Однажды утром, когда солнце поднялось достаточно высоко и его лучи пролились сквозь сёдзи[20], в «Куроба-я», как и во всяком уважающем себя борделе Ёсивары, уже витал сладкий аромат местного деликатеса – пирожного канробай[21]. Сновали слуги и служанки, готовящие заведение к приему гостей, то и дело голосили торговцы – здесь давно пробудилась жизнь.

В коридоре на втором этаже послышались глухие шаги, а затем ведущая в комнату фусума[22] с шумом отодвинулась.

– Рури! Сколько можно пролеживать бока?! Уже час Змеи! Вставай сейчас же! – гаркнула распорядительница О-Сэи.

Из-под одеяла поверх трехслойного футона раздалось вялое мычание.

– Все, кроме тебя, давно позавтракали! Просыпайся немедленно, засоня!

О-Сэи неистово сорвала с ленивой ойран одеяло. Та попыталась сопротивляться, но, еще толком не придя в себя, ничего не могла противопоставить дородной тетушке.

– Да что такое?.. Господин Янахиса дал мне хорошенько отдохнуть, не стал надолго задерживаться, и я уже успела окунуться в купальню, – капризно пожаловалась Рури, пытаясь вернуть похищенное.

Ночной работе в Ёсиваре предшествовала дневная. Обычно девицы, перед тем как выйти на витрины, ходили в общественные бани, однако большим домам, к которым относился и «Куроба-я», хватало средств на собственную купальню, чтобы их обитательницы привели себя в порядок, даже когда идти куда-либо почему-то было неудобно.

О-Сэи отбросила одеяло туда, куда куртизанка с постели при всем желании не дотянулась бы, и проворчала:

– Никаких возражений. Вставай! Зла на тебя не хватает. Даже канробай для гостей не помогаешь готовить, только на Новый год утаскиваешь у других девочек и даришь клиентам под видом своего!

Однако сонная ойран только отмахнулась от обвинений.

Рури, пожалованная высшим рангом среди куртизанок Ёсивары, занимала целых три зала: гостиную для приема гостей площадью двенадцать татами с токономой[23], спальню на восемь татами и за ними – небольшой, в шесть татами, зальчик, который служил ей подсобкой.

Из имущества у нее был перламутровый ящичек с принадлежностями для курения и узором в виде лотоса; лакированный футляр для чернильного камня с золотой камелией и журавлем, несущим веточку сосны[24]; резная коробочка для сладостей, покрытая красным лаком, где Рури хранила всё, что ей требовалось для работы. За растянутым на вешалке-ико кимоно и ширмой с пестрым рисунком, в котором угадывались стайки летящих воробьев, прятался тройной футон из пунцового крепа, подбитый снизу сукном. Вокруг стояли подсвечники, столик для письма и туалетный столик с зеркалом. Токоному украшала ваза с голубым орнаментом в стиле сёндзуй, где девушка держала нежные пионы.

Одежда хранилась в окованном комоде из лакированной павлонии, какими прославились мастера из провинции Этидзэн, – тоже прекрасная, притягивающая взгляд вещь, но несколько терявшаяся на фоне изысканного, богатого убранства комнаты. Меньше всех же в нее вписывалась растрепанная хозяйка покоев, которая так и спала в распахнутом дзюбане.

– Все уже закончили завтракать и убрались. Вот, я принесла твою порцию, – протараторила О-Сэи, с грохотом опуская на пол столик с ножками– бабочками[25].

– Ого! Супчик с асари![26]

Стоило только Рури заглянуть в миски, как ее сонные глаза просияли. Она много ворочалась во сне, поэтому к утру красиво уложенные волосы превращались в настоящее гнездо.

– Ешь быстрее. Скоро придет Дзёкити. Кто ж еще приведет эти патлы в порядок…

О-Сэи нависла над Рури, чтобы она не удумала после завтрака снова уснуть. Девушка же, как была растрепанная, принялась за еду.

– Ах, все-таки супчик, который готовит Гон, так и растекается по языку, – блаженно пробормотала она, смежив веки, а затем набила щеки жареной рыбой и белым рисом[27].

У О-Сэи грозно сверкнули глаза.

– Не приведи судьба тебе когда-то вот так же забыться перед клиентом. Они ждут от тебя безупречной женственности и изящества.

– Сколько раз повторять? Знаю я. Только я со всеми этими манерами за вечер толком ничего не ем. Может, придумаете, как передавать мне рис, пока я якобы отлучаюсь в уборную? Я бы его мигом смолотила – и обратно за работу.

У О-Сэи чуть глаза на лоб не полезли.

– Не мели чепухи! Не с твоим нарядом набивать брюхо. И ты ведь понимаешь, что я с тобой сделаю, если опорожнишь желудок прямо в опочивальне, в объятиях гостя?!

Ни на кого О-Сэи не кричала так, как на Рури, и остальные девицы, до которых тоже доносились ее громогласные угрозы, зашушукались:

– Ну и ну, опять они с ойран что-то не поделили! Каждый день одно и то же.

