Тишина, окутавшая меня, когда я осталась одна - запертая за стальными прутьями камеры предварительного заключения, с испачканными чернилами пальцами, - кажется странной.

Это долгожданная передышка от постоянной паники, к которой моё тело привыкло за последние тридцать часов. Но это также неестественная тишина перед бурей - мгновение затишья перед тем, как Адриан сделает свой следующий ход.

Он поймал меня именно там, где хотел - изолированным, без вариантов и в его власти. Это только вопрос времени, когда он нападет и закончит игру.

Но я не волнуюсь.

Я прислоняюсь головой к холодной бетонной стене и чувствую себя более собранной, чем когда-либо за последние дни.

Даже годы.

Потому что теперь я знаю, что это за игра.

***

Я нахожусь в пустой камере не более нескольких часов, прежде чем появляется пугливый офицер с детским лицом и сообщает, что у меня посетитель.

— Я думала, мне запрещено принимать посетителей, — говорю я, но единственный сюрприз - это время. Я была уверена, что он подождет до окончания утреннего слушания по моему обвинению.

Взгляд полицейского с детским лицом неуверенно скользит по мне, прежде чем он отпирает камеру, стальная сетка с лязгом открывается, и он выбегает из пустого тюремного блока.

Я не двигаюсь.

Мне потребовалось пару часов, чтобы найти сидячее положение, которое было бы хотя бы отдаленно удобным - моя спина прижата к неровному бетону, ноги вытянуты на холодной стальной скамье, а руки скрещены на груди, чтобы сохранить как можно больше тепла тела.

Я слышу приглушенный стук ботинок Адриана по бетонному полу, прежде чем вижу их: коричневые мокасины из телячьей кожи, которые поблескивают в резком свете флуоресцентных ламп.

Они останавливаются прямо у входа в мою камеру.

Мое сердце бешено колотится.

Даже сейчас, после всего, что произошло, присутствие Адриана так же легко игнорировать, как низко нависшую грозу над Мобил-Бэй. Он давит на меня, плотный, удушающий и заряженный электричеством между нами.

Не давай ему ничего.

Медленно и с большим усилием, чем мне хотелось бы признать, я окидываю его взглядом с тем же скучающим безразличием, с каким смотрела на таракана, бегающего по сломанной раковине камеры.

Он - воплощение спокойного мужского красноречия в своих плиссированных темно-серых брюках и облегающем темно-синем свитере, его темное шерстяное пальто перекинуто через руки.

Кроме того, он одет более подходяще для экскурсии по частным виноградникам на Фингер-Лейкс, чем для расплаты в тюремной камере.

Я, с другой стороны...

Я выгляжу как «До» на рекламе, которую вы использовали бы, оценивая эффективность салфеток для снятия макияжа и шампуня. На моей голове слой жира, остатки подводки и туши, которые я нанесла для художественной выставки, все еще стекают по моему лицу, а скользкая от пота пижама бывшей девушки мертвеца прилипла к моей коже.

— Ты выглядишь так, словно у тебя было неудачное утро, милая, — растягивает он слова, и я напрягаюсь от звука его голоса, отражающегося от стен. — Ну, теперь, я полагаю, вечер.

Наши взгляды встречаются, и у меня перехватывает дыхание, когда я не вижу в его глазах ничего, кроме торжества. Я даже не сдалась, но он явно пришел сюда, ожидая победы.

Это - или он считает мой вид, грязный, недосыпающий и официально занесенный в федеральную базу данных, достаточным поражением.

Я расправляю плечи.

Да, чертовски верно.

Мой рот дергается.

— Ну, я бы не сказала, что это было неудачно.

Он слегка приподнял бровь.

— Нет?

— Нет, — качаю я головой. — На самом деле, я бы сказала, что нам очень повезло. Нет доступа к технологиям и нет возможности сбежать... это что-то вроде одного из тех цифровых детоксикационных центров, за которые люди платят тысячи долларов, но зато бесплатно. И без всех этих отвлекающих живописных видов на пляж или Гранд-Каньон. — Я бросаю взгляд на стену, где кто-то выцветшим фломастером нарисовал удивительно подробно пенис. — Я имею в виду, этот вид.

Наступает пауза тишины, и моя кожа зудит под тяжестью его темных глаз, прежде чем он тихо отвечает:

— Тогда это к счастью.

Именно так. Ты думал, что найдешь меня, обезумевшую и рыдающую, как ребенок, готовую покориться любой судьбе, которую ты мне уготовил?

