Под холодным и нудным дождем она дошла до местности Известка у реки Витим. На дороге, ведущей на Известку – бурхан*. Там стоит одинокое дерево, где каждый путник, будь то рыбак или лесоруб, обязательно останавливаются, бросают две–три спички или сигареты, или монетки, или сладости – подношения местным духам. Дальше нужно свернуть направо и идти до горы. Потом пересечь гору, а там река меняет направление и уходит влево. И перед этим поворотом взору открываются скальные живописные места – Щеки. Высоко эти скалы возвышаются над Витимом, а у их подножья лесная избушка. Туда утром ушел отец, туда, возможно, ушла и мама.

«Хоть бы она была там…Хоть бы она была там». – Повторяла про себя Света и торопилась, скользя по кашеобразной грязи, запинаясь о корни деревьев и стараясь не смотреть вниз с горы, под которой грозно шумел Витим.

Но войдя в сырую и сумрачную избушку, она не обнаружила там никого. Отец, очевидно, в поисках ушел дальше.

Светка, не зная, что предпринять, зашла, положила куртку на нары. Сняла с себя вторую куртку, которую накинула на плечи по дороге. Маленькое окошечко едва пропускало свет, у железной печурки были аккуратно сложены сухие поленья.

Она поискала глазами спички, нашла их на узком подоконнике. Открыла железную заслонку, накидала внутрь дрова и щепки и развела огонь. Весело загудела печка. По старой, впитанной с молоком матери, привычке – как затопил печь, поставь сразу на плиту чайник – Света взяла чайник. Вышла на улицу, спустилась к Витиму и наполнила его. Затем вернулась и поставила чайник на плиту. В углу нар был свернутый матрац и покрывало, она дотянулась до них и постелила ими деревянные нары. Легла.

Совсем недавно тут были все вместе: Света, ее семилетняя дочь от первого брака, мама и отец. Совсем недавно. Кажется недели две назад.

Тогда еще стояла сухая, жаркая погода и отец ходил на рыбалку почти каждый день.

Однажды утром, пока семилетняя Соня еще спала в спальне, крепко прижав к себе кота, а Света была на улице и поливала грядки, отец предложил матери пойти сегодня вместе с ним на Щеки. Света с Семой тогда в очередной раз повздорили и Сема, обидевшись на девушку, уехал на гурт к своему дядьке, поэтому Светка с ребенком ночевала у родителей.

– Настя! Со мной сегодня пойдемте?.. Что целый день дома делать? – неторопливо проговорил Дмитрий, сидя за столом и сосредоточенно уплетая блины, фаршированные мясом, которые жена приготовила накануне вечером. Анастасия стояла с чайником в руках.

– Ну можно сходить, – подумав, сказала она. – Правда, что дома сидеть?

Она постучала в окно, за которым мелькала спина дочери. Та обернулась и она махнула ей рукой.

Светка тогда работала в школе учителем начальных классов. Перед летними каникулами она уволилась, но родителям сказала об этом только минувшим вечером. О причинах увольнения не поведала, но ходила вся потерянная. Поэтому женщина подумала, что неплохо бы дочери побыть на природе, отвлечься, а там может и разговорится.

Через час, позавтракав и взяв с собой провизии на день, они отправились на рыбалку.

На Щеках возле избушки женщина развела костер, а Светка взяла пятилитровую канистру и сбегала за водой. Вернувшись, налила воду в чайник и повесила его на таган. Дмитрий спустился к Витиму с резиновой лодкой. Сонька носилась везде, мурча себе под нос незамысловатую песню.

Внизу, у воды послышался легкий шум работающего насоса. Светка махнула рукой Соне.

– Соня, пойдем к дедушке, посмотрим, как лодку надувает.

– Идите, – сказала Анастасия, – я чай доварю и тоже приду. За Сонькой смотри, чтоб в воду не лезла! Если купаться захотите, надо пониже спуститься. Там мелко!..

Света и Соня спустились вниз по крутому обрыву и очутились на песчаном бережку. Сонька тут же принялась строить из песка фигурки. Света села и погрузила пальцы в песок. Сразу за берегом черная вода – глубоко. Спустя несколько минут на берег сошла Анастасия и села рядом со дочерью.

Глава семейства попробовал ногой тугую резину лодки, выключил насос и взглянул на Светку:

– Доча, со мной поедешь сети проверять?