Тем временем распорядительница тяжко вздохнула, глядя, как обиженно набила щеки работница, и поставила в углу комнаты второй столик.

– А это для тебя, Эн.

В эти слова она, в отличие от всего предыдущего разговора, вложила много нежности.

Рыже-черный комочек, свернувшийся у изголовья роскошного футона, издал протяжное «мяу». Почуяв завтрак, он сладко потянулся всеми четырьмя лапами и широко – так, что невольно испугаешься за его челюсть, – зевнул.

– Хорошо этим усатым. Ни приводить себя в порядок не заставляют, ни дрыхнуть не мешают, – проворчала Рури, неодобрительно зыркнув в сторону черепаховой кошки.

Эн, как назвали питомицу, мяукая, прошагала к плошке с «кошачьим рисом»[28], щедро сдобренным рубленой стружкой тунца и отварными сардинками.

– У пушистых работа такая – спать, так что им можно. Правда, Энушка?

О-Сэи присела на корточки и, аж сощурившись в улыбке, залюбовалась трапезничающей кошкой. Та, словно не замечая направленного на нее взгляда, аппетитно уплетала завтрак.

– Вкусно, малышка? Ути-ути.

Распорядительница слыла заядлой кошатницей и прощала черно-рыжему зверьку намного больше, чем подопечной, которая все-таки вела более упорядоченную жизнь, чем ее питомица. Услышав, как сорокалетняя тетка сюсюкает с животным, словно с младенцем, ойран скривилась и даже немного потеряла аппетит.

Налюбовавшись своей баловницей, О-Сэи забрала у Рури столик, грозно велела умываться и ушла.

– Как же неохота! – пожаловалась девушка, поскребывая голову по дороге в коридор.

В центре двухэтажного здания прятался внутренний дворик с прудом, тщательно спланированный так, чтобы любое время года привносило в него особое очарование. Эту маленькую жемчужину и окружали комнаты, в которых жили местные работницы.

Рури спустилась по лестнице на первый этаж и тщательно умыла лицо, а затем стерла влагу перекинутым через плечо полотенцем. Тут же со всех сторон от слуг и молоденьких учениц посыпалось: «Доброе утро, ойран! Как приятно видеть, что вы поутру всегда такая растрепа!» Девушка отделалась самым простым: «Доброе, доброе» – и вскоре поплелась обратно к себе.

Она намочила в деревянном блюдце размочаленный ивовый прутик и, по-прежнему не до конца проснувшись, принялась чистить зубы, как вдруг ее окликнули из коридора:

– Это я, Дзёкити. Разрешите войти?

– А, Дщё! Милошти прошу, – промычала девушка, не вынимая щетку изо рта, и в комнату шагнул молодой человек с полным инструментарием парикмахера.

Именно на этого слугу опиралась во время выхода Рури. Стройный, высокий, пленительно красивый – просто-таки настоящий герой-любовник с театральных подмостков. Взгляд миндалевидных глаз скользнул по гнезду на голове девушки, но без упрека, а затем молодой человек присел у туалетного столика и разложил на татами инструменты.

Прополоскав рот, присоединилась к нему и хозяйка покоев.

– Что пожелаете сегодня? – спросил Дзёкити, привычным движением пропуская сквозь торчащие во все стороны пряди гребень. С каждым движением к волосам возвращался лоск.

– Пожалуй… тэндзин[29], – дала ему задание Рури, а сама принялась пудрить лицо и шею.

Ее кожа и без белил отличалась жемчужной красотой, но хозяин публичного дома Кобэй любил повторять, что мужчин сводит с ума запах пудры, ненавязчиво намекая, что краситься все равно надо.

– Сегодня у меня свидание с господином Нидзо, а он очень любит тэндзин попышнее.

Она имела в виду молодого наследника лесосклада из Фукагавы. Он умел сорить деньгами и не скупился ни на слуг веселого дома, ни на балагуров, ни на музыкантов с поварами. Разумеется, и ту, что дарила ему ночь блаженства, молодой человек осыпал золотом.

– Нет, ойран, сегодня вы не работаете, – вдруг огорошил ее Дзёкити, напомаживая роскошные черные волосы.

– Как?

Рури тут же прекратила белиться, нахмурилась и обернулась на парикмахера. Тот вежливо попросил ее не дергаться и с бесстрастным видом повернул голову девушки обратно к зеркалу.

– Ай! Молодой господин Нидзо уже давно порывается передать мне какое-то чудесное древесное благовоние, но много дней подряд никак не мог ко мне попасть из-за других любезных господ. Я даже по письму почувствовала, как он счастлив, что сегодня мы наконец встретимся.

Нидзо прославился как ветреник, умевший красиво прогулять кругленькую сумму на любые развлечения, которые мог найти в Эдо, но с тех пор, как повстречал в «Куроба-я» Рури, влюбился с первого взгляда и посвятил себя исключительно ей. Вот только куртизанки ее класса не принимали больше одного клиента за ночь, и, чтобы увидеться с ней, требовалось неистощимое терпение и не меньшее влияние. Нидзо, пусть и опытный повеса, все же заметно уступал бывалым клиентам, и Рури нещадно отодвигала свидания с ним на потом.

