Первая мировая война практически не затронула Кёнигсберг, если не считать проведения мобилизации и проблем с продовольствием.

Экономика Кёнигсберга серьёзно пострадала из-за того, что Россия перестала быть её основным торговым партнёром. Морские перевозки к 1917 г. снизились в восемь раз по сравнению с 1913 г.

Памятник погибшим в Первой мировой войне, Кёнигсберг. 1938 г.

Выступая 3 августа 1914 г. на внеочередном заседании городского совета в Юнкерхофе, созванного в связи с предстоявшей мобилизацией, обербургомистр Кёнигсберга Зигфрид Кёрте, перефразируя известные слова кайзера Вильгельма II, обращённые к германской нации, сказал: «Отныне в Кёнигсберге больше не существует гражданских партий, а есть лишь одна партия – партия кёнигсбержцев, готовых вступиться за своё отечество».

Буржуазная, да и социал-демократическая пресса объявили Россию агрессором. И в чём-то они были правы. Николай II первый объявил мобилизацию армии. Современные российские историки доказывали населению, что объявление мобилизации – это де не война, а так – внутреннее дело государства, нечто типа «освоений целинных земель» Хрущёвым.

А вот до 1917 г. русские генералы думали совсем иначе. Что мобилизация означает войну – известная аксиома, которую генерал Обручев высказал ещё в 1894 г. в присутствии Александра III: «Никакая страна не может стерпеть, чтобы на её границах стоял вооружённый до зубов соперник и чтобы ему принадлежал выбор момента, когда напасть»[44].

Любопытен и проект Высочайшего Повеления 1912 г., «не утверждённый Николаем II из осторожности»: «Телеграфный приказ о мобилизации европейских военных округов в случае политических осложнений на западной границе следует рассматривать одновременно как приказ об открытии военных действий против Германии и Австрии»[45].

Ну а басни о том, что мобилизация в России была направлена только против Австро-Венгрии, а не против Германии, не выдерживают никакой критики. «Мобилизация Балтийского флота» против Австрии весьма забавна.

В Кёнигсберге и Восточной Пруссии социал-демократия (прежде всего функционеры партии на местах) и связанное с ней рабочее движение следовали общей тенденции, которая складывалась в германском рейхе в первых числах августа 1914 г., и которая характеризовалась двумя противоположными движениями – взрывом патриотизма, национализма и милитаризма, с одной стороны, и потоком манифестаций, митингов и собраний, на которых звучали заверения о приверженности делу мира и предыдущим решениям конгрессов II Интернационала и съездов СДПГ, осуждавших войну.

Крепость Кёнигсберг к началу Первой мировой войны: А. – артиллерийский парк; Б. – батареи; Л. – люнеты; П. – промежуточные казармы; Р. – редуты; Ц. – цитадель

«Однако в августе 1914 г. призрак войны, от которого социал-демократы отмахивались в течение нескольких десятилетий как от кошмарного сна, стал реальностью, что повлекло за собой изменение их риторики и определённую ревизию их концептуальных установок. 4 августа 1914 г. Гаазе произнёс в рейхстаге от имени социал-демократии ставшие историческими слова: “В час опасности мы не оставим своё отечество в беде. Мы чувствуем своё единство с Интернационалом, который признаёт право каждого народа на национальную независимость и самооборону, как и осуждаем вместе с ним любую захватническую войну. Мы требуем, чтобы войне, как только будет достигнута цель безопасности и враги будут принуждены к миру, был положен конец, который сделает возможной дружбу с соседними народами”»[46].

Инициатива социал-демократической фракции Кёнигсбергского городского собрания получила освещение в столичном рупоре СДПГ – берлинской газете «Форвертс». Магистрату Кёнигсберга для содействия обеспечению народного питания предлагалось как можно быстрее передать городские полевые угодья по приемлемой цене малоимущим для выращивания овощей и картофеля. Такая практика получила довольно широкое распространение в крупных городах Германии во время войны. Однако кёнигсбергские социал-демократы пошли дальше, предложив оказывать помощь таким арендаторам в приобретении удобрений и семенного материала. Городское собрание отклонило эту инициативу под тем предлогом, что магистрат планировал передать эту землю под застройку, вызвав сожаление «Форвертс», что был упущен хороший момент для успеха на ниве обеспечения народа продовольствием.

