Ночь с четверга на пятницу – классическое затишье перед бурей, если говорить о наплыве пациентов. Но не в случае с погодой. Дождь и ветер долбятся в окна лаборатории больницы Святого Томаса практически круглые сутки.
Официально моя смена закончилась вчера, но я не считаю нужным считаться с такими формальностями. В больнице работа найдется всегда, особенно когда ты интерн на побегушках у всякого, кто уже обзавелся «Свидетельством об опыте». К тому же не хотел бы я приехать утром с лицом, отбитым подушкой, и выяснить, что в час ночи доставили пациента с дюжиной гвоздей в голове, которого команда хирургов оперировала на протяжении восьми часов. Без тебя.
Гораздо проще переночевать в ординаторской на койке за холодильником. Ни один привлекательный случай мимо тебя не проскочит: все абсцессы, опухоли и разрывы селезенки будут разложены перед тобой, как хорошенькая комбинация в покере.
Я разминаю затекшую спину и снова вооружаюсь нитью, чтобы закончить ушивать манекену стенки кишки серо-серозным швом. Работа врача прекрасна, если нервная система состоит из титана, а многочасовые операции приносят почти нелегальное чувство кайфа. И, если дома тебя никто не ждет, эта работа тоже хороша.
Мне было восемнадцать, а маме – сорок, когда она приняла решение обнулить свою жизнь. Я стал студентом-медиком лондонского университета Святого Георгия, она снова вышла замуж и родила еще одного сына.
Сейчас, в двадцать пять, я хирург-интерн, который через два месяца получит «Свидетельство об опыте» и сможет продолжить дальнейшую специализацию, уже избавившись от добавки «интерн». Я стану настоящим врачом.
Изучение фундаментальных наук, клиническая работа, симпозиумы, коллоквиумы, стажировки и бакалаврская научная работа сделали все, чтобы Майки каждый раз искренне удивлялся, услышав, что я его старший брат.
И, важно отметить, что медицина стала моей новой семьей еще до смерти Элси. Я не потому предпочел кровь, скальпель и больничный коридор, что хотел забыть, как ее не спасли другие врачи. Как они отмахнулись тогда от окровавленного тела, как даже не попытались ее откачать! Нет. Не правда. Не поэтому.
Просто в обстановке постоянного напряжения я чувствую себя более уместно, чем в детской с Майки. У него есть любящие мама и папа. Они научат его всему, что нужно. Зачем ему брат от другого мужчины и зачем маме напоминание о другом муже?
Хотя, Элси была очень добросовестна в своем восхвалении семейных ценностей и преемственности поколений. Она была личным контролером моего времени. Следила, чтобы я не перерабатывал и наведывался домой не меньше двух раз в неделю. Если бы не она, я бы обзавелся персональной комнатой в подвальном помещении больницы Святого Томаса гораздо раньше.
– Рэн, это так глупо! У тебя же дом неподалеку! – заявляла Элси, распахивая дверь и замирая на пороге комнаты. Она только-только поступила в мой университет, а ее появления в мужском крыле университетского общежития уже ждали больше выходных. Одетая во вполне себе земную одежду, парням она казалась Ангелом Исцеления, который спустился в их грешную обитель, дабы облегчить муки зубрежки всех двух сотен человеческих костей.
– Элс, иди поплавай, пока время есть. Ты мне мешаешь! – обычно отмахивался я. Тем не менее, когда ее длинные цепкие пальцы за шкирку изымали меня из-за стола, заваленного учебниками и конспектами, я не слишком-то сопротивлялся.
Она была девчонкой Декса. Но готов поспорить, когда им с Ло и Бекси стукнуло по восемнадцать, ее хотел каждый из нас. И только пункт о неприкосновенности чужой подружки в негласном кодексе мужского братства удерживал нас от желания ущипнуть ее за привлекательную задницу.
– Твоя мама с ума сходит от беспокойства. Ты не приходил к ней на ужин уже две недели! Декс говорит, ты и с ребятами не видишься! – отчитывала меня Элси, пока мы слонялись по зеленым газонам кампуса, и я изучал ее тоненькую загорелую шейку, в которой возмущенно пульсировала сонная артерия. – Еще у Майки скоро день рождения! Ты купил ему игрушку?!
– Разве он еще не вырос из игрушек?
– Рэндал, ему исполняется три! Самое время для конструкторов, поездов и книжек!
Я знал, сколько моему брату лет, и большая коробка «Лего» уже неделю лежала у меня под кроватью. Но смотреть за игрой тонких бровей над глазами, голубыми, как инъекционная игла 23G, было сущим удовольствием.
– Рэн, становиться осознанно одиноким, имея счастливую семью, довольно глупо для человека, решившего стать хирургом. – Трогательно ворчала Элси, устраиваясь под деревом на расстеленном мной пиджаке. – Зачем ты отмахиваешься от нас?
– Ни от вас, ни от Майки с матерью я не отмахиваюсь, – отвечал я, растягиваясь на траве под лучами июльского солнца, и добавлял, вполне удачно подражая ее собственным словам, что «замуж мне пока рано, хочу реализоваться в профессии».
