Первый арабский список чудес включает описание четырех медных диковинок. В пустыне Йемена, где некогда процветали аравийские города, установлен талисман воды: «Медный столб в стране 'Ад, на котором [возвышается] медный всадник. Когда наступали заповедные месяцы, из этого [столба] вытекала вода. Люди пили ее, орошали землю и наполняли бассейны. По истечении заповедных месяцев эта вода иссякала» (Ибн Хордадбех. § 58). У йеменской загадки нет ни предыстории, ни мифологического прошлого; при таких условиях она не подлежит разгадке. Громоздкая конструкция — колонна с медным всадником, обеспечивающая изобилие воды, — оформилась в тот момент, когда арабы, охваченные религиозным порывом, выйдя за пределы Аравии, осознали масштабы внешнего мира. В нем доминировали города, чье могущество заключалось в обладании талисманами. Мысль о магических механизмах свидетельствует о необходимости найти предельно простой ответ на сложные вопросы.
Четыре талисмана маркируют границы открывшегося внутреннему взору арабов магического универсума. Проверке этой гипотезы и посвящено настоящее исследование.
Арабо-персидские каталоги чудес явились результатом экспансии Арабского халифата. Ведь, по сути своей, каталоги чудес — это покорение чужих территорий на ментальном уровне. Первые перечни диковинок были связаны исключительно с темой границ мира. Поскольку «границы мира» — категория воображаемая, то и диковинки, обнаруженные у этих границ, в первую очередь талисманы, также есть воображаемые феномены. Диковинки создавались на основе чужих мифов, воспринимавшихся арабами как тайные знания.
Что же обнаружили арабы, приблизившись к опасной черте? На краю земли и начала океана они обнаружили фигуры медных всадников и медные столбы{1}. В мерцающей глубине Запада лежал медный город, обитель смерти и волшебства. Александрийский маяк был воспринят арабами как башня с магическим зеркалом наверху. В античных мифах говорилось об островах вечной молодости и изобилия. Цветущие сады богов арабы дополнили фигурами идолов, предупреждающими о запрете дальнейшего пути. Со времен финикийцев двойственность мест, где полнота жизни сочетается с опасной границей, связана с тайным желанием проникнуть в запретный мир.
В ранних списках чудес нет ни одного арабского элемента, арабским является лишь способ конструирования особой реальности: заимствованные элементы утрачивают прежнюю географию и наделяются новыми смыслами. В Андалусии медный всадник жестом предостерегал об опасности, исходившей от хищных муравьев. Древние греки знали персидскую легенду о том, как индийцы похищают золото муравьев; «муравьи», величиной с собаку, преследовали похитителей. Арабы перенесли «муравьев» на Запад, в Андалусию, а затем в Зангбар, расположенный на восточном побережье Африки. Присвоение «чужого» шло по пути превращения мифологического в магическое. Все арабские диковинки матичны. Это означает, что в картине мира арабов раннего Халифата диковинки подчиняются неведомым современной науке физическим законам.
Каким было начало этого пути? «Те немногие путешествия, от которых у нас сохранились описания за эту эпоху, расцвечиваются такими фантастическими подробностями, что самые факты поездок вызывают сомнение и заставляют относить их к области сказок и фольклора», — пишет акад. И. Ю. Крачковский и приводит пример, связанный с именем Тамима ад-Дари (ум. 661); этот араб-христианин из Палестины еще при жизни Мухаммада переселился в Медину и принял ислам, став одним из первых религиозных рассказчиков. Один из таких рассказов, подтверждаемый авторитетом Мухаммада, и говорит о путешествии Тамима ад-Дари. Во время какой-то поездки по Средиземному морю он со своими спутниками был выброшен на необитаемый остров, где видел собственными глазами заключенных там Даджжаля (Антихриста) и Джассасу (апокалиптического зверя), которые должны появиться на земле в конце света{2}. По сравнению с такими сюжетами описание первых диковинок — образец рациональности.