С 1915 г. резко ухудшилось снабжение мясом, поскольку снижение мясных норм произошло в связи с тем, что по специальному решению правительства был произведён массовый убой свиней, для которых недоставало кормов. Особенно тяжела была для рабочих Германии «брюквенная зима» 1916/17 г., когда население, и прежде всего рабочие, питалось главным образом корнеплодами, брюквой. Норма рабочего составляла два фунта брюквы в день. Всё это привело к тому, что калорийность карточного продовольственного пайка рабочей семьи составила зимой 1916/17 гг. только треть довоенной нормы.

Любопытна реакция социал-демократов Кёнигсберга на Февральскую революцию в России. Развивая известную мысль, что единство немецкого народа помогло сдержать русский «паровой каток» в Восточной Пруссии в августе – сентябре 1914 г., социал-демократы Восточной Пруссии придавали ей новый смысл в изменившейся международной обстановке. В конце февраля 1917 г. в России произошла буржуазно-демократическая революция, которая не только заставила германскую социал-демократию существенно скорректировать свою внутреннюю и внешнеполитическую программу, но и объявить революцию результатом военных усилий Германии.

«Это бедствие [вторжение русских армий в Восточную Пруссию] было бы в тысячу раз хуже, если бы весь немецкий народ с самого начала войны в едином порыве не оказал вооружённое сопротивление! Тогда русская реакция не была бы сегодня повержена, а торжествовала бы с англо-французско-итальянским капитализмом, желающим подчинить себе весь мир, над немецким трудом, который был бы растоптан на столетия вперёд».

На словах приветствуя Февральскую революцию в России, один из лидеров социал-демократической фракции прусского ландтага Отто Браун считал неприменимым её опыт в Германии. «Положение дел в Германии иное, нежели в России. Здесь с революционными предложениями могут выступать только взбалмошные головы, которые желают следовать исключительно своим узкопартийным интересам. Германская революция приведёт сейчас не к победе социализма, а к торжеству англо-французского империализма и подавлению германской социал-демократии!»

4 ноября 1918 г. началось восстание моряков в Киле. Через три дня восстание охватило ряд крупных городов Германии. Кайзер Вильгельм II самоустранился и уехал в бельгийский курорт Спа.

3 октября 1918 г. кайзер назначил новым рейхсканцлером принца Максимилиана Баденского. 9 ноября 1918 г. Максимилиан без консультации с кайзером объявил об его отречении и отречении наследного принца Вильгельма. На следующий день Вильгельм II сел на поезд и уехал в нейтральную Голландию, где получил политическое убежище. Однако о своём отречении от престола Вильгельм II объявил лишь 28 ноября 1918 г.

По всей Германии в воинских частях, на предприятиях и в городах начали создаваться Советы.

Ещё в июле – августе 1918 г. спартакисты (Союз Спартака – левые социалисты, отделившиеся от Социал-демократической партии Германии) расклеивали в Кёнигсберге листовку «Товарищи!», в которой уверяли жителей, что революция в Германии даст толчок восстаниям в Англии, Франции и Италии. Они призывали рабочих вооружаться, создавать Совет рабочих и солдатских депутатов и созывать Учредительное собрание.

В ночь с 9 на 10 ноября 1918 г. в Кёнигсберге образовался Совет рабочих и солдатских депутатов, который практически без сопротивления взял власть в свои руки, а 11 ноября последовала капитуляция Германии в Первой мировой войне. На волне этих событий 29 ноября была сформирована революционная дивизия Народного флота, которая разместилась в Королевском замке.

Смена власти в Кёнигсберге произошла без единого убитого, хотя мордобой имел место. «10 ноября солдаты провели демонстрацию, а некоторые из них даже ходили рука об руку с русскими военнопленными. Представителям старых властей Давид сообщил, что необходимость смены власти напрашивалась в течение последнего года, пообещав обеспечить в городе спокойствие и порядок. На следующее утро в казарменном дворе был избран рабочий Совет, который был взят под контроль Советом солдатских депутатов во главе с горнорабочим из Эссена по фамилии Петрушински»[47].

Утром 10 ноября революционный Совет по телефону оповестил командование гарнизонов других городов Пруссии о смене власти.

Отречение кайзера освободило офицеров от присяги, и они безропотно подчинились новой власти.

По сообщениям газеты «Кёнигсбергер Хартунгше Цайтунг», в полдень того же дня над Кёнигсбергом были разбросаны листовки, в которых руководство Советов объявляло о строгих наказаниях за посягательство на частную и общественную собственность.

Между тем по всей Германии формировались отряды Фрейкора (Добровольческий корпус), противостоящие коммунистам и социал-демократам.