– Даже обидно за бедняжку. Я думаю, он со вчерашнего вечера как на иголках и не сомкнул ночью глаз.

– Сегодня у вас заказ другого рода, – коротко объяснил Дзёкити, ни на миг не отрываясь от работы.

Девушка бросила на собеседника взгляд через отражение в зеркале, но быстро отвела и принялась увлеченно белить грудь. На ее лице застыло недовольство, и она заговорила еще тише прежнего:

– Вот это да, какие неожиданные новости… Раньше надо предупреждать. Конечно, этому молодчику двадцать два, выносливости в постели ему не занимать, и болтать потом приходится тоже долго – я от таких гостей устаю, но ведь теперь придется составлять письмо с извинениями!

– Я лишь передаю слова хозяйки. Нам с Гондзо тоже сообщили только что, и мы ломаем головы, кому перепоручить сегодняшние дела.

В голосе Дзёкити чувствовалось легкое раздражение, хотя по невозмутимому лицу не пробежало ни тени.

– Ого, и у тебя, выходит, сплошные хлопоты. – Рури перестала хмуриться и тяжко вздохнула. – Значит, необязательно тэндзин. Давай тогда татэ-хёго[30], и шпилек поменьше. Неохота тяжести на голове таскать.

– Хорошо. Подробности хозяйка сообщит сама ближе к вечеру.

С этими словами Дзёкити проворно собрал волосы подопечной в прическу.

– Она хоть сказала, куда нам?

– Только в целом. За мост Адзума, куда-то в Осиагэ.

Рури просветлела:

– Да это же совсем недалеко! Если пораньше закончим, можно будет выпить с Цуюхой и всей честной компанией!

Досаду как рукой сняло, и теперь Рури чуть не напевала. Из-за ее спины раздался голос:

– Что выпить? Саке Абурабо?

Тот, кто задал вопрос, грациозно проплыл из спальни в гостиную, где парикмахер причесывал куртизанку.

– Эн! Ты что, опять спишь?

Черепаховая питомица сладко зевнула и ответила отражению девушки:

– О-Сэи не напраслину порет, работа у нас такая, вот я и выполняю свой долг.

– Ни стыда ни совести. Обычные животные, услышав о выпивке, не просыпаются, – насмешливо упрекнула ее Рури, при этом ни капли не смущенная кошачьей болтовней.

Дзёкити, верный себе, тоже не дрогнул и молча выполнял свою работу.

– И вообще, дорогуша, за чей счет пир? За мой!

– Я с большой отрадой наведаюсь за Цуюхой и ее друзьями, – все так же довольно промурчала кошка, а Рури с сомнением ответила:

– Кажется, я ясно сказала: «Если закончим пораньше». То есть если вернусь до того, как заведение закроется.

– Я понимаю. Пока не воротишься, буду терпеливо ждать. И скажу Абурабо, чтобы прихватил лучшего саке!

Эти слова немного смягчили Рури.

– Главное, что понимаешь. Хотя я и сама только рада поскорее расправиться с хлопотами.

– Готово, ойран, – тихо объявил Дзёкити, который за это время не проронил ни слова.

В волосы цвета воронова крыла, собранные теперь в пучок татэ-хёго, он вставил четыре гребня из черного дерева. Сбоку скромно сверкала шпилька с нанизанной на нее круглой нефритовой бусиной и еще одна – двойная, веерообразная, инкрустированная перламутром.

– Дзё, ты настоящий мастер. И так быстро все делаешь! Уверена, умелец вроде тебя без работы не останется, даже если «Куроба-я» когда-нибудь не станет. А еще ты не просто умелец, но и красавец, – заключила она с многозначительной улыбкой.

Обычно публичный дом вызывал для своих работниц парикмахера, который по очереди наводил красоту на голове каждой из них, но Рури так нравились ловкие пальцы Дзёкити, что она сделала его собственным мастером.

Как правило, у него в «Куроба-я» и без того хватало дел, тем не менее к капризам лучшей ойран приходилось прислушиваться даже хозяину заведения Кобэю. Так и вышло, что Дзёкити захаживал к Рури каждое утро, чтобы привести ее волосы в порядок.

– Скорее переодевайтесь и не медлите с письмом для молодого господина, – посоветовал он, ни капли не смущенный ее подтруниваниями, и собрал инструменты. – Разрешите откланяться.

Он ушел даже прежде, чем Рури, по-прежнему не отворачиваясь от зеркала, недовольно угукнула.

– Неохота ни на витрине сидеть, ни письмо писать! – пожаловалась она. – Что бы такое придумать? Что я занемогла? Эх, а вечером-то сколько будет хлопот!

– Зато потом не придется ни с кем церемониться и закатишь застолье! – подбодрила ее кошка, пристраиваясь рядом и принявшись вылизываться.

Рури улыбнулась:

– И то верно. Значит, постараюсь как можно быстрее покончить с делами. Во имя сладкого саке!

И вот с последними штрихами румян и помады образ обворожительной ойран был завершен.