– Я хочу! – закричала Соня.

– Ой нет, сиди на берегу, – испугалась Света. Сонька надулась.

– Мы лучше с тобой сейчас купаться пойдем, пока они сети проверяют. Чай я сварила, потом придем, будем уху варить, даже, Соня? – сказала Анастасия, глядя на девочку с беззаветной любовью, с какой смотрят только бабушки на своих внуков. Насупив брови, девочка обиженно протянула:

– Ну ла-а-адно.

Погодя женщина встала, взяла внучку за руку, и они вдвоем пошли вниз по Витиму на мелководье. Света с опаской взобралась на лодку и вцепилась в круглые борта.

– Не бойся, не сдуется, – сказал ей отец, отплывая от берега.

На гладкой воде, убегая к середине реки, лежали поплавки рыболовной сети. В некоторых местах они затонули. Дмитрий жадно заглядывал в воду.

– Сидит, наверное… Окунь или ленок.

Остановились. Он убрал весла на дно и принялся осторожно вытягивать из воды сети. Те пошли тяжело. Определенно кто–то сидел. Света всматривалась в темную воду и вскрикнула от неожиданности, когда увидела, что в глубине блеснула серебристая спина рыбины.

Лицо отца стало напряженным, глаза загорелись в азарте.

– Ух ты! Здор–ровый какой!

Он вытянул рыбу из воды и начал ее выпутывать из сети. Блеснули краснотой плавники, крупная голова, мощные челюсти. Светкины глаза округлились.

– Папа, какой большой ленок!

– Таймешо–о–нок это… Красавец! – ласково протянул Дмитрий, ловко выпутал рыбину и бросил на дно лодки. Поправив сеть, он осторожно опустил ее в воду. Та, опускаясь в темную глубину, ушла из виду, только поплавки мерно покачивались на поверхности.

Света посмотрела на возвышающиеся над ними скалы. От них веяло спокойствием и надежностью. В трехстах метрах визжала от восторга Соня – это они с бабушкой дошли до мелководья и залезли в воду.

В длинную сеть попалось два ленка и таймешонок. Причалив к берегу, отец с дочкой промыли рыбу и пошли наверх, к избушке. Тут же пришли посвежевшие после купания Анастасия и Сонька. Девочка, напевая, подбежала к деревянному косоногому столику у костра и открыла рот от удивления: – «Ух ты! Какие огромные рыбины!» Дмитрий тем временем нашел в избе котелок, залил в него воду и повесил над костром, после чего сел возле костра, чтобы подбросить сучьев в огонь. Сонька, околачивающаяся тут же, спросила:

– Бабушка, а мы что будем уху варить?

– Ага, – ответила Анастасия, сев на чурку и принявшись потрошить улов. Она ловким движением надрезала белую шкурку на брюшках рыбин, вычищала ножом кишки и сбрасывала их в стоящую на земле ржавую кастрюльку – собаке. Потом разрезала двух ленков на куски и спустила их на висящий над костром котелок. Таймешонка оставила на засол.

Рыбу Дмитрий и Анастасия солили с толком. Ленков, хариусов супруги солили целиком с дольками чеснока и мелко нарезанным пахучим укропом.

Если в сети попадался таймень, то из него делали настоящее лакомство. Анастасия снимала ножом рыбью шкурку, нарезала розоватое мясо на небольшие кусочки и складывала их в стеклянные баночки. Добавляла туда немного соли, немного перца и заливала подсолнечным маслом. Затем закручивала банки и ставила их в темный, холодный подпол. Кусочки рыбы за две недели в банках пропитывались солью, становились нежными, что потом просто таяли в рту, оставляя на языке легкое пощипывание от перца.

– Укроп-то нарвали, Соня? – спросил Дмитрий, щурясь от дыма.

– Нарвали! – крикнула Сонька и стремглав унеслась в избушку, через минуту она прибежала обратно с кудрявым пучком укропа в руках. «Вот!».

Затем снова убежала в избушку на этот раз переодеваться в сухую одежду.

За обедом Светка для дочери выудила из котелка дымящийся кусок рыбы и положила его в отдельную тарелку.

– Пусть остынет. Смотри, аккуратно, косточки.