– Дурак. Да ты со времен динозавров на свидания не ходил! Даже у Бруно целую неделю была подружка! А с тобой что не так?!
– Элс, отвали, вот моя подружка! – хмыкал я и махал перед ней своей правой рукой. А она визжала, кричала «фу!» и пихала меня в бок.
– Рэндал, не думай, что ты не достоин настоящей любви. – Уже серьезно говорила она, обычно, на прощание. – Рано или поздно ты встретить ту самую и поймешь: она и есть твой дом. Ради нее ты будешь готов на все. Даже на то, чтобы уйти с работы вовремя.
Элси была помешана на поиске настоящей любви. Верила, что «та самая» нужна каждому из нас. Не спрашивая, она залезала в наши с парнями головы и наставляла на путь, который считала истинным. Мы смеялись, но позволяли ей.
Как ни крути, было в этой девчонке нечто такое, что заставляло слушать ее и подчиняться. В тройке Элси-Бекси-Ло она была безапелляционным лидером, за ней хотелось идти. Из путанного лабиринта, если таковой имелся, должна была вывести нас именно она. Яркая вспышка.
Такие люди долго не живут. И она не прожила.
В результате, «ту самую» Декстер потерял, Дерек сменил одну на другую, Вэй не получил, а Бруно попросту не нашел. Ну а я? Меня Элси так и не убедила. Да ни одна девушка в здравом уме не захочет жить в одиночку, имея парня! Впрочем, так ли важен для меня здравый ум?
Ох черт… я так задумался, что прошелся серо-серозным швом по трем слоям манекенной кишки. На вторую ночь без сна мозг начинает сбоить даже у меня.
Распуская нитку, я повторяю в уме, что серозный слой обрабатывается серо-серозным швом, мышечный – псерозно-мышечным, а слизистый обычно не прошивается.
– Ну выглядит вполне крепко. – Раздается знакомый голос у меня за спиной. Ругнувшись себе под нос, я опускаю пинцет и оборачиваюсь. – Если сядешь, не разойдется! – как ни в чем не бывало продолжает доктор Хант, хмыкая себе в седую щетку усов.
– Док, я…
– Рэйни, скажи, мне стоит записать тебя к лору? Или вверить тебя в попечение медсестрам, пока их старшая в отпуске? У них там матриархат, знаешь ли. Судна мыть будешь только так.
– Док, я…
– Рэйни, вали домой и раньше понедельника не вздумай тут появляться! Знаешь, что это? – доктор Хант вытаскивает из халата связку ключей и трясет ими перед моим носом. – Это ключи от всех подсобных помещений больницы. Я лично запер твою комнатушку. Подчеркиваю, лично! Хотя есть дела, более привлекательные для заведующего отделением хирургии, знаешь ли…
– Док, я…
– Рэйни! Или ты сейчас же уберешься отсюда, или я вызываю охрану. Кстати, доктор Литл тебя искал, между прочим, но не дождался и уехал домой. К чему бы это… – Доктор Хант поправляет очки, делая вид, что ни о чем не догадывается. Но проницательный блеск серых глаз выдает его.
Не сдержавшись, я подскакиваю и со всей силы бью кулаком об стол: она опять звонила своему психотерапевту!
– Позаботься о ближних, Рэйни. – С невозмутимым спокойствием произносит доктор Хант. – Они тоже болеют. И им тоже нужна наша помощь.
О, доктор, не беспокойтесь. Об этой ближней я сейчас так позабочусь, что она напрочь забудет номер своего доктора Литла!
Гнев буквально ломает мне черепную коробку, пока я несусь по коридорам больницы в раздевалку интернов. Я даже не помню, попрощался ли с доктором Хантом. Уверен только, что мне в спину светила его уставшая довольная улыбка. Он наверняка очень счастлив, что обнаружил мои рычаги давления.
Я даже не переодеваюсь. Только хватаю косуху и ключи от мотоцикла и хлопаю дверцей шкафчика так, будто это он стал причиной моей ярости. Тем лучше. Пусть ее часть останется на куске металла, чем я потом сяду за убийство.
Моему скрэмблеру18 тоже достается. Я выжимаю из него буквально максимум, пока несусь по опустевшим ночным улицам Лондона. Бедняга ревет, как конь под всадником Апокалипсиса. Хотя, почему, как?! Я ведь и еду учинять этот Апокалипсис!
В Фицровии мне приходится сбавить обороты, потому что часть местной богемы еще прохлаждается в барах. Ох, прошу прощения, питает свои чакры вдохновением… шляясь поперек улиц и мешая мне проехать!
Как и следовало ожидать, в квартирке над художественной мастерской горит свет. Сверяюсь с часами, чтобы моя аргументация звучала еще более веско: без четверти три. Люди, которые ходят на нормальную работу, а не курят бамбук перед только что намалеванным треугольником с яйцом по центру, должны спать, а не договариваться с психотерапевтом!
Своим ключом я отпираю входную дверь и едва не сношу ее с петель, влетая в коридор. Свет горит везде, а Адам Левин голосит так громко, что будь это нормальный район, под окном уже давно сигналили бы копы.