Рассказы о диковинках возникли на линии соприкосновения ментальных матриц арабской и других культур. Было бы непростительной наивностью видеть в них искажение представлений иной картины мира, ошибки перевода или желание переформатировать известия в угоду вкусам своего сообщества. Загадочные сюжеты фиксируют достижение предела понимания, темную зону, герметичную закрытость чужого универсума. Такова легенда о Медном городе, в котором скрыт камень, притягивающий людей как магнит{3}. Истинных загадок немного, и все они свидетельствуют о бессилии найти идеальное решение конфликта с окружающим миром. Угрожала ли стихия неструктурированных сведений религиозным основам общества? Несомненно, у ученых и теологов разные способы укрощения разрушительной силы непознанного.
От первых книг о чудесах сохранились только названия, а какая-то часть сюжетов вошла в географические сочинения и поздние космографии. И здесь мы сталкиваемся с первой проблемой. Нам неизвестно, с какой целью писались первые книги о чудесах. Разрозненные ныне фрагменты некогда были предметом вполне осмысленных диалогов. Диалоговый характер подтверждают те фрагменты, что вошли в сборник сказок «Тысяча и одна ночь».
Вторая проблема: арабо-персидские космографии как случайная сумма сообщений о разных загадках появились тремя столетиями позже. Парадоксальным образом они созданы с тайным стремлением обнулить загадки, рассеять тревожные вызовы и вытеснить фантастическое из сферы сознания. Абсурдных рассказов, где связи выстроены с единственной целью — придать смысл бессмысленному, — в них немного. Некоторая сложность заключается в том, что они мимикрируют под настоящие загадки, не являясь таковыми. То, что в конце концов книги о чудесах стали предметом придворных развлечений и вручались правителям, не должно нас смущать. Дворцы правителей с библиотеками были островками светской жизни, где поощрялись занятия наукой и имелся спрос на образованных людей. Ученый ал-Бируни (973-1048), обратившись к перечню неразрешимых загадок, различал их по критерию: возможное / невозможное. Речь у него шла о признании определенных взаимосвязей в природе. Такой рациональный подход к непрозрачным явлениям был оправдан перед угрозой растворения в океане мифологических представлений.
Знание базируется на способности видеть суть вещей. «Знание и понимание мы приписываем скорее искусству, чем опыту, — утверждает Аристотель, — и ставим людей искусства выше по мудрости, чем людей опыта, ибо мудрости у каждого является больше в зависимости от знания: дело в том, что одни знают причину, а другие — нет. В самом деле, люди опыта знают фактическое положение [что дело обстоит так-то], а почему так — не знают; между тем люди искусства знают «почему» и постигают причину» (Аристотель. Метафизика. 981а24). Люди искусства превращают «сведения» в «знания». В сборниках о чудесах нет ни одного сюжета, в котором бы разъяснялось, почему эти чудеса происходили. На первый взгляд, сборники предстают кладбищем диковинных сведений, так и не ставших знаниями. В первую очередь это справедливо в отношении ранних списков чудес. Говоря о чудесах, мы говорим о пограничных явлениях или состояниях, причем линия разрыва соединяет природные и культурные пространства. То, что диковинки не пополняют фонд рациональных знаний, было понятно первому поколению арабских географов, отказавшемуся от фиксирования чудесного. Ал-Бируни было ясно, что суть диковинок противоречит естественным причинно-следственным связям. Перед нами архив свидетельств, которые не считались научным знанием. Это третья особенность сведений о чудесах.
Коллекционирование диковинок не цель, а результат эпохи арабских географических открытий, освоения новых природных зон и пространств других культур. Если первые списки чудес связаны с описанием границ, то последующие — с осознанием неоднородности культурных пространств. Рассказы о диковинных вещах уже выглядят как заметки на полях географических сочинений, свидетельствуя о чудесах творения Создателя. Так начинается приручение диковинного, завершенное литературой адобо{4}.