В начале марта 1919 г. фрейкоровцы захватили власть в Кёнигсберге. Фрейкоровцы использовали в уличных боях пушки и миномёты. По данным историка Фрица Гаузе, фрейкоровцы потеряли двух человек убитыми и 14 ранеными, а их противники – 20 человек убитыми и 39 ранеными. В ходе уличных боёв погибло 26 мирных жителей.

Фрейкоровцы покидают стены Королевского замка после его освобождения от революционных матросов

28 июня 1919 г. новый министр иностранных дел Германии Герман Мюллер и министр юстиции Белл подписали Версальский мир.

Согласно ему, Германия признавала независимость Чехословакии и Польши и отказывалась в пользу первой от Гульчинского района на юге Верхней Силезии, а в пользу Польши – от некоторых районов Померании, от Познани, большей части Западной Пруссии и части Восточной Пруссии. Вопрос о Верхней Силезии разрешался плебисцитом. Данциг с областью переходил к Лиге Наций, которая обязалась сделать из него вольный город. Он включался в польскую таможенную систему. Польша получала право контроля над железнодорожными и речными путями Данцигского коридора. Германская территория была разделена Польским коридором.

Польская верхушка не могла дать стране ни экономических, ни социальных реформ, в результате самым действенным продолжал оставаться старый лозунг: «От можа до можа».

Этим и объясняется двойственность внешней политики Польши в 20–30-х гг. XX века. С одной стороны, дипломаты делали попытки нормализовать отношения с великими соседними державами. Так, 25 июля 1932 г. заместитель наркома иностранных дел Николай Крестинский и заместитель министра иностранных дел Стефан Патек подписали в Москве пакт о ненападении. А 26 января 1934 г. в Берлине министр иностранных дел Иосиф Липский и Фрейхер фон Нейтрат подписали «Германо-польскую декларацию о необращении к силе». Замечу, что ни в пакте, ни в декларации не было ни слова о польских границах.

А между тем никто в Польше не снимал лозунга о возвращении границ 1772 г. В сентябре 1930 г. польский министр иностранных дел Залесский сказал президенту данцигского сената: «Данцигский вопрос может разрешить лишь польский армейский корпус». И это говорилось о Данциге, который был населен немцами и несколько столетий принадлежал Пруссии, но волею Антанты был сделан «вольным городом». Поляки неоднократно устраивали провокации, и военные, и экономические, чтобы спровоцировать захват «вольного города». Польские политики открыто требовали присоединения к Польше «Восточной Пруссии и Силезии». Несколько раз министр и даже президент страны называли Балтийское море Польским морем.

Германский разведчик и историк Оскар Райле писал о польском министре иностранных дел Беке[48]: «Всё больше и больше Бек склонялся к тезисам историка Адольфа Боженского, который провозглашал политику кровопролития как единственно верную для Польши. Он задумал с помощью держав Запада снова ввергнуть Европу в большую войну. Поскольку Первая мировая война дала Польше самостоятельность и вернула часть исконных польских земель, следовало надеяться, что другая большая война подарит Польше остальные территории, на которые она могла притязать»[49].

Межвоенный Кёнигсберг. Старый город

Замечу, что после смерти Пилсудского (12 мая 1935 г.) Бек в Польше, будучи министром иностранных дел, значил куда больше, чем быстро сменявшиеся премьеры и президенты с труднопроизносимыми фамилиями. Поэтому западная пресса до сентября 1939 г. польское правительство именовало правительством Бека.

Следует заметить, что все партии Германии ненавидели Версальский договор и диктат Антанты. Любопытно, что коммунисты требовали возвращения отторгнутых германских земель и прекращения выплат репараций куда больше, чем нацисты.

Кёнигсберг, как и другие районы Германии, был охвачен глубоким экономическим кризисом.

Резко сократилась и торговля. В 1925 г. объём импорта из СССР в Восточную Пруссию составил 277 тыс. тонн различных грузов. Экспорт из Восточной Пруссии в СССР в 1920-е гг. не поднимался выше 9 тыс. тонн.

«К началу второй мировой войны порт Кёнигсберг-Пиллау занимал пятое место среди портов всей Германии и второе – в германской торговле на Балтийском море. Сухопутная торговля из Восточной Пруссии велась по двум основным железнодорожным линиям: Берлин – Шнайдемюль – Мариенбург – Кёнигсберг – Инстенбург и Берлин (или Вена – Бреслау) – Посеп – Торн – Инстенбург. Железнодорожные перевозки в Кёнигсберг: одна треть – восточно-прусские товары, одна треть – советские (зерно, древесина), одна четвертая часть – силезский уголь. Для транспортировки грузов использовалось также шоссе Кёнигсберг – Эльбинг.

