«Рекс, вправо!» — отчаянно крикнул я. Пес вмиг вильнул вправо, деблокируя плоскость стрельбы.

Я немедля дал очередь по ногам бегущего — и он повалился в снег. Но пистолет не выпустил.

«Рекс, зайди по дуге!» — и Рекс начал забегание справа, а я бросился напрямую, держа автомат наизготовку.

Бой пылал и гремел по-прежнему. Но главное — взять этого типа. Я уже не сомневался, что это и есть тот, за кем наша охота.

Он бросил на меня взгляд, полный отчаяния и злобы — взгляд-убийца, только лишенный убийственной силы. И тут же слева раздался выкрик Мишки:

— Егор, берем этого! Я подстрахую.

Во взгляде врага злоба исчезла, осталось лишь отчаяние. Понял: не уйти. Возьмут. Тогда он ткнул ствол пистолета в висок и без колебаний нажал на спуск.

— Стой! — нелепо заорал Мишка.

Поздно. Голову самоубийцы откинуло влево, рука с пистолетом упала на снег.

Я мысленно взвыл так, что Рекс перепугался:

«Хозяин⁈»

«Эх, брат… Упустили».

«И что теперь?»

«Теперь…»

Теперь надо было добить очаги сопротивления. И постараться взять «языков», приехавших из Пскова. Может, хоть они что-то знают?

Мысль воплотилась в приказе:

«Рекс, на месте! А лучше спрячься, чтобы не зацепило. Вон туда, за сарай. Видишь?»

«Вижу».

А вслух:

— Миша, за мной!

И бросился к зданию.

Первый, кто мне попался на глаза, был Городков. Раненый. Сидел, привалясь к торцевой стене дома, кривясь от боли. У левой ноги на снегу расплывалось кровавое пятно.

— Товарищ старший лейтенант! — бросился я к нему.

— Потом, — поморщился он. — Похоже, подавили их?

Я мгновенно вслушался:

— Не совсем. Но давим.

— Слушай! Надо живым этого взять. Кровь из носу! Я… видишь, какая холера приключилась. Где Колесов?

Партизан Колесов до войны работал в Шарово в фельдшерском пункте на подхвате. Медицинского образования не имел, но какими-то азами на практике овладел. В экспедицию он и отправился за медика.

И оказался тут как тут.

— Товарищ старший лейтенант, давайте займусь!

А я бросился в бой.

Не стал говорить Городкову, что главный объект нашей охоты уже труп. Большего огорчения представить трудно. Но есть шанс взять хоть кого-то. Получить хоть какую-то информацию. Уж это надо не упустить!

Руководителем экспедиции был Самсонов. Он задачу понимал, конечно не хуже моего. Я услышал его зычную команду:

— Сдавайся! Вы окружены! Кто хочет жить — бросай оружие, руки вверх!

Это была, конечно, тактика психологического давления. Но она работала. Вносила разброд в уже расшатанные ряды противника. Плюс огневое воздействие — оно никуда не делось. Плюс моральное превосходство. Враг дрогнул окончательно.

— Немцев бей! — заорал я. — Предателей в плен. Кто из Пскова с начальником приехал⁈

На добивание остатков сопротивления ушло еще минут пять. Все! Бой кончился. Началась работа контрразведки.

Я зашел в здание. В коридоре валялись убитые, стонали раненые. И я не заметил, как рядом очутился Рекс.

«Хозяин! — услыхал я от него. — Вон тот особенно боится. Прямо трясется от страха. Я чую».

«Это какой?»

«Да вон тот».

Мы с Рексом научились понимать друг друга даже без жестов и взглядов. Я сразу понял, что он имеет в виду рослого светловолосого парня в тулупе и без шапки. Тот сидел на полу, съежившись, держа руки за головой — так ему велел один из наших ребят, с воинственным видом прохаживавшийся по коридору.