— Хочешь знать, какая часть была самой лучшей?

Его пристальный взгляд давит на меня.

— Какая?

— Все это время мне нечего было делать, кроме как думать. — Я оглядываюсь на него, выражение моего лица становится жестче. — И я почти уверена, что теперь собрала большинство мелких кусочков воедино. Это просто общая картина, в которой я все еще немного запутана.

Медленная, довольная улыбка, которая появляется на его лице, напоминает мне кота, облизывающегося после того, как съел мышь. Как будто он ждал этого момента.

— Я расскажу тебе все, что ты захочешь, милая.

Мои глаза сужаются.

Теперь ты это сделаешь.

Теперь, когда все сработало в точности по твоему плану, я уверена, ты более чем счастлив рассказать мне обо всех тех способах, которыми ты разрушал мою жизнь.

Какая-то злобная часть меня почти хочет ни о чем не спрашивать - разрушить ясную кульминацию, на достижение которой он потратил месяцы, если не годы.

Но мое собственное любопытство берет верх надо мной.

— Хорошо, — киваю я, немного выпрямляясь. — В таком случае, правда или ложь? Ты купил мой многоквартирный дом.

Он даже не моргает.

— Правда.

— И ты следил за мной дольше, чем те три месяца, что прожил в Нью-Йорке.

— Правда.

— С того дня, как я уехала из Лайонсвуда? — Спрашиваю я, и Адриан с любопытством наклоняет голову.

— Почему ты задаешь мне вопросы, на которые уже знаешь ответы, милая? Ты читала то досье в моем офисе. Ты точно знаешь, как долго я следил за тобой, — отвечает он.

Моя голова наклоняется набок, отражая его.

— Потому что я хочу услышать, как ты признаешься в этом, — говорю я мягко. — Во всем. И на этот раз я хочу знать правду -только правду.

И я не позволю своим сомнениям, эмоциям или чему-то еще встать на пути моего нутра.

Правда или ложь - это все, что мне нужно услышать.

Его взгляд чуть смягчается.

— У меня больше нет причин лгать тебе, милая. Что бы ты ни хотела узнать, я буду честен. Обо всем.

Было бы приятнее, если бы не подразумевалось очевидное: у меня нет причин лгать, потому что я уже выполнил свой план.

Потому что я стою здесь, в том же самом полицейском участке, в котором подставил тебя, не опасаясь последствий - ни от кого.

У меня сводит челюсть.

— Правда или ложь? Ты подбросил это досье в свой кабинет специально для того, чтобы я его нашла.

— Верно. — Уголок его рта кривится от нескрываемого стыда. — Я знал, что ты не сможешь удержаться и не порыться в моих вещах, если останешься без присмотра.

Мои глаза сужаются.

— Ты не мог знать, что я начну разнюхивать.

Он с вызовом приподнимает бровь.

— Может, и нет, но я знал, что у тебя была обширная история неспособности совать нос не в свое дело. Особенно с моими вещами. Это было справедливое предположение.

Я краснею.

— Я немного обижен, что ты подумала, будто я все еще настолько глуп, чтобы опрометчиво оставлять конфиденциальную информацию в незапертом ящике стола, — добавляет он с ноткой веселья во взгляде. — Как будто я не усвоил свой урок в первые два раза.

И я не могу поверить, что была настолько глупа, чтобы думать, что это не ловушка.

Но если это было оставлено для того, чтобы я пронюхала информацию, и он знал, что я лгу, чтобы скрыться от него, тогда...

Мой желудок переворачивается.

— Ты намеренно убрал имя Тома из списка, — говорю я. — Зная, что я запаникую и побегу прямиком к единственному человеку, не попавшему в поле твоего зрения.

Это первый раз, когда я вижу что-то близкое к раздражению в его глазах.

— Я не знал, — говорит он, и теперь в его голосе слышится раздражение. — Но да, я подумал, что это наиболее вероятная возможность.

Я сглатываю.

— И рецептурный бланк Луэнн - ты украл его, когда я впустила тебя в нашу квартиру в тот день.

— «Украсть» - кажется удачным выбором слов, — отвечает он, игнорируя мою насмешку. — Честно говоря, именно она принесла его домой, без какой-либо защиты или запертой коробки. Я воспользовался предоставленной мне возможностью.

На самом деле, из-за тебя все выглядело так, будто я воспользовалась случаем и украла бланк с рецептами моей лучшей подруги по гнусным причинам.