Положение в промышленности после окончания войны до конца 20-х гг. В 1927 г. центральное правительство Германии приняло специальную программу оказания помощи мелким и средним предприятиям Восточной Пруссии. Правительство предоставило кредиты более чем на 1 млн рейхсмарок. Промышленный и торговой палатой Восточной Пруссии принимались меры по защите местных товаропроизводителей. Ведущими отраслями в промышленности оставались металлообработка и машиностроение, целлюлозно-бумажная, деревообрабатывающая и пищевая промышленность»[50].

В 1930-е гг. было установлено железнодорожное сообщение Кёнигсберга с Москвой. С Рижского вокзала Москвы поезд шёл до пограничной станции Себеж, где советские вагоны цеплялись к латвийскому поезду. С Белорусского вокзала отправлялись беспересадочные вагоны до Риги с курьерским поездом Москва – Берлин. В Даугавпилсе эти вагоны прицеплялись к местному поезду на Ригу, а берлинский экспресс менял колею и отправлялся в пограничные с Восточной Пруссии Радвилишки, где к нему цепляли вагоны на Берлин из Риги и Таллина. Далее экспресс следовал через Кёнигсберг на Берлин.

Торговцы на улицах Кёнигсберга. 1920-е гг.

История Национал-социалистической рабочей партии (НСДАП) в Кёнигсберге началась с того, что 19-летний кёнигсбергский булочник Вальдемар Магуния в июне 1921 г. вступил в Мюнхене в партию. В 1925 г. была организована местная группа нацистов с небольшим отрядом штурмовиков (СА). В 1926 г. в Кёнигсберге впервые выступил Геббельс, после чего в зале произошло побоище. После внутренних разногласий и споров в 1927 г. гауляйтером Восточной Пруссии стал чиновник железнодорожного ведомства Эрих Кох, уроженец Эльберфельда. В то время на весь Кёнигсберг приходилось всего 80 партайгеноссе.

Кёнигсбергские грузчики. 1925 г.

В 1929 г. в Кёнигсберг впервые прибыл Адольф Гитлер и выступил с большой речью в Городской зале (Штадтхалле). Фюрер простудился и охрип. Речь завершилась истеричным криком: «Я приехал взять Кёнигсберг!»

Однако на выборах в городское собрание 1929 г. за список кандидатов от НСДАП проголосовали всего 8400 горожан, то есть шесть процентов населения! В то время как за коммунистов отдали свои голоса аж 30 тысяч человек.

С 1930 г. Кох уже издавал партийную газету «Preußische Zeitung» («Прусская газета»).

«Следует обратить внимание на то, что в межвоенный период в провинции широкое распространение получила миграция. В целом численность провинции увеличилась более чем на 400 тыс. человек (прирост 20–25 %). Миграция не была стабильной. Наоборот, она имела несколько явно выраженных форм. Например, в первые послевоенные годы в провинции появилось большое количество фронтовиков, бежавших из российского плена. Вторая волна притока населения приходится на 1930–1936 гг. – период явного нацистского подъёма. И только в последние предвоенные годы возросло число лиц, покинувших провинцию. Но это были те, кто чувствовал серьёзную угрозу от надвигавшихся событий.

В основном же увеличение численности населения провинции произошло за счёт маргинализированных элементов (демобилизованные солдаты, польские рабочие-отходники и т. д.), легко поддающихся пропагандистскому влиянию. Значительное число переселенцев устраивалось на проживание в небольших городах и населённых пунктах, где их влияние было особо значительным. Г. Гримм приводит данные, что в период между 1919 и 1937 гг. в Восточной Пруссии было создано почти 14 тыс. рабочих мест для поселенцев в сельской местности. Они селились в населённых пунктах, где проживало примерно такое же количество коренных жителей. Подобные населённые пункты были одной из основ формирования национал-социализм в провинции. Следует учитывать, что в 1939 г. в Восточной Пруссии примерно 51 % жителей проживало в населённых пунктах численностью менее 2 тыс. человек.

Конечно, восточно-прусская общность в таких условиях подвергалась эрозии, чем не преминули воспользоваться нацисты, и особенно в тех самых маленьких городах. Кох, например, создавал партийные ячейки, привлекая к их руководству бауэров (крестьян, мелких хозяйственников) на платной основе. Кох считал, что именно из крестьян можно воспитать прежде всего национал-социалистов»[51].

Северный вокзал. 1920 г.

Итак, получается, что «польские крестьяне-отходники» вступали в НСДАП? Увы, наши историки по-прежнему считают население Польши в 1920–1930-х гг. единым и монолитным.

