траурную процессию. Я чувствую себя лишней, но не могу не проводить Софи в ее последний путь.
Гроб несут Гарри Томас, Росс, Лукас и Вэйлон. Снова. Эта ноша ложится на его плечи с пугающей частотой. Мать Софи идет под руку со Сьюзен, у которой от слез распухло и покраснело лицо. Свою тугую косу с черной лентой она использует вместо платка. Дороти плетется чуть ли не в самом конце процессии с совершенно сухими глазами и каким-то отрешенным взглядом. На белом щекастом лице алеют только искусанные губы.
Мэгги Уилкинз в черном твидовом костюме и шляпке с черной вуалью поддерживает под руку старуху Клайв в не по размеру огромном платье, что сидит на ней колоколом. За ними ковыляют Вивальди с черным бантом и Рокки. Это животные. Собака и кот. Но боли в них не меньше, чем в людях. Они все понимают. Берта Томас в черной атласной косынке идет рядом со мной. У нее на руках – обещанный Софи щенок в моем ошейнике, завернутый в темное одеяло.
Я смотрю на весь этот скорбящий мирок, и понимаю, что это и есть настоящая боль. Все остальное можно исправить.
По моим щекам катятся крупные слезы и падают на цветок имбиря, приколотый к вороту свитера. Я плачу за них обеих: Софи и Элси, двух девушек-вспышек, оставивших в моей жизни след, который никогда не исчезнет.
Когда гроб Софи опускается в землю, Вэй находит меня и бесшумно становится позади. Сьюзен, Росс и Дороти притягиваются к нему, словно магниты. Не могу подобрать слов, чтобы описать выражения их лиц. Внутри каждого будто выключили свет, задернули шторы и заколотили окна. Они держатся друг за друга, словно боятся, что костлявая еще здесь, стоит, закинув косу себе на плечо и думает, кого бы еще забрать с собой в «никогда».
Один за другим джинберийцы бросают на гроб горсти земли и медленными тенями движутся к выходу со своего маленького кладбища, расположенного на опушке рощи. Листва с деревьев уже образует уютный разноцветный покров, который будет согревать навсегда ушедших.
Заплаканными глазами я скольжу по надгробиям с неизвестными именами, когда ноги вдруг сами пригвождают меня к месту. На одной из каменных плит замечаю выбитый цветок. О, я узнаю его даже спустя десятки лет. Это бутон гвоздики, в точности такой же, как на надгробии Элси. Взгляд прыгает дальше и снова фиксирует этот цветок. И снова. И снова! Моя голова дергается из стороны в сторону, от могилы к могиле, и везде, у каждого имени усопшего джинберийца красуется каменная гвоздика. Вспоминаю, как в Лондоне Софи прислонила к каменной плите Элси цветок имбиря…
– Господи… какого черта?! – вырывается у меня.
– Не самое удачное сочетание слов в одном предложении! – строго замечает проходящая мимо Мэгги.
– Вы видите?! Гвоздики! Они повсюду! Точно такие же! – я почти ору на несчастную старушку, нервно озираясь по сторонам. Вэйлон уже спешит ко мне, Сьюзен, Дороти и Росс замирают на месте.
– Дорогуша, при чем здесь гвоздики? Это же имбирь! – озадаченно говорит Мэгги.
– Имбирь вас не спасет! Он не спас ни одну из них! – добавляет старуха Клайв и, зыркнув на меня своими водянистыми глазками, устремляется дальше.
– Имбирь… – эхом отзываюсь я, переводя взгляд с цветка на своей груди к цветку на чужой могиле. – Господи…
Дороти нервно косится в сторону Росса. Сьюзен широко раскрывает заплаканные глаза.
– Бекки? – шепотом зовет меня Вэй.
– И когда, черт возьми, вы собирались рассказать мне, что Элси была родом из Джинбери?!
Никто мне не отвечает. Дороти, Сьюзен и Росс нервно переглядываются между собой, а потом все трое растерянно уставляются мне за спину. Они смотрят на Вэйлона.