При мысли о Луэнн и Джо комок подкатывает к моему горлу. Конечно, она уже знает - если не потому, что Джо рассказал ей, то, вероятно, потому, что детектив Далтон звонил, чтобы узнать больше о рецептурном бланке.

Итак, шесть лет дружбы пошли насмарку. Она решит, что я какая-то мошенница-убийца, разыгрывающая против нее длительный план, и я не смогу дать правдоподобного объяснения обратному.

Печаль собирается внутри меня, как грозовые тучи, но я стряхиваю это чувство.

Я уверена, что в тюрьме у меня будет достаточно времени, чтобы дуться и жалеть себя.

Я прочищаю горло.

— И я предполагаю, что ты подбросил таблетки и бланк в мою сумочку, пока я рылась в твоем кабинете.

Он кивает.

— Верно.

Я так и думала, но от его подтверждения у меня голова идет кругом.

— А таблетки? Тебе пришлось бы вламываться, пока мы спим, просто чтобы...

— Ложь, — Адриан качает головой, выглядя слегка оскорбленным таким предположением. — Это было бы смешно. Я не вламывался. — Веселая ухмылка растягивает его губы. — Ну, не совсем.

Я почти боюсь спрашивать.

— Тогда...?

Он опускает взгляд - и хихикает.

— Он оставляет свою дверь незапертой.

Я бросаю на него скептический взгляд.

— Что?

Адриан кивает.

— Днем. Когда он на работе.

Я усмехаюсь.

— Ни за что, он бы...

— О, я тоже не мог в это поверить, — говорит он. — Никто, живущий в большом городе, никогда не был бы так доверчив к людям. Это своего рода философия соседства в маленьком городке, которая, вероятно, присуща только...напомни, откуда он был? Где-то на Среднем Западе, верно? Вроде Индианы? Иллинойс? Что-нибудь с «А».

— Айова, — выдыхаю я.

Еще один смешок.

— Совершенно верно. Айова. Я уверен, что все равно нашел бы способ проникнуть, но ... — Он прищелкивает языком. — Такое глупое, легковерное мышление сработало в мою пользу.

Мои глаза сузились.

— Он был не глуп. Он просто верил в лучшее в людях...

— То же самое, — он закатывает глаза. — И посмотри, к чему это его привело.

Я не уверена, что пугает меня больше. Этот Адриан говорит о человеке, которого хладнокровно убил, как о домашней мухе, которую он отогнал от своей еды, или об последней части.

Посмотрите, к чему это его привело.

И в самом деле - посмотрите, куда я его привела.

Той ночью я пришла к нему домой, прекрасно понимая, что Адриан стал опасной, непредсказуемой личностью.

Я решила рискнуть его жизнью ради своей собственной, и это убило его.

Это убило его из-за меня.

Я мирно спала на диване, в то время как он умирал в одиночестве, напуганный и, вероятно, взывающий о помощи…

Чувство вины ударяет меня между ребер, и я наклоняюсь вперед на скамейке, обхватив голову руками.

Что, если бы я проснулась на двадцать минут раньше? Или на десять? Или даже...

Шаги Адриана эхом отдаются все ближе, и я напрягаюсь, поднимая голову ровно настолько, чтобы покачать ею.

Шаги стихают.

Мне не нужно твое утешение. Нет.

Тишина окутывает камеру. Длинные, элегантные пальцы Адриана несколько раз сжимаются и разжимаются по бокам, прежде чем он, наконец, спрашивает:

— Какие эмоции ты испытываешь? — И не так, как большинство людей задали бы этот вопрос - как теплый, сострадательный переход, побуждающий к большей эмоциональной уязвимости. Адриан спрашивает, нахмурив брови, с неподдельным замешательством. Потому что он не знает. Он всего лишь изображает чувство вины - на самом деле он ее не чувствует.

Не о Томе.

Не о том, чтобы подставить меня.

Ни о чем таком.

Еще раз качаю головой.

— Я в порядке.

Я поднимаюсь на ноги.

— Правда или ложь… — я поворачиваюсь и встаю прямо перед ним с каменным лицом. — Том был бы все еще жив, если бы я не решила пойти к нему домой прошлой ночью.

Ему достаточно одного моргания, чтобы собраться с мыслями.

— Ложь.

Мои глаза расширяются.

— Ложь?

