Шум веселых застолий не стих даже на излете симоцуки, когда настали ощутимые холода. Рури присела к открытому окну и почувствовала на щеках морозное дуновение. Ее взгляд рассеянно блуждал по огням бессонной Ёсивары. Будто не зная, куда деть руки, она водила пальцем по лежащей на коленях маске. Эн, видимо, куда-то ушел: в покоях его не было.

Минуло десять дней с ее пробуждения, и Рури вернулась в «Куроба-я». Ее отсутствие объяснили неожиданным приступом хвори. О том, что произошло тем вечером, забыли все, кроме членов «Кокууна». Разруху в Наканомати списали на осенние шквалы и жалели, что из-за непогоды шествие ойран в сиромуку пришлось отменить.

Рури ожидала, что ее тайну уже разоблачили и судачат об изгоняющей демонов ойран, поэтому, когда она вернулась и ее окружили все те же завистливые взгляды и ликующие завсегдатаи, разочаровалась. Похоже, вышивка с кагомэ, которую заранее заготовила О-Кику, сделала свое дело. Разумеется, хозяйка ни словом не обмолвилась, что за таинственная сила стерла память у стольких свидетелей, однако Рури давно подозревала: женщина умеет больше того, чему научила близнецов. И все же мысль о том, сколько у О-Кику загадок, пугала.

Тело ойран исцелилось, но душа застряла в одинокой растерянности. Цукаса обратилась демоницей, ее собственное рождение оказалось окутано страшной тайной. Работа тяготила Рури, и она раз за разом брала отгулы. О-Сэи кривилась, однако молчала.

Не зажигая светильника, ойран рассеянно смотрела на огоньки снаружи. В истерзанном сердце зияла пустота. Голова отказывалась работать, да Рури и не хотела ни о чем думать. Не было ни сна, ни аппетита. Возле сидящей у окна девушки стоял ящичек с курительными принадлежностями, вокруг скопились пустые кувшинчики из-под саке и чашки, но даже любимый табак и вино не вытравливали из души тоску и стыд. Остальные чувства словно выкипели, а сердце износилось. Иногда, подобно цунами, накатывала тоска, тем не менее из глаз не проливалось ни слезинки.

Как ни странно, отсутствие сна и пищи мало на ней сказывалось: Рури не растеряла блистательной красоты. Раньше она считала, что ей повезло с крепким здоровьем, теперь же тяготилась им. Девушка чувствовала себя прекрасной, но выпотрошенной куклой, и сил хватало только смотреть в пустоту.

– Ойран, дозвольте войти, – послышалось из коридора, и Рури нехотя отодвинулась от окна.

– Да?

Фусума отъехала в сторону, и в покои шагнул Тоёдзиро, внося столик с ножками-бабочками. Увидев, какое в комнате запустение, он на миг застыл, потом собрался с силами, подошел ближе и, отодвинув ящичек для курения, со звоном поставил на его место свою ношу.

– Поешь, наконец! Самое время ужинать.

Мальчик придвинул к ней столик. На большом блюде лежали кусочки сэтаяки – молотый ямс, благодаря мастерству повара рядящийся под жаренного на углях угря в соевом соусе. Подача блюда вызвала у Рури некоторое изумление.

– Не Гон готовил, да?

Тоёдзиро чуть не подпрыгнул и затараторил:

– Г-Гон меня научил, вот я и решил попробовать! Мне сказали, что обжора-ойран в последнее время ни кусочка в рот не берет, и я подумал: может, хоть любимое угощение не оставит ее равнодушной…

Глаза мальчика так и бегали из стороны в сторону, а лицо покраснело. Рури удивилась еще больше. Наконец она прищурилась и улыбнулась.

– Д-да чего? – надулся Тоёдзиро.

С любопытством на него поглядывая, Рури взяла палочки и попробовала.

– Гм-м-м, соуса многовато. И разложить можно было аккуратнее, – сказала она, перекатывая сэтаяки на языке.

– Тьфу! Стараешься, стараешься… Все, не нравится – не ешь…

– Вкусно, – улыбнулась Рури и ухватила следующий кусочек.

Тоёдзиро так растерялся, что уселся на татами. Ненадолго покои погрузились в тишину.

– Слушай…

– М? – промычала ойран, орудуя палочками.