– Ну конечно! – истерично вскрикиваю я. – Кто же еще!
Вэй устало потирает глаза, его рука тянется было ко мне, но почему-то зависает в воздухе. Он не знает, что сказать. За него это делает Сьюзен:
– Элси провела с нами в Джинбери большую часть детства. Но после одного происшествия родители перестали отпускать ее к нам. Мы не виделись с ней больше десяти лет, пока она не…
Дороти со всей силы пихает подругу в бок. Наградив ту многозначительным убийственным взглядом, она берет под руку Росса и продолжает путь по дорожке к выходу с кладбища. Сьюзен бросает мне короткую виноватую улыбку и следует за ними. Мы остаемся с Вэем один на один.
– Что случилось через десять лет?
– Она умерла, – тихо отзывается Вэйлон и, наконец, обнимает. Но впервые за все годы нашего знакомства его объятия не приносят мне облегчения. Я почти физически ощущаю колючий обруч вранья, который сковывает Вэя по рукам и ногам. Но я ничего ему не говорю.
И продолжаю хранить молчание еще несколько дней.
Кони бегают по кругу. Так и табун мыслей в моей голове носится по эллипсу вокруг главного: здесь живет женщина, которая знает, что случилось той ночью на мосту. У нее есть доказательства. Да, слова Лотти больше не кажутся мне бредом. И первая, к кому я иду, – это Берта Томас. Я точно знаю, что нужно спросить.
– Нет, своих детей у меня нет. – Говорит она, локтем разминая тугое тесто. Рыжие кудельки липнут к потному лбу. – Есть племянница, зовут Эми.
– Внучка? – переспрашивает Мэгги, отрываясь от грядки имбиря. – Есть. Вивьен, такая красавица! Еще и внук имеется. Вильям, он тот еще…
Я успеваю ретироваться прежде, чем старушка успевает мне его посватать.
До старухи Клайв я добираюсь с дрожащим сердцем и под начавшимся ливнем. Несмотря на то, что ее маленький одноэтажный коттедж пыталась облагородить вся деревня, выглядит он так, будто в нем обосновался Симон де Кентервиль, который, со свойственным ему упорством, наводил комфортный для себя беспорядок.
Мне сказали, раньше чета Клайв жила в большом коттедже на моей улице, но, оставшись одна и сойдя с ума, старуха перебралась в эту развалюху себе под стать.
Ледяные струи дождя стекают по моему лицу, просачиваются за шиворот и колотят тело ознобом. Старуха Клайв сидит на крыльце в ярко-красных резиновых сапогах, обмотанная желто-зеленым шарфом, и чиркает спичками. Снова, как тогда на центральной площади. Одна за другой спички вспыхивают слабым огоньком и гаснут в потоках дождя. Рокки с недоумением взирает на свою хозяйку через окно.
– Миссис Клайв, – лепечу я, чуть нагибаясь, чтобы успеть увернуться, если в меня запустят железным ведром. – Миссис Клайв, могу я спросить?
Старуха медленно поднимает голову и выпячивает искусанную нижнюю губу. Ее коричневое морщинистое лицо похоже на картофелину, седые жидкие волосики, торчащие из-под шарфа, липнут к обвисшим морщинистым щекам. Но глаза… они не водянистые, а ярко-голубые и смотрят на меня совершенно осознанно. Клайв пару раз чмокает и убирает спички в карман драной кофты.
– Ты прыгнула за моей внучкой в Темзу?
– Да… – одними губами отзываюсь я.
– Садись, – говорит она, отодвигаясь.
– Может быть, зайдем в дом? Вы насквозь промокли!
– Нет! – рявкает Клайв, и я тут же плюхаюсь на мокрое крыльцо подле нее. – Вода забрала мою Бет. Больше ей нечем меня напугать.
– Расскажите мне? Прошу вас, – нерешительно шепчу я.