«Угу» – Кивнула девчонка. Анастасия придвинула Сонькину тарелку к себе, чтобы очистить рыбу от костей, и мельком взглянула в узкое окошечко, из которого была видна часть скалы:

– Раньше там, на самой высокой скале, шаманы проводили обряды.

Света с интересом взглянула на нее:

– Правда? А расскажи – как проводили? Вы там были?

– Была как-то в детстве, – женщина ловко извлекла хребтовую кость и пододвинула тарелку девочке: – Кушай осторожно…

И Анастасия поведала о шаманском обряде, на который ее с сестрой возил отец.

Сорок лет назад обитал в Аяне старый шаман-затворник. Последний в джилиндинской местности. Нелюдимый и неразговорчивый он жил у ручья в маленькой лесной избушке и из имущества имел только коня, на котором изредка приезжал в деревню, чтобы купить продуктов и табаку. В деревне шамана побаивались и в те редкие дни его приезда, едва завидев, старались быстрее уйти. Поговаривали, что в обществе шамана становится тяжело дышать, потому что многим казалось, что строгий взгляд его проникает в самую душу и возникало ощущение, что он знает все темные уголки человека. Но, если прижмет, то несмотря на страх, тот или иной собирал семью и ехал в Аян к шаману на поклон.

В ту пору обрушились несчастья на деревню: все началось зимой. С конца ноября повадились по ночам в деревню проникать волки; не было и ночи, чтобы они у фермерских не задавили хоть одного теленка. Бывало, утром сельчане не досчитывались и трех телят, и четырех. Собаки всю ночь жались к дому, боязливо тявкая в темноту, чувствуя чужое и опасное. Ближе к весне от неизвестной болезни начал падать скот, а в лесах, то и дело, охотники находили больных животных – в таких-то и стрелять рука не поднималась. Лето выдалось дождливым, что весь картофель сгнил в земле, а вода с Витима подошла к самому поселку. Из-за подмытых дорог, в деревню прекратилось продовольствие. Полки в магазинах опустели и, самое главное, закончился табак. Более зажиточные сельчане, кто догадался накупить по целому ящику «Беломорканала», стали продавать папиросы втридорога. Народ серчал. Тут и там вспыхивали ссоры: сосед насмерть ругался с соседом из-за понюшки табака, лучшие друзья прятали друг от друга заветные папироски.

Совсем бы одичали люди, но по осени встала, наконец, дорога, завезли продовольствие, однако на деревню пришло новое бедствие: повально начали болеть дети. Обычная сезонная простуда затягивалась на долгие месяцы. С холодами снова подошли к деревне волки и выли по ночам, нагоняя на жителей ужас и страх.

Шаман тогда, приехавший в деревню, сказал: «Харги* беснуется. Надо задабривать. Сэвэки* просить помочь».

После нового года в самые трескучие январские морозы, шаман объявил об обряде на Щеках. Народ пороптал, мол, куда в такие морозы? Но делать нечего, раз шаман сказал, значит так и надо. Вот тогда Георгий собрал дочерей и повез на Щеки, младшего оставил дома, боясь, что тот подхватит воспаление легких.

Народу на вершине Щек собралась тьма, во всяком случае, так казалось Насте и Тоне. Люди разожгли костер, подтолкнули детей ближе, – грейтесь. Варили чай в котелке, варили оленину. Потом шаман с молодым помощником разложили угощения для духов – мясо, молоко, чай, водку, сладости. Подношение духам «передали» через костер. После чего шаман, облаченный в оленью шкуру, принялся бить посохом в бубен. Глухие ритмичные удары оглашали морозный воздух, трещал костер, люди, склонившись, стояли на коленях. В какой-то момент Настя подняла глаза и взглянула на шамана. Его глаза были скрыты низко надвинутой шапкой и свисающими с нее веревочками, но, казалось, что из-под шапки мелькал безумно горящий взгляд. В мистическом танце шаман вскрикивал, иногда замирал, потом начинал раскачиваться из стороны в сторону. В какой-то момент он неожиданно зарычал, заревел медведем, потом завизжал и завился вьюном, словно его кусали осы.

Георгий заметил, что дочка завороженно смотрит на шамана, и резко наклонил ее голову к земле: «Не смотри на него, нельзя!»…

Светка замерла, не донеся ложку до рта. Сонька на мгновение тоже перестала жевать:

– А почему он так кричал, бабушка?