— Я все еще думаю, что убил бы его, — открыто признается он. — Даже если бы ты выбрала другое место. Даже если бы ты никогда больше не связывалась с ним. Даже если его смерть не была мне полезна. Даже если это было просто для того, чтобы доказать свою точку зрения.

Ужас и растерянность захлестывают меня в равной степени, и я, запинаясь, выговариваю:

— Но почему? Он не сделал ничего плохого.

— Не намеренно. — В его пронзительном взгляде нет теплоты - но тепло есть. Что-то дикое и темное едва скрывалось под поверхностью. — Но он все еще думал, что может забрать то, что ему не принадлежало. Он был ходячим мертвецом в тот день, когда увидел тебя. — Пауза. — Как и другие.

— Другие? — Мое тело становится таким же каменным, как и выражение лица. — Как другие имена в списке? Люди, которых я... ты убил их?

— Только некоторых, — отвечает он.

Я моргаю.

Только некоторых.

— Только некоторых, — повторяю я.

Как будто я попросила его подсчитать количество картофельных чипсов, которые он съел из пакета, а не конкретное количество человеческих жизней.

Его взгляд становится острым, как нож.

— Я должен был оставить их в живых? Зная, что они видели тебя? Касались тебя?

Собственничество, грубое и нефильтрованное, светится в его глазах - и я игнорирую мгновенный приступ жара в моем животе.

Нет, это не заводит.

Это полный пиздец.

Это безумие.

Это...

Я делаю шаг назад. Провожу пальцами по волосам.

И я делаю пару глубоких вдохов, пока не убеждаюсь, что лучше справляюсь со своим самообладанием, прежде чем задать следующий вопрос.

— Правда или ложь? В течение последних нескольких недель, и явно дольше, все наши встречи были ложью. Каждое твое безобидное оправдание по поводу переезда в Нью-Йорк по работе, все случаи, когда ты просто «случайно» оказывался в тех же местах, что и я, - все это было уловкой, призванной заманить меня, чтобы я ослабила бдительность.

Я думаю, это правда.

— Ложь, — говорит он. — Да, я солгал, но это было не только для того, чтобы заманить тебя. — Выражение его лица смягчается от искренности. — Те моменты связи, уязвимости, которые у нас были друг с другом, - это не я придумал.

Выражение моего лица разглаживается.

— Ну, от этого я чувствую себя намного лучше, — саркастически протягиваю я. — Я собираюсь по-настоящему дорожить всеми теми «моментами связи», которые, казалось, произошли прямо перед тем, как ты украл или подбросил улики, чтобы обвинить меня в убийстве. Мне будет о чем подумать, пока я буду в тюрьме.

Адриан закатывает глаза.

— Ну, теперь ты просто драматизируешь.

У меня отвисает челюсть.

— Я же...

— Очевидно, — вставляет он. — Я не собираюсь на самом деле отправлять тебя в тюрьму.

Замешательство вспыхивает раньше, чем приходит какое-либо облегчение, и мои брови взлетают к линии роста волос.

— Что ты имеешь в виду, очевидно? — Я делаю еще шаг назад, скрестив руки на груди. — Разве это не финал? — Я наклоняю подбородок в сторону стальных прутьев. — Своего рода последнее наказание за то, что я бросила тебя столько лет назад? Ты ждешь целое десятилетие, чтобы заставить меня думать, что ты двигаешься дальше - только для того, чтобы ворваться в последний момент и забрать все это? — Я расхаживаю по камере.

— Нет. — Он не двигается с места, но его взгляд следит за моими движениями. — Вовсе нет. Я подставлял тебя не для того, чтобы наказать за то, что ты бросила меня. — Пауза. — Это было к лучшему, что ты сделала. Вот почему я вообще тебя отпустил.

Это останавливает меня на полпути.

— Что?

— Не пойми меня неправильно, — продолжает он. — Мое сердце было разбито, когда ты ни с того ни с сего ушла. Я бы никогда…— Он делает паузу, его лицо дергается, как будто он попробовал что-то горькое. — Я не знал, что могу испытывать такие чувства.

— Какие?

Его глаза находят мои.

— Чувство одиночества и покинутости.

Что-то шевелится у меня в груди, и я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно.

— Знаешь, я же не пряталась. Я была в одном и том же месте все эти годы.

— Поверь мне, — он улыбается, но в его улыбке есть нотка цинизма. — Меня удерживало от этого не отсутствие желания.

Я ничего не могу с собой поделать - мое предательское сердце сжимается.