И там, в заросшем неухоженном садике, на крыльце старого разбитого дома, забытая семьей бабушка Элси кладет мне на колено свою щуплую костлявую руку и забирает с собой в прошлое.
– Роуз, моя дочь, никогда не любила Джинбери. Ей хотелось жить в доме с белыми колоннами и ходить по роскошной гостиной с бриллиантами в ушах. Весь Джинбери собирал деньги на ее учебу в Лондоне. А она даже спасибо не сказала. Вышла замуж за богача через год после отъезда и даже на свадьбу не пригласила. Элизабет родилась, когда Роуз только-только распробовала вкус богатой жизни. В обществе, в котором она вращалась, младенцы не были в моде, и она сбагрила малышку нам. У Бет было счастливое детство, я точно знаю, – Клайв кивает сама себе и похлопывает меня по коленке.
– Они были не разлей вода с девочками, Россом и Вэйлоном. Она прожила в Джинбери семь лет, пока Роуз не забрала ее учиться. Но на каникулы всегда сдавала обратно: в Бат, в Альпы и Париж с ребенком летать было все еще не модно. Когда Бет исполнилось девять… – Клайв делает вдох поглубже, и я понимаю, что мы подобрались к самым важным событиям, – мы с Доном за ней не уследили. Она пошла к проливу с младшими: внуками Мэгги и племянницей Берты. Чертова ирландка Эм! – Клайв горестно ухмыляется. – Ей лет шесть тогда было. На спор сиганула с пирса прямо в воду! А плавать-то не умела. Вот и Бет тоже. Но прыгнула следом. Спасать. Чуть не утонули, вода ледяная была. Малыш Росс и взрослые выловили их, когда обе уже воды хлебнули. Бет заработала воспаление легких. И ее забрали у нас. Забрали из Джинбери на целых десять лет! Дон уже умер, а я все ждала ее назад. И она вернулась! Приезжала тайком, когда родители улетали на море. Видно, вам боялась рассказывать, чтобы не сдали ненароком.
– Вот почему она стала заниматься плаванием… – сама себе шепчу я.
Клайв поеживается и поплотнее кутается в кофту, но свой рассказ не прерывает.
– Когда Бет уезжала в последний раз, я пристегнула к ее голубому шарфу цветочек имбиря. Стащила у старой Мег, свой-то у меня не растет. Я верила, что имбирная метка Джинбери защитит ее от беды. Чуяла, Бет снова бросится кого-то спасать, как тогда, в детстве. – Клайв поднимает на меня озлобленные голубые глаза. – Но все это брехня! Через неделю Бет погибла. Имбирь ее не спас!
Клайв отводит глаза и вздыхает всем своим костлявым телом. А потом снова достает спичечный коробок из кармана.
– Бет была яркой вспышкой. – Она чиркает новой спичкой. – Которую все же погубила вода. – Дождь моментально гасит едва вспыхнувший огонек. – Но в моем сердце, – Клайв отводит полу своей кофты, как защиту от воды, и зажигает новую спичку, – она будет гореть всегда… – маленький оранжево-голубой огонек расправляется, становится больше, больше и жарче. Бежит вниз по спичке, и Клайв позволяет ему обжечь свои пальцы.
Вместе с дождем по моим щекам катятся слезы.
– Имбирь не спас ее! Не спас!!! – вопит Клайв, и на мгновение я решаю, что ее разум вновь затуманился, но она снижает голос почти до шепота. – Все, что осталось мне от моей девочки, это причина ее смерти.
– Что… – вырывается у меня, а Клайв заходится хриплым лающим смехом.
– Тупица! Ты же не думала, что это был несчастный случай?! Выходка пьяного водителя?! Бет убили! За то, что она сунулась туда, куда не следовало. Но доказательства… – Клайв улыбается так дико, что у меня кровь стынет. – Доказательства я увезла с собой. И пора бы тебе, – длинный узловатый палец больно тычет меня в грудь, – наказать. – Зловеще шипит Клайв.