– Ты же, наверное, бросаешь «Кокуун»?

Такого вопроса девушка не ожидала и застыла с отвисшей челюстью, а Тоёдзиро уперся взглядом себе в колени.

Наконец Рури вздохнула и отложила палочки.

– Столько всего случилось, и я столько всего узнала – как продолжать?

Мальчик не шелохнулся, будто не услышал ее ответ.

– «Демоноборчество» звучит благородно, но теперь, когда я знаю, какая доля мне уготована еще с прошлой жизни, думаю, что если кого и надо изгонять, то меня. – Она издала бессильный смешок. – Всегда недоумевала, откуда у меня такие нечеловеческие силы. Оказывается, все закономерно: просто я сама то еще чудовище, а чудовища от природы могущественны.

Жаль, что рассказ Эна так и не пробудил в Рури детских воспоминаний: она не вспомнила даже лиц собственных родителей.

– Мне сложно представить существо, способное повелевать небесами и крушить целые селения, а оказалось, где-то внутри меня спит такая вот неуправляемая и непознаваемая тварь…

Никто не знал, когда сила Хирая выйдет из берегов в следующий раз. Может статься, что Рури снова кого-то ранит, и она боялась этого.

Спустя какое-то время девушка заговорила вновь:

– Знаешь, Тоё, ты верно тогда сказал: при виде демонов во мне пробуждается ликование. Но я с этим ничего не могу поделать. Мне нравится сражаться с тьмой и ранить ее. И меня от самой себя тошнит.

Мальчик застыл, будто каменное изваяние.

– Я заказала, чтобы Цукасе сделали могилу. Она давно порвала связи с родиной, больше у нее никого не было, но в Имадо есть храм Дзикёдзи, и теперь она спит там. С детских лет ее заперли в Ёсиваре, и Цукаса так и не вкусила свободы. Наверное, мечтала уйти через главные ворота до того, как погибнет. – Мысли полились с языка Рури неудержимым потоком. – На самом деле я замечала неладное, просто было удобно отводить глаза и притворяться слепой. А когда Гон рассказал о том разговоре, я даже мысленно ее упрекнула: мол, почему она при мне-то ни словом не обмолвилась?.. Я и правда бессердечная падаль похуже любого демона.

Когда-то именно Цукаса не махнула рукой на одинокую волчицу, не побоялась приблизиться и подружиться – если бы только Рури выслушала ее! Кто знает? Все могло закончиться совершенно иначе. Не исключено, что удалось бы ее спасти. Ойран искренне желала быть хорошей подругой и теперь корила себя на чем свет стоит за то, что никак не помогла, хотя чувствовала первые признаки перемен.

Глубоко вздохнув, она продолжила:

– Представляю, как тяжело ей было со мной. И противно. Неважно, что она стала демоном, – главное, я прикончила ее собственными руками. Она страдала и при жизни, и после смерти. Я буду об этом жалеть до конца своих дней. Поздно сокрушаться о том, что упущено, но я все равно, как распоследняя дура…

Рури прервалась, почувствовав подступающий к горлу ком. Она закрыла глаза, перевела дух и заставила себя улыбнуться мальчику.

– Прости, придется мне вас бросить. Хозяйка ни за что не разрешит, но я просто больше не могу. И не хочу.

Мальчик мелко задрожал, не произнося ни слова. Рури встревожилась не на шутку и заглянула в опущенное лицо.

– Тоё?

В темноте на его щеках блестели крупные слезы. Он прикусил губу, тень вечного недовольства исчезла с лица – Тоёдзиро задыхался от плача. Уперев руки в колени, он с такой силой сжимал кулаки, что ногти чуть не до крови впивались в кожу.

Рури перепугалась:

– Т-Тоё, ты чего! Что с тобой?

Он поднял зареванные глаза, и в них сверкнул сердитый огонек. Девушке оставалось только ждать, что же он скажет.

– Ты!..

Мальчик так громко крикнул, что Рури вздрогнула. Тоёдзиро снова всхлипнул: его разрывало от невысказанных слов, но слезы мешали говорить.

– Ты… ты же могла открыть глаза Нараку и все же не сделала этого!..

От его грозного тона у девушки сжалось сердце.