Масштаб космографий, заданный пространством Арабского халифата, с неизбежностью превысил это пространство. Мировой фонд мифологических сюжетов открывал широкие возможности для описания разных уровней бытия. Диковинки интересовали сложных людей. Отдельной темой является адаптация чужого наследия. Средневековые арабские перечни чудес зачастую предстают каталогом языческих греко-римских артефактов, вместилищем знаний и практик, отринутых ортодоксальным исламом. Перенос столицы Халифата в Месопотамию породил в высшей степени странный список диковинок семи городов мифического Вавилона. Насколько мне известно, эта сумма коротких рассказов остается неразъясненной по сей день. Неясно ее происхождение. Итак, предмет моего исследования обозначен.
Кратко обрисую несколько портретов.
С именем багдадского халифа ал-Васика (842–847), внука Харуна ар-Рашида, связывается несколько экспедиций и географических изысканий, хотя бы и вызванных совершенно удивительными поводами (так, халиф увидел во сне, что преграда Искан-дара рухнула, и отправил экспедицию на восток, чтобы убедиться в ее сохранности). В двух из них участвовал по его поручению известный математик и астролог Мухаммад ибн Муса (ум. 873). Первая экспедиция направилась с разрешения византийского императора в Малую Азию, где между Аморией и Никеей она осмотрела пещеру с семью спящими отроками; характерно, что Мухаммад ибн Муса в находившихся здесь мумифицированных трупах отказался признать тех спящих отроков, о которых идет речь в Коране. Рассказ с его слов передает Ибн Хордад-бех. Второй поездкой, в которой Мухаммад ибн Муса принимал участие по поручению халифа, было посольство к тархану, правителю хазар, связанное со знаменитым путешествием Саллама ат-Тарджумана к стене Гога и Магога (Ибн Хордадбех. § 56а; 77). Что мотивировало поиск мифических объектов?
Мутазилиты, чьи религиозные воззрения разделял халиф ал-Васик, были основателями философского рационализма в исламе. Экспедиции халифа не имели познавательных целей, а должны были буквально подтвердить то, о чем говорится в Коране. Со стеной Гога и Магога (араб, йаджудж и маджудж), возведенной Зу-л-Карнайном (Ис-кандаром), связывалось предание о конце света{5}. В эсхатологической перспективе падение преграды означало завершение земной истории. Экспедиция, возглавляемая Салламом ат-Тарджуманом, разыскала преграду и убедилась в ее сохранности. Исходя из мутазилитской установки на буквальное понимание Корана, экспедиция не могла не разыскать Преграду Искандара. Однако ал-Бируни сомневается, что посланцы халифа видели ее {ал-Бируни. Хронология, с. 54–55).
Интересующие нас загадки сохранились в сочинениях двух авторов.
В «Книге путей и стран» Абу-л Касима Убайдаллаха ибн Хордадбеха (885 г.), начальника почты и государственного осведомления в провинции Джибаль (северо-западный Иран), есть описание диковинок Рима, рассказ об Александрийском маяке, выписка из книги арабского географа Абдаллаха ибн Амра (VII в.) о четырех чудесах света, рассказ о находке 24 корон в доме царей в Андалусе и огромного котла в Байканде, описание древнеегипетских обелисков в Айн Шамсе, сведения о двух больших египетских пирамидах и проникновении в одну из малых пирамид. Осведомленность Ибн Хордадбеха неудивительна, поскольку, по словам географа ал-Мукаддаси, «он был вазиром халифа и имел полный доступ к научным сокровищам библиотеки эмира правоверных».
Наиболее любопытна заметка Ибн Хор-дадбеха о магических практиках индийцев. «Индийцы утверждают, что при помощи заклинаний они достигают того, что захотят. Они поят кого-либо ядом, [а затем] выводят [яд] из того, кого напоили. У них [свое] представление [о вещах] и [свое] мышление. Согласно им, они разрешают и запрещают, причиняют зло и приносят пользу. У них воображение проявляется так, что от этого приходит в смущение даже искушенный [в этом]. Они вызывают бездождие и холод» (Ибн Хордадбех. § 42). Индийцы мыслят реальность иначе, чем арабы.