– Когда он вошел в транс, в него стали вселяться духи и он кричал разными голосами – то женским, то мужским, то медведем ревел, – смотря какой дух вселялся. Старик-то, сам по себе, до обряда тихо разговаривал, а тут рычит, орет, матерится. Мы трясемся от страха. Тонька начала вырываться – убежать хотела. Отец шикнул на нее: «Стой тебе говорю! Наська, держи ее за руку!» – мне говорит. Я Тоньку держу, та уже чуть ли не плачет. Ой, что там было… Правда, после обряда волки ушли, как будто их и не было. Дети перестали болеть. В общем, все потихоньку наладилось.

Женщина покачала головой.

–Раньше, когда старики еще были живы, постоянно тут обряды проводили. Брызгали духам. Здесь, в Борто, в Кыджимите… Везде, в общем. Местность-то большая.

Светка разлила чай по кружкам. В Сонькину бросила две чайные ложки сахара.

– А в Борто эвенки жили?

– Конечно! Там-то как раз и было самое древнее стойбище! Там же дед твой, Георгий – мамулин отец, оленеводом работал, – ответил Дмитрий.

Светка округлила глаза:

– Правда? Там же сейчас вообще ничего нет!

Анастасия отпила глоток чая и со вздохом проговорила:

– Конечно, ничего уже не осталось. Как в Джилинду переселились, так все, оседлыми стали. Не кочевали уже… Но самое главное, Света, это то, что мне сказал тот шаман.

… После обряда шаман сидел у костра и неотрывно смотрел на Настю и Тоню. Потом он ткнул пальцем на Настю и подозвал ее:

– Асаткан!* Ты!.. Подойди ближе.

Настя подошла, испуганно вытаращив глаза. Шаман вперил в нее острый как лезвие взгляд. Несколько секунд он изучал ее лицо, потом вдруг усмехнулся:

– Не бойся меня. Скоро сама, как я станешь… Может ты, а может твое дите! Время придет, духи призовут. Все сразу поймешь…

Много лет Анастасия молчала об этом и в тот день все рассказала Светке.

– Я в себе никогда не чувствовала тяги к мистике или целительству – сказала мать, не сводя глаз с дочери, – я думаю, что ты станешь шаманкой. О тебе он говорил.

– Почему я? – вскинула Светка брови. Мать пожала плечами:

– Просто чувствую, что это будешь ты. Даже когда ты родилась, я сразу все поняла.

После обеда родители Светки прилегли отдохнуть, а сама она с дочерью вышла на улицу. Светка задумчиво посмотрела на молчаливые скалы и представила, как раньше на самой высокой скале эвенкийские шаманы проводили обряды. Воображение ее рисовало красочные и жуткие картинки танцующего эвенка в тяжелом облачении, с медвежьей шкурой на плечах и шапкой – авун* на голове. В руке у него круглый диск бубна, обтянутый кожей оленя, в который он стучит колотушкой. Она уже слышит мерные глухие удары и сердце неясно отзывается на эти воображаемые звуки: хочется ей взлететь вороном на эти скалы, видеть все с высоты, принимать участие в мистической встрече с древними духами. Светка отвела взгляд от скал, призывая забурлившую кровь успокоится. Давно ее тянет ко всему национальному. Вот, казалось бы, ни разу она не была на шаманских обрядах, а представляла их легко – генетическая память, не иначе. История, услышанная от матери как-то естественно легла в душу, словно Светка и раньше об этом знала. И сейчас она не испытывала удивления от услышанного, а чувствовала внутреннюю покорность к грядущему. Знала, что когда-нибудь, когда придет время, духи призовут ее на службу…

…Теперь Светка лежала в избушке, в которой несколько дней назад произошел тот памятный разговор. Одна. Мама бесследно исчезла. Отец в поисках жены где-то мокнет под дождем. Соньку неделю назад отправили в Багдарин к ее бабушке и дедушке по отцу Батохе.

По крыше надоедливо тарабанил дождь, и под эти звуки, Светка, не сомкнувшая глаз прошлой ночью, задремала.

Разбудил ее резкий звук открывающейся двери. Она вскочила и вытаращила глаза. В избу входил Дмитрий. Одежда на нем была вся вымокшая.

– А, это ты… – сказал он, закрывая дверь. – А я, смотрю, дым из трубы идет. Думаю, неужели мама тут…

– А ты куда ходил, папа? – спросила Света, потирая сонные глаза.