– …потому… потому что не хотела, чтобы Цукаса страдала. И потому, что я был внутри нее! И из-за того… что я позвал на помощь.

Лицо Рури исказилось болью. Да, она и впрямь, не соображая толком, вызвала Нараку и не натравила ее на Цукасу. О том, что мальчик заперт внутри демоницы, девушка вспомнила уже после того, как отправила марионетку восвояси, и все-таки получается, в самом деле упустила возможность… потому что где-то в глубине души чувствовала: нельзя высвобождать ее страшную силу.

– Меня!.. – закричал Тоёдзиро. – Меня родила демоница! И мне кажется, что я тоже… может, сейчас пока не демон, но стану им!

Он не удержался и всхлипнул. Понимая, что мальчик признался в самом сокровенном страхе, Рури продолжала молча слушать.

– Мне всегда тяжело давались сражения: я же знаю, что моя мама тоже демон.

Девушка понимала, что он пытается сказать. Каждый раз его обуревала тревога, страх, сострадание – целая гамма сложных чувств.

– Когда увидел, как Цукаса убивает Саитиро, я застыл от ужаса. А еще я подумал, что мы с ней немного похожи.

Мальчику всегда тяжело давалась работа с Рури, которая ничуть не терзалась из-за убийства демонов. Да что там: он не скрывал неприязни к ней, поэтому ненависть, выросшая в душе Цукасы, нашла в нем живой отклик.

– Ты же… любил ее? – тихо спросила Рури.

У Тоёдзиро округлились глаза, а щеки залились пунцовой краской.

– Ты вырос в Ёсиваре и, как никто другой, знаешь: куртизанки видят влюбленных насквозь, это наша работа. От тебя никогда слова доброго не дождешься, зато перед Цукасой ты смягчался. А еще ты слышал наш разговор в ее комнате. Помнишь, ты обмолвился? Перегородки в борделе и правда тонкие, но не настолько, чтобы беседу услышал тот, кто не подслушивает. Подробности же додумать было несложно.

Тоёдзиро и впрямь успел влюбиться в Цукасу и оттого так злился, когда младший братец, ничуть не смущаясь, проводил в покоях Рури много времени.

– Может, ей и поглотить тебя удалось… в том числе поэтому?

От мягкого тона девушки мальчик покраснел до мочек ушей. Слезы поутихли: видимо, от удивления, что его, оказывается, раскусили. Наконец он снова поднял голову, и на сей раз его глаза были полны решимости.

– Когда она меня поглотила и вы бились, я… все прочувствовал. В меня влились мысли Цукасы.

– Угу…

– Она хотела тебя убить. Ее раздирало от ревности и ненависти…

Рури ответила грустным взглядом.

– …однако в Ёсивару она вернулась потому, что хотела повидаться…

От этого неожиданного признания у девушки громче заколотилось сердце.

– …и чтобы ты ее остановила. Когда Цукаса поняла, в какое уродливое чудовище превратилась, ее сердце чуть не разорвалось от боли и грусти. Она хотела, чтобы ты спасла ее. Цукаса до последнего сопротивлялась ненависти, которая после смерти пустила в ней корни. – Ясные глаза мальчика вновь застлала блестящая пелена. – Спасибо, что спасла… нас с Цукасой… командир.

По щекам Рури против воли хлынули слезы, и она вспомнила последние мгновения, проведенные рядом с подругой…

…те самые, что никак не могла вспомнить с тех пор, как пришла в себя.

Ушли демонические черты, и Цукаса, снова такая же прекрасная, как при жизни, опустилась на колени перед распластавшейся Рури. Белыми руками подруга обхватила лицо истребительницы и приподняла его, нежно погладила израненные щеки и коснулась лбом ее лба… с теплой, доброй улыбкой.

Потом Цукаса закрыла глаза и прошептала так, что больше никто не услышал:

«Какое счастье, что мы с тобой встретились! Спасибо тебе, Рури».

Слезы лились неудержимым потоком.

Из-за приоткрытой фусумы в зал подглядывали три человека и кошка. Эйдзиро плакал, Гондзо тихонько его утешал, а Дзёкити вздохнул с облегчением. Эн же с удовлетворением щурил глаза.

Под звуки «Сугагаки» и веселый шум пиров на Ёсивару опускалась ночь.