Если не желание, то...?

К сожалению, его ответ удручающе расплывчат.

— Были ... другие факторы. А именно, моя семья, которая наверняка использовала бы такую уязвимость, как ты, против меня, — говорит он мне. — Просто незаконченные дела, от которых я думал, что смогу избавиться до того, как верну тебя в свою жизнь, но из этого ничего не вышло. — Следует вспышка разочарования, но затем оно трансформируется во что-то более легкое. Мягче. — Но я устал ждать.

Мой мозг цепляется только за последнюю часть этого предложения - дом.

Я настороженно смотрю на него.

— А где дом?

— Со мной, конечно, — отвечает он, как будто это очевидный вывод.

— С тобой… в твоей квартире в Верхнем Ист-Сайде?

— Пока, — кивает он. — Но мы можем жить где угодно. Мы могли бы снять особняк в Бруклине. Или где-нибудь на Парк-авеню. Или в Челси, где ты сможешь быть поближе к художественным галереям. Или где-нибудь за городом - решать тебе, любовь моя.

Я бросаю на него скептический взгляд.

— Ты это несерьезно.

— Я очень серьезен. — Он подходит ко мне, сложив руки перед собой, и выражение его лица все еще необычно теплое при резком освещении.

Я фыркаю.

— Что? Вот так просто? Я ухожу отсюда с тобой, и мы...налаживаем нашу совместную жизнь, как будто ничего этого никогда не было?

— Такой и должна быть наша жизнь, — бормочет он, протягивая руку, чтобы обхватить мое лицо. — Ты понимаешь, как тяжело было последние десять лет? Знать, что ты где-то там, существуешь, но не со мной? Не иметь контроля? Знать только то, что существует снаружи и на бумаге - и ничего больше? — Он смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица искажено тревогой. — Вот почему я так усердно посвятил себя учебе и карьере. Я боялся, что совершу что-нибудь отчаянное, если буду предоставлен самому себе.

Он не уточняет, кто пострадает от этого решительного поступка - я, мир или, может быть, он сам, - но мое сердце все равно замирает.

— Я больше никогда не хочу расставаться с тобой. — Его большой палец касается моей щеки. — Пойдем со мной домой.

Я наклоняюсь навстречу его прикосновениям, наслаждаясь приятным теплом, которое разливается по мне. Его большой палец продолжает водить кругами по моей щеке, и я знаю, что могла бы оставаться такой вечно, но…

— Нет.

Его рука замирает.

Мои глаза встречаются с его.

— Я не поеду с тобой домой.

Выражение его лица не меняется, но его пальцы слегка сжимаются на моей челюсти.

— Тебе больше некуда идти. Твоя соседка по комнате и ее парень думают, что ты убийца.

Я слабо улыбаюсь.

— Ну, мне не нужно никуда идти.

Его глаза сужаются, а затем слегка расширяются от осознания.

— Ты бы предпочла остаться здесь? В этой кишащей бактериями камере на всю ночь, чем пойти ко мне домой?

Я невозмутимо моргаю, глядя на него.

— Ну, это не так плохо, не так ли? У меня тут все в полном распоряжении - за вычетом тараканов, - а твердые поверхности ведь полезны для спины, верно?

Выражение его лица становится раздраженным.

— Ты не это имеешь в виду. Ты просто пытаешься вывести меня из себя.

— Это не так, — отрицаю я, а затем склоняю голову набок. — Я убийца, помнишь? Мое место здесь. У меня даже утром слушание по предъявлению обвинения.

Его большой палец проводит по моей щеке, мимо подбородка и задерживается прямо над точкой пульса.

— Ты здесь не останешься.

Я стою на своем.

— Ты не можешь заставить меня уйти. Я нахожусь под следствием за убийство. Я нахожусь под присмотром полиции Нью-Йорка.

— Пока, — поправляет он. — Но я сделаю один звонок, и эти обвинения исчезнут. У них не будет ничего, за что тебя можно было бы удерживать.

Я мычу в знак согласия, а затем улыбаюсь.

— Если только я просто не признаюсь в этом.

Я наслаждаюсь вспышкой неуверенности в его глазах.

— Ты не собираешься признаваться в убийстве, которого не совершала.

— Почему бы и нет? Ты обвинил меня в том, чего я не совершала, — парирую я.

Его глаза сузились.