– До гурта.

– До Буруль-зая что ли?

– Но–о, – протянул он, стягивая с себя мокрую ветровку, – думал, может там… Нету… Обратно пошел и увидел, что дым идет… – Говорил он неспешно по деревенской привычке.

– Ясно.

Светка встала, потянула спину.

– Чай попьем. Да в деревню пойдем, что тут сидеть… Темнеть скоро начнет… Парней-то не видела?

– Каких парней?

– Ну Семку да Гомбоху… Они же вместе поехали по бурульзайской дороге.

– А, не, не видела.

Дмитрий повесил куртку на крюк над печкой, тут же от нее начал подниматься пар. Света нашла заварку, насыпала ее в маленький заварник, и залив кипятком, накрыла крышкой. Дождавшись, пока он заварится, она разлила чай по кружкам. Сели за стол. Отец, напротив, на противоположных нарах. Он развернул пакетик, лежавший на столе и маленькой ложечкой насыпал себе в кружку сахар.

Попили чай в тишине. Дмитрий увидел куртки на нарах.

– А ты это что принесла? Мамину куртку, что ли?

– Ага… Я подумала просто, что вдруг она сюда придет, а тут куртка у нее будет… Промерзла вся поди, ночи-то уже холодные.

– А-а-а… Ну да, правильно. Надо будет сигареты в карман положить, вдруг у нее курево закончилось… – рассудил он.

Через некоторое время они собрались и пошли в деревню. Тропа пролегала вдоль Витима. Через каждые пятьсот метров они останавливаясь и кричали пропавшую по имени.

Дождь, наконец, устав от самого себя, утих и тут же на землю тенями легли сумерки.

До Известки дошли уже в темноте. Девушка предложила повесить сиреневую куртку на бурхане, где стояло одинокое дерево. Отец повесил куртку на сук, предварительно положив в карман бережно завернутые в целлофановый пакетик, несколько сигарет и коробку спичек. Потом с любовью огладил рукав, словно хотел заключить в куртку тепло своих рук:

– Если тут будет идти – увидит, мимо не пройдет.

В темноте отец с дочкой вернулись домой. Почти в это же время приехал и Сема. Промокший, осунувшийся и угрюмый он сел возле печки и рассказал, что утром с местным парнем Гомбохой они поехали по бурульзайской дороге, как было запланировано. Кричали всю дорогу: «тетя Настя!». Потом доехали до Щек, но не стали туда заезжать, полагая, что Дмитрий там все осмотрит и сам. Двинулись дальше к Буруль-заю, доехав до него, поехали вверх по Витиму, но потом поняли, что так далеко потерявшаяся, уже не молодая женщина, не могла бы физически уйти и повернули обратно. Обратно они решили ехать другим путем, сильно огибая дорогу. В итоге, они выехали у Висячего моста и поехали в деревню. Никаких следов не заметили, кричали, но никого и ничего не нашли.

Пришли тетя Тоня с дядей Толей. Тетя Тоня рассказала, что после того, как пришла домой с Мертвого аула, переоделась и спустя какое-то время пошла к Свете, но той уже не было. Тогда тетя Тоня подняла дремавшего на диване дядю Толю и вместе они стали ходить по старым заброшенным домам.

– А зачем вы там ходили? – не понял Сема.

– Ну… Разное же бывает… – уклончиво ответила тетя Тоня.

– Ну висельников же обычно в заброшенных домах находят! – прямолинейно и поучающим тоном заявил дядя Толя. Тетя Тоня наградила его уничтожающим взглядом.

– Ну ты… Вечно что-нибудь да ляпнет!

– Вы что? – испугался Дмитрий. – Она не будет вешаться!

– Так никто не говорит, что она будет вешаться. Но все равно везде проверить надо! – тут же успокоившись, разумно заметила тетя Тоня и, желая сменить тему, спросила:

– А вы где были?

Света рассказала ей, что пошла на Щеки и встретила там отца. Затем Сема рассказал, как с Гомбохой доехали до Буруль-зая и поехали вверх по Витиму.

Затем в доме потянулась эта зловещая тишина, которая наступает в те минуты, когда люди, чувствуя свое бессилие перед ситуацией, не знают, что им делать дальше. Наконец, тишину нарушил Сема:

– Ладно, сейчас все равно уже темно. Отдохнем и завтра снова продолжим поиски.