За разъяснением обратимся к ал-Бируни, которому известно об отличии лечебных практик арабов и индийцев, использующих яды как лекарства. «В лечении [врачи] больше склонны к лекарственной пище, нежели к ядовитым лекарствам, за исключением необходимых [случаев]. <...> Тут среди наших врачей имеет место нечто удивительное, а именно: некоторые из них устремляют свои силы [только] к одному искусству и совершенствуются в нем; они называются окулистами, или хирургами, или костоправами, или кровопускателями. Точно также в книгах индийцев упоминается, что среди категорий их врачей есть категория, известная под названием «лечащие ядами». Даже в их книгах звездных предсказаний упоминаются отличительные черты таких [врачей] и их биографии, подобно тому, как упоминаются биографии землевладельцев, воинов, купцов и других сословий. До сих пор мне не удалось выяснить истинное положение вещей у них и как они осуществляют свое искусство» (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах, с. 134–135). Таким образом, признается существование альтернативной картины мира.
Географ Йа'куби рассказывает о своих первых шагах в «Книге стран» (891 г.): «В расцвете молодости, при всей силе возраста и гибкости ума я старался узнать историю стран и расстояния между одной страной и другой, ибо я отправился путешествовать в молодом возрасте, и путешествия мои шли одно за другим, а пребывание на чужбине затянулось. И бывало, когда я встречал [какого-нибудь] мужа из тех стран, я спрашивал о его родине и столице. И когда он говорил мне о месте своего жительства и пребывания, я спрашивал его об этой стране... о его рождении... каковы там посевы, каковы жители — арабы или неарабы... что пьют обитатели ее. Я спрашивал об их одеяниях... их религии, их учениях, их властителях... о пространстве этой страны, какие страны к ней близки, какие пути. Затем записывал все, что сообщал мне [человек], в правдивость которого я верил. Я помогал себе расспросами одних людей за другими, так что выспросил много народу, целый мир людей, и на праздниках и без праздников, из обитателей Востока и Запада. Я записывал их сообщения и собирал их рассказы. Я помянул, кто из халифов и эмиров покорил одну страну за другой, кто устроил военные поселения в одном городе за другим, размер хараджа и сколько получается с них денег. Я неустанно записывал эти сообщения и составлял эту книгу долгое время. Каждое известие я относил к соответствующей стране и все, что слышал от надежных жителей крупных городов, присоединял к тому, что узнал раньше. Я понял, что сотворенный не может достичь цели и человек не может дойти до предела» (ал-Йа'куби. Книга стран, с. 15–16). Главную достопримечательность Александрии — маяк на берегу моря — он описывает по личным впечатлениям. О магическом зеркале на вершине маяка не сказано ни слова.
Абу Абдуллах ал-Джайхани, вазир правителя Хорасана (между 892 и 908 гг.), прославился семитомным сочинением о географии мира, куда были включены многочисленные сведения о диковинках. Так, ал-Джайхани интересовался редчайшим видом благоухающего алоэ из Кхмера, писал об идолах Индии и диковинках Синда, расспрашивал чужестранцев, побывавших в Северной Африке, о двух колоннах в соборной мечети Кайравана, из которых по пятницам сочилась вода. По сведениям ал-Идриси, «ал-Джайхани рассказал в своей книге, что цари Индии велят делать из рогов носорогов рукоятки для столовых ножей. И если им подают блюдо, в котором есть яд, рукоятка покрывается влагой, и узнается, что пища отравлена». Джайхани известно, что «на Иордане есть мельницы, которые по субботам останавливаются и не мелят из-за убыли воды в реке, пока не окончится день субботы». Он выяснил, что в Азербайджане есть река, вода которой течет, а затем затвердевает и превращается в каменные плиты — большие и малые. В «Разделе о расхождениях у народов о том, как устроена земля» он утверждает, что на севере Земли горы «соперничают высотой со светом, которого никогда нет на севере — ни в начале ночи, ни в конце ее»{6}. В этом фрагменте речь идет о Стране Тьмы в северных широтах. Географ ал-Идриси сохранил эпизод о гуззах и Аральском море: «В этом озере есть большая рыба, которая появляется в глубине в виде человека; она летит над водой, и ее видят рыбаки, она произносит три-четыре непонятных слова и скрывается в воде. Когда появляется эта рыба в таком виде, то это предвещает смерть одного из известных князей гуззов»{7}.