— Подстроенное обвинение, которое я могу отменить, когда захочу. Ты не можешь всерьез стоять здесь и говорить мне, что предпочла бы провести свои дни в тюрьме, чем со мной.

— Предпочесть? Нет. — Я качаю головой, в моем голосе слышится неподдельное разочарование. — Но все, что ты делал в течение нескольких недель, - это давал мне понять, что твоими мотивами в Нью-Йорке было одно - просто чтобы ты мог выбить почву у меня из-под ног, когда тебе это будет удобно. Я должна доверять тебе после этого? Поверить тебе на слово? — Я делаю шаг назад, и его рука убирается. — В тюрьме, по крайней мере, есть охрана.

Ни одна часть меня не хочет признаваться в убийстве, которого я не совершала, но Адриан уже разрушил большую часть моей жизни - если мне придется разрушить все остальное, чтобы доказать свою точку зрения, я это сделаю.

Клянусь, я так и сделаю.

Дрожа, я готовлюсь к любой словесной перепалке, которая последует дальше.

Но Адриан не спорит со мной.

— Ты права, — тихо говорит он и отводит взгляд. — Тебе не следует верить мне на слово.

Я моргаю, почти уверенная, что, должно быть, неправильно расслышала.

Он уступает?

Однако радость победы почти сразу же омрачается разочарованием.

... вот так просто?

Он даже не собирается пытаться?

— На самом деле, это всегда было нашей проблемой, не так ли? — Его правая рука опускается в глубокий карман брюк. — Безопасность - или ее отсутствие. Ты всегда ждешь, когда что-нибудь случится. На тот день, когда я проснусь и решу, что ты больше не та, кто мне нужна.

Я ерзаю, чувствуя себя неловко из-за того, что он видит меня насквозь.

— И ты так убеждена, что это произойдет, — продолжает он. — Ты даже не останешься здесь, чтобы выяснить. Ты просто сбежишь.

— Не то чтобы я этого хотела, — защищаюсь я. — Но...

— Это инстинкт самосохранения, — вставляет он и поворачивается ко мне лицом, в глазах светится что-то нечитаемое. — Что, по иронии судьбы, является одним из моих любимых качеств в тебе. Твоя способность позаботиться о себе независимо от того, кто или что встанет у тебя на пути. — Он делает шаг ко мне. — И это понятно. Ты должна была позаботиться о себе, потому что никто другой никогда этого не делал для тебя.

Ну, я думаю, вы уже встречались с моей матерью.

— Даже сейчас, — продолжает он. — Твоя жизнь здесь, в городе. Постоянные финансовые трудности. Постоянное стремление к стабильности. Постоянная борьба за каждый полученный дюйм. Это, должно быть...

— Прекрасно, — говорю я, скрещивая руки на груди. — Моя жизнь прекрасна. Это...

— Это не то, чего ты на самом деле хочешь, — перебивает он, его взгляд пронизывает насквозь. — Этого никогда не было. Ты хочешь безопасности. Ты хочешь комфорта. Ты хочешь всего того, чего никогда не могла позволить себе сама.

Меня бесит, что я не могу этого отрицать, поэтому я качаю головой.

— Даже если бы я и хотела, — говорю я. — Ты не смог бы дать их мне. Комфорт - да. Но безопасность? Эмоциональная безопасность? — Я сглатываю. — У нас были полноценные отношения, а ты даже не мог сказать мне, что любишь меня.

Я ожидаю гнева или защиты, но Адриан отводит взгляд.

— Это правда. Я не мог, — признается он. — Я никогда не мог. — Пауза, а затем он добавляет: — До тебя.

Воздух застревает у меня в легких.

Он...

— Но теперь я понимаю. — Он снова поворачивается ко мне, и я замираю совершенно неподвижно.

В его глазах нет ни фасада, ни маски, ни настороженного расчета.

Только он.

Голый и уязвимый.

— Дело не в том, что я не могу чувствовать любовь, — объясняет он. — Просто выражение другое. Моя версия любви - это что-то вроде одержимости. Это поглощение. Это контроль. Это фиксация до крайности. И даже если бы я был способен выбирать объект своей привязанности, большинство людей не захотели бы этого, не говоря уже о том, чтобы пережить это ... Но ты - при всем твоем стремлении к самосохранению - хочешь.

Пауза.

— И я люблю тебя.

Я тихо ахаю.

Его глаза приковывают меня к месту, когда он уверенно шагает вперед.

— Ты раньше спрашивала меня, какова моя конечная цель. — