Это ШЕСТОЙ том! Начало истории здесь: https://author.today/work/469671

Мы сидели в кабинете, и тишина после звонка Львовича никак не хотела рассеиваться, повисла в воздухе тяжёлым, плотным облаком, от которого хотелось то ли отмахнуться, то ли встать и сделать хоть что-нибудь, чтобы разогнать эту непрошеную гостью. Бродислав вертел в руках стакан с давно остывшим чаем, смотрел на тёмную, почти чёрную жидкость, но не пил, просто водил пальцами по гладкой поверхности стекла, и этот тихий, едва слышный звук казался единственным живым в комнате.

— Ты веришь ему? — спросил он наконец, и голос его был ровным, без эмоций, но я знал, что это только внешнее спокойствие, под которым кипит то же напряжение, что и у меня. — Львовичу.

— Верю, — ответил я, откидываясь на спинку кресла. — Но не до конца. Он хороший следователь, но у него свои интересы, своё начальство, свои обязательства. Мы для него — не друзья, не союзники. Мы — инструмент. Полезный, но временный.

Бродислав кивнул, поставил стакан на стол и посмотрел на свои руки. На его пальцах, крупных, сильных, привыкших сжимать меч и арбалет, не было ни царапины, ни шрама, но он смотрел на них так, будто видел что-то, чего не видел я.

— Сегодня, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Росс сказал, сегодня.

— Сказал, — подтвердил я. — В полдень. В подвале, там, где сейф.

— Я готов, — он сжал кулаки, и я заметил, как напряглись мышцы на предплечьях. — Наверное.

— Ты боишься? — спросил я прямо, без обиняков.

Он помолчал, потом усмехнулся — криво, безрадостно.

— Я боюсь не боли, — сказал он. — Я боюсь, что не смогу контролировать. Что когти будут жить своей жизнью, не подчиняться, вылезать в неподходящий момент. Что я стану не бойцом, а монстром, которого придётся прятать.

— Я тоже боялся, — ответил я. — В первый раз, когда Росс дал мне когти, я думал, что сойду с ума. Что они будут расти, не слушаться, что я пораню кого-нибудь из своих. Но прошло время, и они стали частью меня. Как рука, как нога, как дыхание.

Он слушал внимательно, не перебивая, и я видел, как постепенно уходит напряжение с его лица, как плечи опускаются, становятся менее жёсткими.

— Твои когти будут не такими, как у меня, — повторял я, пытаясь вернуть парню равновесие. — Они не будут резать магию, не будут расти. Росс сказал, что это будет просто оружие. Острое, прочное, но просто оружие. И это даже хорошо — тебе не придётся учиться контролировать то, что нельзя контролировать.

— Просто оружие, — повторил он, и в его голосе не было разочарования, только спокойное принятие. — Этого достаточно.

В дверь постучали, и в кабинет, чуть приоткрыв дверь, заглянул Василий. Он был в своём обычном сюртуке, с салфеткой в руке, и пахло от него жареным луком и свежим хлебом — только что из кухни.

— Ваше благородие, — сказал он, обращаясь ко мне, но поглядывая на Бродислава. — Я не помешал?

— Нет, Василий, — ответил я. — Что-то случилось?

— Да нет, ничего, — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Я просто хотел спросить, не нужно ли чего. Обед через час, а вы оба с утра ничего не ели.

— После ритуала, — сказал я. — Покормишь нас после. И чтобы никто не беспокоил до полудня.

Он кивнул, хотел спросить, что за ритуал, но передумал — только вздохнул и закрыл дверь.

— Он хороший, — сказал Бродислав, глядя на дверь. — Преданный.

— Лучший, — согласился я. — Но сейчас не о нём. Пора.

Мы спустились в подвал. Здесь было прохладно. В воздухе пахло камнем, пылью и запахом древности, который бывает в старых подвала.

Массивная дверь сейфа, установленная Бобровым, была закрыта, и её поверхность, гладкая, холодная, отливала тусклым металлом. Я провёл по ней рукой, и металл отозвался лёгкой вибрацией — проверка на кровь рода, встроенная в замок, узнала меня и одобрила, но дверь не открылась, только чуть заметно щёлкнула, давая понять, что я могу войти, когда захочу.