И верно — заметно было, что этот пленный особенно боялся. Моя-то интуиция это ловила точно.

Значит, его и будем колоть.

Я мгновенно выработал тактику допроса: сперва «злой» следователь, потом «добрый» — оба в моем лице.

И я шагнул к пленному:

— Ты кто? Сидеть!

Последнее я рявкнул, потому что парень суетливо попытался встать.

— Как… кто? — очумел он.

— Фамилия?

— Те… Теплов фамилия…

— Ты из Пскова?

— Д-да…

Я испытал облегчение.

— С начальством приехал?

— Ну да. Я же шофер! — он зачем-то показал руками, как крутит баранку. Для убедительности, видно. — Забрали, за руль посадили… А я чего могу поделать? Заставили…

— Заставили? — нехорошо прищурился я и как бы невзначай сдвинул автомат в боевое положение. — А ты, поди, и рад? Стрелять не надо, вроде как чистенький. Рули себе, и ладно. Паек идет… Чудо, а не жизнь, а? Только немцам служи. Ползай под ними, как червяк. Так, что ли?

Пленник затрепетал, чувствуя грозовую иронию в моих словах.

— Да нет… Да это… Я же ничего…

— Как это — ничего? — я постарался изумиться. — Как ничего? Да ты уже себе на расстрел перед строем заработал! Ты что, это не понимаешь⁈

Ужас нарисовался на лице пленного.

— Я… Я готов оправдать… Как расстрел? Я не виноват! Заставили, под дулом пистолета…

«Хозяин, он готов», — подсказал Рекс.

Я и сам почувствовал, что пора переключать эмоции.

— Оправдать, говоришь? Ладно. Зачем сюда приехали? Готовить операцию против партизан? Вообще, говори, что знаешь!

По лицу прошлась смесь радости и страха:

— Да я не знаю ничего! Откуда мне положено⁈ Зато другое знаю — у него портфель. Там в документах все. Черный, кожаный!

Ни черного портфеля, никакого другого при самоубийце не было — это точно.

— А где портфель этот?

— Да в комнате, наверное… Где мы были.

— Показывай.

Водила охотно припустил в одну из комнат:

— Вот тут… Да вот он!

Точно. На одном из стульев стоял черный кожаный портфель. Я заглянул в него, вынул бумаги: списки, карты, графики…

«Нашел?» — прилетело от Рекса.

«Нашел», — твердо сказал я.

С первого взгляда я понял, что нашел сокровище. Наш рейд был не зря! Этим бумагам цены нет… Ну, ладно, скажем поскромнее: цена, допустим, есть. Но очень высокая. Очень.

Я даже не стал вчитываться в документы. И так ясно.

— Тебя как зовут? — сурово обратился я шоферу-полицаю.

— Са… Сашка.

— Александр, стало быть. Машина твоя где?

— Да тут стоит. Если стрельбой ее не разнесли.

— Какая машина?

— Да «Эмка» самая обычная…

— Понял. Ребята, — окликнул я своих, — постерегите этого.

А сам пустился к Городкову.

Тому уже оказали первую помощь. Крови он потерял немало, но прямой угрозы для жизни не было. Я доложил ему, показал портфель. Он пролистал бумаги — и по лицу его я понял, что не ошибся.

— Мать честная, — потрясенно пробормотал старший лейтенант. — Да тут же такие данные…

— Мне тоже так показалось, — скромно сказал я.

— Это надо срочно в бригаду, — объявил Городков, все еще просматривая бумаги. — Да и вообще пора отходить. Это же у нас разведка боем была…

А у меня уже готов был план, который я сразу изложил.

— Дельно, — признал старлей. — Действуем.

Мы сочли, что этот самый Сашка вину искупил ценными сведениями. Теперь — его за руль, и помчались в бригаду с портфелем. А наши под командованием Самсонова собирают наших раненых, убитых, отступают обозным порядком.