Света покачала головой.

– Нет, у меня есть одна идея.

В ее глазах зажегся странный огонек. Первой отреагировала тетя Тоня:

– Какая?

Все с интересом посмотрели на девушку.

– Сейчас же темно? Вдруг мама где-то плутает и не видит дороги. Я думаю, нам надо на Витиме зажечь костры. В темноте же их далеко будет видно. Может быть, она на свет выйдет?..

– Ха–ха! – неожиданно хохотнул Сема. Света непонимающе уставилась на него и грубо осведомилась:

– Ты че?

– Извини… Ты просто так сказала, словно мы на живца будем ловить… Выманивать из лесу.

Дмитрий усмехнулся, тетя Тоня засмеялась. Тут что-то произошло и все дружно разразились смехом. Света смотрела на темные, осунувшиеся, уставшие лица родных, и они казались ей сейчас до ужаса простыми и смешными. Светка смеялась, представляя, как ее мама выходит на свет костра. Смеялась, даже, когда все уже прекратили смеяться и смотрели на нее. Успокоилась только, когда отец сунул ей под нос стакан воды. Сема, хмуро наблюдавший за девушкой, хлопнул себе по коленке и сказал:

– Все, надо отдыхать.

Когда все разошлись, Сема и Света легли спать в дальней комнате, а тетя Тоня и дядя Толя ушли домой, Дмитрий некоторое время сидел за столом, пил чай и размышлял.

«Жечь костры на Витиме нету смысла, – думал он. – по той причине, что, если бы она была за Витимом, то все равно бы услышала шум воды и пришла, в этом случае костры были бы не нужны. Если она блуждает где-то дальше Витима и не видит реку, то жечь костры бессмысленно, потому что она их все равно не увидит. Но можно было бы попробовать это сделать за Цыганкой, которую любят все грибники. Чем черт не шутит».

Он встал, взял фонарик, на всякий случай накинул на плечи коричневую засаленную телогрейку, вдруг холодно будет ночью, и вышел из дома. Он намеревался пойти на Цыганку, пересечь ее, спуститься на другой ее стороне и разжечь несколько костров. По другую сторону Цыганки на юге и юго-западе начинаются бескрайние поля и тайга. Если разжечь один костер сразу за Цыганкой на юге, то его будет видно на многие километры вперед. Второй можно через некоторое время разжечь в юго-восточной части ближе к речке Джилинда, в двух-трех километрах от первого, таким образом, они будут видны на юге и юго-востоке в радиусе шести-семи километров и, возможно, послужат ориентиром для заблудившейся в тайге жены. Опыт Дмитрия, как человека, который всю жизнь прожил в деревне рядом с лесом, подсказывал, что дым можно учуять за много километров от костра.

Подсвечивая себе путь фонарем, Дмитрий пересек гору и на другой стороне немного отошел от леса, чтобы развести костер. Нашел чистое место, убедился, что огонь не захватит случайно ветви деревьев и разжег костер. Он подкладывал собранные сучья до тех пор, пока костер не разгорелся такой, что на нем можно было бы жарить целого медведя. Затем он отошел от него в сторону поля, чтобы его свет не слепил глаза, включил фонарик и принялся им размахивать из стороны в сторону.

«Настя-а!». – Закричал Дмитрий в темноту. Прислушался к лесу, снова крикнул имя жены, размахивая фонарем. Затем вернулся к костру и сел. Он сидел возле него по ощущениям часа два, периодически подкидывая сучья в огонь. Каждый звук, будь то треск сучьев или шум крыльев невидимых птиц, заставлял его вскакивать и вглядываться в темноту. Сердце всякий раз начинало бешено колотиться – все время казалось, что вот-вот жена выйдет к костру.

За два часа ожидания ничего не произошло. Тогда Дмитрий последний раз подкинул сучья в огонь и пошел на юго-восток.

Там он проделал то же самое. Сначала нашел чистое и ровное место, развел костер, затем направил фонарную лампу в сторону черной и безмолвной тайги, принялся нажимать на мягкую кнопку включения и выключения фонаря. Потом, не выключая его, принялся им размахивать и кричать: «Настя-а! Настя-а!».

С рассветом, он последний раз окинул взглядом горы и пошел домой.