— Здесь, — сказал я, отходя от сейфа к центру подвала. — Росс сказал, что будет здесь.

Бродислав огляделся, и я заметил, как его глаза скользят по стенам, по потолку, по полу, выискивая что-то, чего не мог увидеть обычный человек. Он не был магом, но после всего, что произошло за последние месяцы, он научился чувствовать то, чего не чувствовал раньше — напряжение в воздухе, тяжесть в груди, странное, почти пугающее ощущение, что за тобой кто-то наблюдает.

— Здесь странно, — сказал он, и в его голосе не было страха, только осторожное любопытство. — Будто кто-то живёт в стенах.

— Росс бывал здесь, — ответил я. — Он оставляет след.

Он кивнул, снял куртку, повесил её на перила лестницы, закатал рукава. С его рук исчезли кольца — он снял их ещё наверху, положил в карман брюк, и теперь его пальцы, крупные, сильные, выглядели голыми, непривычными без привычных украшений.

— Что нужно делать? — спросил он.

— Стоять и не мешать, — ответил я. — Росс скажет, когда придёт.

Он хотел спросить что-то ещё, но в этот момент я почувствовал, как внутри меня, на ином плане, шевельнулась Алиска. Она просыпалась медленно, нехотя, будто её отрывали от самого вкусного сна.

«Папуль, — раздался в моей голове её голос, сонный, но уже внимательный, — он готов, как думаешь?»

«Готов, — ответил я мысленно. — Ты его видишь?»

«Вижу. Он боится, но не показывает. Это хорошо. Дедушка не любит трусов».

Секунду спустя она уже сидела на каменном полу, поджав хвост, и смотрела на Бродислава своими золотыми глазами.

За прошедшее время она изменилась. Не размером — она всё ещё была чуть выше колена, но шерсть её стала гуще, темнее, и в ней, в глубине, иногда пробегали золотистые искры, будто внутри неё текла не кровь, а расплавленный металл. Глаза горели ярче, чем раньше, и в их глубине, в самой их глубине, мерцало что-то древнее, неуловимое, что появляется только у тех, кто прожил не одну сотню лет и видел больше, чем может вообразить обычный человек.

— Здравствуй, Бродислав, — сказала она, и её голос, обычно детский, игривый, сейчас был серьёзным, почти взрослым. — Ты не боишься?

— Немного, — честно ответил он. — Но не настолько, чтобы отступить.

— Это хорошо, — она кивнула и перевела взгляд на меня. — Дедушка скоро будет. Он в хорошем настроении, потому что ты выполнил все задания, пап. Но он сердится, что ты его зверушкой называешь.

— Это не я, — усмехнулся я. — Это привычка. Старая, вредная.

— Он знает, — она зевнула, сверкнув клыками. — Но всё равно сердится. Ладно, я спать. Разбудите, когда начнётся.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась, — будто растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах хвои и едва заметное тепло.

Бродислав проводил её взглядом, потом повернулся ко мне.

— Она всегда такая? — спросил он.

— Она растёт, — ответил я. — Меняется. Становится взрослее.

— Похоже на тебя.

Я не успел ответить. Воздух в подвале изменился.

Сначала просто стало тяжелее дышать — будто кто-то невидимый сжал грудь, мешая лёгким расправиться. Потом тишина стала плотной, почти осязаемой, и в этой тишине я слышал не только своё дыхание и дыхание Бродислава, но и то, как потрескивают магические светильники, как где-то далеко, наверху, скрипят половицы под ногами Василия, как ветер гуляет в голых ветвях деревьев за окнами.

А потом из темноты угла, из самой глубокой, непроглядной тьмы, выступил Росс.

Он был в облике зверя. Огромная росомаха, размером с крупного медведя, с шерстью, которая переливалась серебром и тьмой, с глазами, горевшими золотом, с когтями, которые светились в полумраке, будто раскалённый металл. Он двигался бесшумно, плавно, и каждый его шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом, будто бил не по каменному полу, а по самой душе.