Так и сделали. «Эмку» несколько пуль зацепили, но не критично. Пробили стекла, салон. Ехать можно.

— Пока будем считать, жизнь заслужил, — строго сказал я водиле. — А дальше видно будет. Как себя покажешь.

— Да я…

— Без слов. Твоя задача — дело делать.

На «Эмке» поехали четыре человека и одна собака: шофер, я, Городков и еще один боец из НКВД, прилетевший последним рейсом. НКВД-шники расположились на заднем сиденье, старлей вытянул перебинтованную раненую ногу, портфель крепко держал в руках. Мы с Рексом теснились на переднем.

Трясло и мотало немилосердно, Городков терпел, стиснув зубы. Я держал водилу под прицелом, видел, что он изредка косится на мой ствол. Конечно, сам бы по себе этот тип не рискнул ничего сделать, но случись что, наткнись мы на немцев или полицаев — не ручаюсь. Вполне мог обратно к ним перекинуться.

Я постарался довести до него последствия этого:

— Если наткнемся на противника, и ты обратно продашь — пуля сразу же. Вник?

— Да вы что, — испуганно забормотал тот, — да я же искупил, и еще готов искупить…

— То-то же, — внушительно молвил я. — Не будь дураком.

Он еще раз с опаской покосился на ствол ППД, но промолчал.

А ехал он очень хорошо, уверенно — это надо признать. Быстро, но не отчаянно, умело притормаживая на ухабах и колдобинах. Соображал, что везет раненого. Скорость и аккуратность в нужной пропорции. А тряска — куда же от нее денешься… Рекс стоически переносил технические запахи: бензина, машинного масла — хотя я безошибочно ловил его отвращение.

Так и доехали. Правда, на последних каплях бензина. Мотор заглох на околице Шарово. Но это были пустяки. Я побежал за подмогой — и первый, кто мне из руководства попался на глаза, был Яков Иваныч Масленкин. Он мигом все организовал. Ребята вручную дотолкали машину до медпункта.

Мы с Рексом не отошли от здания, пока доктор Тарасов извлекал пулю, обрабатывал рану и так далее… Порядком замерзли, но держались.

Но вот заметно уставший, осунувшийся доктор появился на крыльце. Нашел силы улыбнуться:

— Ждете, верные друзья? Ну, обрадую вас. Все в порядке! С месяц пролежит наш пациент, а вообще-то ничего опасного. Бог даст, процесс заживления пойдет хорошо, тогда и вовсе без последствий…

В целом, так и завершился наш успешный рейд. Гужевой транспорт прибывал постепенно, и в целом все прошло неплохо. Один тяжелораненый умер в дороге, но и шансов у него практически не было. Ранен он был даже не тяжело, а смертельно. Разумеется, бросать раненого не стали, однако довезти до медсанчасти было уже нереально.

В бумагах полицейского начальника оказались не только структура полицейского управления с указаниями опорных пунктов и подразделений, но главное — совершенно секретный список тайной агентуры. Тех предателей, кто формально таковыми не является. Якобы просто советские граждане, проживающие на оккупированной территории. А на самом деле — глаза и уши вражеских спецслужб, выискивающие патриотов, деятелей Сопротивления и сдающие их немцам… И вообще, в документах содержалась масса полезной нам информации.

После этого мне показалось, что дни побежали заметно быстрее. Городков действительно оправился, через месяц встал на ноги. К этому времени уже повеяло весной, начиналась распутица, которая нам на пользу. Особо активных боевых действий мы, правда, не вели, зато и немцам до нас стало не добраться. Пользуясь этим, командование бригады плотно взялось за боевую подготовку. Слаживание подразделений, стрельбы, физподготовка, приемы рукопашного боя, ориентирование на местности, инженерная подготовка — окапывание, сооружение укрытий… Служба Василия Михайловича освоила изготовление зажигательных смесей — «коктейлей Молотова» в просторечии. Всем этим занимались без дураков, на самом деле превращая партизанскую команду в полноценное воинское соединение.