Ал-Джайхани известна и одна из тайн Индийского океана. «В южных краях, — пишет ал-Бируни, — восходят неведомые нам звезды. Так, Шрипала утверждает, что в Мултане летом появляется пониже тропика Канопуса красная звезда, которую индийцы называют Шула[1], а это — дерево для креста, и считают ее несчастливым знаком. Поэтому, когда Луна находится в Пурвабхадрападе, индийцы не отправляются в путешествие по направлению к югу, так как эта звезда находится там. И ал-Джайхани упоминает в «Книге путей», что на острове Лангабалус можно наблюдать большую группу звезд, известную под названием «Обладательница лихорадки», зимой во время утренней зари со стороны восхода солнца на высоте примерно в длину грот-мачты. Она составляется из хвоста Малой Медведицы и ее задней части, и некоторых маленьких звезд, [находящихся] там» (ал-Бируни. Индия, с. 228). И, наконец, загадочный феномен. «Ал-Джайхани рассказывает, что в Индийском море есть корни одного дерева, которые расходятся в песке на берегу моря. Листья на дереве становятся густыми, потом отрываются от своих корней и превращаются в пчелиную матку, которая улетает» (ал-Бируни. Хронология, с. 244).
К группе собирателей мировых диковинок следует добавить историка и филолога Хамзу ибн ал-Хасана ал-Исфахани (880–970). Приведу четыре эпизода из его сочинений, цитируемых разными авторами. Ал-Бируни известно, что некие достойные мужи в своем послании о диковинках Запада, в письме Хамзе сообщают, что когда они плыли через Гибралтарский пролив, то видели в морской глубине мост. Далее Хамза пишет о растении, которое стелется по земле; со временем оно каменеет и принимает вид белого, чистого, блестящего стекла. Врач Тахир ал-Марвази со ссылкой на Хамзу приводит рассказ ал-Хасана ибн 'Амра ас-Сирафи о том, что в Канеме, севернее озера Чад, растут два больших дерева, покрывавших своей тенью тридцать тысяч всадников. Царь их обитает на вершине этих деревьев. Любопытны сведения Хамзы о камнях, отражающих град. Один такой камень сохранился в Руйдашт, одной из деревень Касана в районе Исфахана; каждый раз, когда находила черная туча с градом, жители извлекали его, прикрепляли к башне городской стены или крепости, и туча разрывалась и рассеивалась (ал-Бируни. Минералогия, с. 207). Хамза писал также о месторождении мумийя в Кухистане, о янтаре, плавающем в Средиземном и Каспийском морях; о шарах из растворенного золота; цари любили вертеть их и играть ими. «Хамза говорит, что сиба — это шар из растворенного золота; цари любили вертеть их и играть ими, так же, как сейчас любят вертеть шарики из лахлаха[2]; когда их сжимали в руках, то между пальцами текло золото, наподобие сока, который выжимается. <...> Что касается упомянутого жидкого золота, получаемого посредством выдавливания, то до какой же степени это невероятно!» (ал-Бируни. Минералогия, с. 220). По словам египетского историка 'Абд ар-Рахмана ибн Абд ал-Хакама (802–871), в Александрии в доисламское время отмечался большой праздник, на котором собирались цари и вельможи. «У них был разукрашенный золотой шар, который их цари кидали друг другу и ловили за пазуху. Как они рассказывали, согласно тому, что установили их предки, тот, кому шар попадет за пазуху и там останется, не умрет, пока не утвердит свою власть над ними» ('Абд ар-Рахман, с. 75). Шар бросали высоко вверх и ловили его не руками.
Хамза разъяснил прозвище красного яхонта — сабадж-асмур, то есть отражающий чуму. Ал-Бируни считал этого ученого выдающимся знатоком персидского языка и при определении названий растений, минералов, смол и иных веществ обычно ссылался на суждения Хамзы. Однако это обстоятельство не помешало ал-Бируни отвергнуть большую часть диковинок Хамзы.