Бродислав, обычно несгибаемый, опустил взгляд первым. Но лишь на секунду — потом снова поднял голову и посмотрел прямо в глаза богу, и в его взгляде не было страха, только уважение и твёрдая, холодная решимость.

— Здравствуй, Бродислав, — сказал Росс, и его голос, глубокий, раскатистый, разнёсся по подвалу, заставляя стены вибрировать, будто они были не каменными, а натянутыми струнами. — Я рад, что ты согласился.

— Я не мог отказаться, — ответил он. — Это шанс.

— Шанс, — повторил Росс, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Но сначала, — он повернулся ко мне, и его золотые глаза, огромные, немигающие, вонзились в меня, — нужно завершить то, ради чего всё затевалось.

Я кивнул и достал из пространственного кармана свёртки, мешочки, флаконы. Всё то, что я собирал месяцами, рискуя жизнью на изнанке. Клыки, шкуры, яд, камни, травы — десятки ингредиентов, разложенных по списку первого барона, по списку, который Росс дал мне в самом начале, когда я ещё не знал, зачем всё это нужно.

Я клал их на пол перед Россом, и каждый предмет на секунду вспыхивал, будто бог проверял его подлинность, будто проводил невидимой нитью по поверхности, сканируя, оценивая, одобряя. Клыки каменного червя, шкура серебряного скорпиона, яд паучка, макры второго и третьего уровня, травы, собранные в полнолуние на нулевой изнанке, и десятки других, не менее редких, не менее ценных компонентов.

Росс смотрел на разложенные сокровища, и в его золотых глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Он повернулся к Бродиславу.

— Процесс будет простым, — сказал он. — Твои ногти превратятся в когти. Это займёт несколько минут. Боль будет сильной, но не смертельной. Ты готов?

Бродислав кивнул, закатал рукава выше локтя, снял часы, которые носил на левой руке, и положил их на перила лестницы, рядом с курткой.

— Готов, — сказал он.

— Тогда начнём.

Росс подошёл к нему, и я заметил, как напряглись плечи Бродислава, как его руки, обычно такие спокойные, чуть заметно дрогнули. Росс положил лапу ему на плечо, и воздух вокруг них начал искрить, вибрировать, будто сама реальность сжималась в этой точке, будто время замедлялось, останавливалось, замирало.

Бродислав стиснул зубы. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина, но он не издал ни звука — только сжал кулаки так, что костяшки побелели, и я увидел, как его ногти, обычные человеческие ногти, начали меняться.

Сначала они потемнели, стали тёмно-серыми, почти чёрными. Потом на их поверхности появились тонкие, едва заметные трещины, будто кто-то невидимый покрывал их сетью паутины, и из этих трещин, медленно, неохотно, начали выходить когти.

Они были не такими, как у меня. Короче, вдвое короче моих, и не такие изогнутые, не такие длинные. Они скорее напоминали крепкие, хищные лезвия, которые не мешали сжимать кулак и не мешали держать оружие, но при этом выглядели смертоносными, опасными, готовыми в любой момент вонзиться во врага.

Бродислав смотрел на свои руки, и я видел, как его глаза расширяются — не от страха, от изумления. Он выпустил когти и убрал их несколько раз, привыкая, и с каждым разом это получалось всё лучше, всё послушнее, хотя первые попытки были резкими, рывками, будто когти не хотели подчиняться, будто они жили своей жизнью, не зависящей от его воли.

Росс убрал лапу, отступил на шаг, и воздух в подвале снова стал обычным, только пахло озоном и чем-то древним, неуловимым, что невозможно было описать словами.

— Дар принят, — сказал он. — Когти будут служить тебе верой и правдой, пока жив тот, кто их носит. Они не сломаются, не затупятся, не предадут. Но помни: они — только оружие. Не больше, не меньше.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.

— Ты хорошо потрудился, Андрей, — сказал он. — Я доволен. Но это не конец. Впереди будет больше.

Он исчез так же внезапно, как и появился, — будто его и не было. Только лёгкий сквозняк пробежал по подвалу, заставив магические светильники качнуться на своих креплениях, и запах хвои, смешанный с чем-то горьким, почти неуловимым, остался в воздухе, напоминая о том, что здесь только что присутствовало нечто большее, чем человек.