Я дышу, как астматик, пробежавший марафон, ища глазами источник своего гнева, и нахожу: он восседает в моей старой рубахе на кухонном островке, свесив длинные худые ножки, и уплетает мороженое прямо из банки.
– Шарлотта Октавия Браун! – рявкаю я так, что она едва не роняет столовую ложку. – У тебя скворечник совсем развалился?! Что я говорил тебе о звонках доктору Литлу?!
– Рэн… – нерешительно бормочет она, покрепче сжимая розовую банку, но это только начало. Я в три прыжка преодолеваю расстояние до кухни и с таким хлопком обрушиваю ладони на столешницу по бокам от нее, что Ло давится очередной порцией мороженого, и мне приходится похлопать ее по спине.
– Говори честно! – ору я, когда она замолкает. – Ты опять клянчила у него антидепрессанты?!
– Нет. Только немножко трамадола… – почти беззвучно отвечает она, и я буквально лопаюсь от гнева. Ору так, что в шкафу за моей спиной испуганно дрожат бокалы для вина.
– Что я говорил тебе о таблетках?! Трамадол вызывает почти наркотическую зависимость! Ты, что же?! Наркоманка?! Еще скажи, что собиралась принять его вместе с валиумом! Любимый коктейль, правда, Ло?! По новой все начинается?! Я разве не говорил тебе, что обезболивающее в сочетании с успокоительным смертельно?! У тебя насильно замедлится сердцебиение, а легкие сожмутся до размеров изюминки, и ты не сможешь дышать! Хочешь умереть в двадцать два?!
Она ошарашенно взирает на меня своими васильковыми глазами и даже не замечает, что по краю розовой банки скатывается капелька подтаявшего мороженого прямо ей на палец.
– Я уснуть не могла, – неуверенно оправдывается она, не сводя с меня глаз. – Доктор Литл разрешил звонить, если мне захочется поговорить…
– По-го-во-рить! – реву я, отбивая по столу каждый слог. – А не клянчить таблетки! Лотти, ты вообще в здравом уме?!
– Вообще-то нет. – Бубнит она, поджимая колени, которые упираются мне в ребра. Снова тянется к мороженому, но, увидев, что перепачкала пальцы, не задумываясь, проводит по ним языком.
Я, приготовившийся разразиться новой волной гнева, давлюсь им, как дракон своим огнем, и недоуменно взираю на Ло. Она, что, специально?!
Напряжение в хирургических брюках и осознание того, что у нее под моей рубашкой – лишь полупрозрачная майка, совершенно сбивают меня с мысли.
– С чем у тебя мороженое? Дай мне! – требую я, выхватывая из тонких пальчиков розовую банку. – Пралине? Фу! – ворчу я, тем не менее отправляя в рот целую ложку. – Почему не вишневое?!
– Потому что я люблю пралине? – тихонько предполагает Ло. Она кусает губу и тянется к мороженому, но я отставляю его подальше и строго вглядываюсь в острое худое личико.
– Да ты сама, как пралине.
– Такая же жирная?
– Такая же сладкая. – Выдыхаю я. Ло смотрит на меня так, будто я этот их Марио Касас, а не лохматый леший. Ее длинные руки тянутся ко мне и оплетают шею, тут же зарываясь в нестриженные волосы на затылке. А я раздвигаю ей колени и устраиваюсь между ними, притянув за упругие бедра к краю столешницы.
– Рэн… – с жаром шепчет Ло, и горячий воздух дрожит между нашими ртами. – Я так скучала…
– Сейчас и проверим! – рычу я в ответ, набрасываясь на ее губы, тело и сознание.
Сгребаю Ло со столешницы и уношу в спальню, а она вжимается в меня и нетерпеливо постанывает.
Я раздеваю ее слишком грубо, но мне не терпится ощутить под пальцами ее дрожащее от возбуждения тело. Она стоит передо мной на коленях на своей высокой кровати и ждет, пока я сниму с себя костюм интерна. Ее тонкие белые пальчики скользят по округлым бедрам и поднимаются к острым подвздошным косточкам, обводят их, едва касаясь, и устремляются туда, где хочу оказаться я сам.
В ответ на мое нетерпеливое рычание она прикрывает глаза и улыбается одними уголками губ.
– Бери меня, Рэн…
Она с удовольствием отдается мне вся и без остатка. А я с хирургической дотошностью изучаю каждый дюйм ее воздушной шелковистой кожи, проверяю реакцию особенно ценных изгибов и впадинок, фиксирую ртом каждый согласный стон до самого рассвета.
И когда Ло забывается в коротком беспокойном сне, уткнувшись носом мне в подмышку, я лежу, уставившись помутневшими глазами в потолок, и думаю: она не обидится, если я сейчас тихонько встану, оденусь и уйду.
Но еще я думаю о том, что за те полгода, сколько длится наша «дружба с привилегиями», Ло ни разу не попросила меня остаться. Но именно к ней мне хочется возвращаться снова и снова, как к себе домой.