На самом деле поляки в НСДАП не шли, а шли мазуры. Как уже говорилось, мазуры были протестантами, и на плебисците 1920 г. 98 % мазуров голосовали за присоединение к Германии, а не к Польше.

Перед выборами в рейхстаг в 1932 г. штурмовики устроили кровавый погром в Кёнигсберге. В итоге там на выборах в рейхстаг 31 июля за НСДАП проголосовало 49,7 % избирателей, что было гораздо больше, чем в целом по Германии. Вместе с другими нацистами в рейхстаг был выбран и булочник Магусия.

Еврейские погромы, происходившие по всей Германии в 1938 г., не обошли и Кёнигсберг. Там местные нацисты устроили свою «хрустальную ночь» 9–10 ноября 1938 г. Тогда в ходе погромов было убито несколько десятков евреев, разорены их дома и предприятия, сожжена синагога на острове Ломзе.

В том же 1938 г. в Кёнигсберге началось массовое переименование улиц и площадей, которые вместо своих исторических имён получали новые названия в честь лидеров Третьего рейха и павших в борьбе с коммунистами членов НСДАП. За пять первых лет власти национал-социалистов число студентов в Кёнигсбергском университете сократилось вдвое.

К 1939 г. число промышленных предприятий в Восточной Пруссии составило 85 тысяч, однако подавляющее большинство их представляли собой мастерские, где трудилось 10–15 человек. Все крупные промышленные предприятия были сосредоточены в городах: в Кёнигсберге – машиностроительные заводы «Оренштайн» и «Коппель», судоверфь «Шихау», авиазавод, вагонзавод «Штайнфурт»; в Тильзите и Мемеле – целлюлозно-бумажные фабрики; в Эльбинге – судоверфи «Шихау» и «Комник»; в Мариенбурге – авиаремонтный завод.

В 1938 г. 20 % немецкой целлюлозы производилось в Кёнигсберге, Тильзите, Мемеле и Велау.

Синагога на острове Ломзе. 1920 г.

Довоенный Кёнигсберг. Вид на Альтштадт через Прегель

Если в 1932 г. Восточная Пруссия потребляла 74 миллиона кВт/ч, то в 1937 г. – уже 162 миллиона кВт/ч. Мощные электростанции действовали в Кёнигсберге, Эльблонге и Фридланде. Однако годовое потребление электроэнергии в расчёте на душу населения в провинции заметно отставало от других регионов рейха (115 кВт/ч против 430 кВт/ч в среднем по Германии).

Железнодорожная сеть Восточной Пруссии была первоклассной как по густоте, так и по устройству и оборудованию. Она в три раза превышала сеть польских железных дорог в границах 1939 г. В Восточной Пруссии на 10 тысяч жителей приходилось 17,5 км железнодорожных линий, по всей Германии этот показатель составлял 12 км.

Движение поездов отличалось большой скоростью. Так, автомотрисы (железнодорожный вагон с собственным двигателем) двигались со скоростью до 130 км/час, а пассажирские поезда – до 60 км/час.

По количеству населения Восточная Пруссия относилась к числу густонаселённых провинций. На один квадратный километр приходилось 70–80 человек. Есть данные, что перед Второй мировой войной здесь проживало 2 385 000 человек.

По национальному составу население этой страны являлось однородным: 95 % – немцы, 5 % – мазуры, кашубы, поляки и литовцы, из них 75 % – лютеране и 25 % – католики.

В заключение стоит рассказать и о советских представительствах в Кёнигсберге. В 1922 г. в Рапалло между СССР и Германией были восстановлены дипломатические отношения. У Восточной Пруссии вновь на востоке появился важный хозяйственный партнёр. В апреле 1923 г. в Кёнигсберге было учреждено Консульство СССР (нота МИД Германии Полпредству СССР от 7 апреля 1925 г.).

В феврале 1928 г. оно было преобразовано в Генконсульство на основании договоренности путём обмена нотами между Полпредством СССР в Германии и МИД Германии 17 марта и 15 июня 1928 г. Закрыто в феврале 1938 г. (нота Полпредства СССР в Германии МИД Германии от 3 мая 1938 г.).

В августе 1940 г. консульство было вновь открыто на основании договорённости путём обмена нотами между посольством Германии в СССР и НКИД СССР 20 и 29 апреля 1940 г. В декабре 1940 г. преобразовано в Генконсульство. Закрыто в июне 1941 г. в связи с нападением фашистской Германии на Советский Союз.