В подвале снова стало тихо. Бродислав стоял, глядя на свои руки, и на его лице не было ни радости, ни облегчения — только спокойное, сосредоточенное удивление. Он выпустил когти и снова убрал их, потом подошёл к каменной стене, провёл по ней когтями, и камень поддался, оставляя глубокие, ровные борозды, будто кто-то провёл по нему раскалённым ножом.

— Теперь я как ты, — сказал он, и в его голосе не было бравады, только спокойная, твёрдая уверенность.

— Нет, — ответил я. — Ты лучше. Потому что ты остаёшься собой, даже с такими ногтями.

Он усмехнулся — впервые за долгое время по-настоящему, а не дежурно, не через силу. Усмехнулся и посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше. Не благодарность, не облегчение. Спокойствие.

— Пойдём наверх, — сказал он, убирая когти. — Василий, наверное, уже заждался.

— Пойдём, — согласился я.

Мы поднялись в кабинет, и Василий, который уже, наверное, в десятый раз проходил мимо двери, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, тут же появился с подносом, на котором стояли две кружки с дымящимся чаем, тарелка с бутербродами и блюдце с мёдом. Он поставил поднос на стол, оглядел Бродислава с ног до головы, но ничего не спросил — только вздохнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

— Он знает? — спросил Бродислав, беря кружку.

— Он догадывается, — ответил я. — Но не спрашивает. Это его стиль.

Он кивнул, отхлебнул чай, и я заметил, как его пальцы, сжимавшие кружку, чуть заметно дрожат. Не от страха, не от холода. От выплеска адреналина.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Странно, — он помолчал, подбирая слова. — Будто внутри что-то изменилось. Сдвинулось. Встало на своё место.

— Это нормально, — сказал я. — Пройдёт.

— А если не пройдёт?

— Тогда привыкнешь.

Он не стал спорить.

Мы проговорили ещё около часа, обсуждая то, что произошло, и то, что будет дальше. Бродислав сжимал и разжимал кулаки, выпускал когти и убирал их, привыкая к новому ощущению, к новой силе, которая теперь жила в его пальцах. Я смотрел на него и думал о том, что Росс был прав — Бродислав справится. Он всегда справлялся.

А потом я вспомнил про звонок Львовича.

— Гильдия, — сказал я, и Бродислав тут же посерьёзнел, отставил кружку, повернулся ко мне. — Они знают, что мы ищем их информатора. Или знали. Теперь он исчез.

— Это плохо, — сказал он.

— И хорошо, — пожал я плечами. — Если они начали заметать следы, значит, боятся. А если боятся, значит, мы на правильном пути.

— Что будем делать?

— Сначала Кубок, — я встал, подошёл к окну. За стеклом уже темнело, и редкие фонари у ворот особняка разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом. — Потом Ейск. У тебя есть старые знакомые в порту?

— Есть, — он кивнул. — Несколько человек. Они могут помочь.

— Тогда после финала займёмся этим вплотную.

Он кивнул, и я увидел в его глазах ту же холодную, жёсткую решимость, которая была у меня самого.

— Я поеду с тобой, — сказал он. — В Ейск.

— Я и не сомневался.

Мы попрощались, и я вышел на крыльцо. Ночь была тёмной, безлунной, и ветер, гулявший по парку, раскачивал голые ветви деревьев, заставляя их скрежетать друг о друга. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину, напоминая о том, что покой — это только передышка.

Василий уже ждал в машине, придерживая на коленях дорожную сумку, — он всегда возвращался в академию вместе со мной. Я сел рядом, закрыл глаза и позволил себе отдохнуть несколько минут перед возвращением в академию.

Водитель завёл двигатель, и машина плавно выкатила со двора, унося меня в темноту, к огням академии, к финалу Кубка, к тому, что ждало впереди.

Я открыл глаза и посмотрел в окно. За стеклом мелькали деревья, дома, редкие фонари, и я думал о том, что завтра будет новый день, новые заботы, новые решения. Но сегодня, только сегодня, я мог позволить себе не думать о будущем.

Только сегодня.