Ну, а у нас — в службе разведки и контрразведки текла своя жизнь. Добытые документы переправили в Москву, сняв предварительно копии. Разведгруппы отправляли на задания, ставя целью ликвидацию выявленных тайных пособников врага. Узлы этой предательской сеть мы скрупулезно отрабатывали… Разумеется, мы не могли одномоментно ликвидировать всех или хотя бы большинство: у нас попросту не было столько сил и средств для этого. А если заниматься этим постепенно, устраняя сперва одного, потом другого — то на третьем-четвертом мы бы, конечно, вызвали беспокойство немецкой контрразведки. Поэтому мы поступили хитрее: через своих людей постарались распространить информацию по населенным пунктам. Чтобы жители такой-то деревни знали: такой-то их односельчанин — изменник. А дальше пусть либо устраняют его, либо не делятся с ним ничем, либо еще лучше: сливают дезинформацию. Одним словом, у нас возникла возможность вести долгую игру с противником. А особый интерес представляла, естественно, сеть тайных осведомителей в самом Пскове. Используя ее, наши органы могли организовать очень эффективные мероприятия по введению врага в заблуждение…

Впрочем, это уже высокие сферы. Мне пока об этом думать было рановато. Не своем уровне дел хватало.

Шли дни, месяцы, пришла весна. Мы предприняли несколько больших вылазок, уничтожая опорные пункты и мелкие гарнизоны противника — однако, по здравому размышлению, это было не самое главное. Булавочные уколы в масштабах всей войны. Куда важнее было рвать железные дороги, нарушая коммуникации, логистику врага: вот это реально обескровливало его действующую армию. Это понимали и в Ставке, и в Генштабе. А конец весны-начало лета 1942 года — полоса наших неудач. Практически одновременно три тяжелых поражения: гибель 2-й ударной армии Волховского фронта, пытавшейся деблокировать Ленинград, катастрофа Крымского фронта и провал Юго-Западного направления под Харьковом. В этих условиях резать коммуникации Вермахта — самая действенная помощь, которую партизаны могли оказать РККА. И мы это делали. И мне в том числе пришлось возвращаться к профессии минера-взрывника, благо, опыт был.

Пережив тяжелейшее лето 1942 года, мы начали постепенно выправлять положение. «Мы» — в целом страна, армия, в том числе партизанские отряды. И наш вклад в перелом в войне есть! И немалый.

А в сентябре, наконец, случилось то, что давно обещалось, откладывалось — в бригаду прибыли награды.

Медаль «Партизану Великой Отечественной войны» еще не была учреждена. Да и вообще ни одной медали после начала войны учреждено не было. Ордена были, а медалей нет.

Руководство бригады до последнего «сохраняло интригу» — объявлять о награждениях стали только на общем построении. Признаюсь, что сердце у меня замирало, когда я слышал фамилии боевых товарищей и ждал своей… и дождался.

— Боец Крылов награждается… медалью «За боевые заслуги!»

Блестящий серебряный диск украсил мою грудь. Медальная колодка была еще «старого» образца — прямоугольная с алой муаровой лентой, на винтовой закрутке. И это, признаться, мне нравилось больше, чем «новая» пятиугольная разноцветная колодка на булавке. Строже, проще, солиднее.

«Здорово, хозяин! — восхитился Рекс. — Красота!»

«Да».

«Ты что? Как будто не очень рад?»

«Ну что ты, — я мысленно улыбнулся. — Как можно не радоваться?»

Я в самом деле был рад. Просто слегка печалился оттого, что конца войны ждать еще долго. Кто знает, сколько товарищей погибнет за это время. Да что говорить, неизвестно, доживу ли я сам до Дня Победы. В реальном бою послезнание попаданца не очень-то помогает. А прятаться за чужие спины я точно не стану.

КОНЕЦ.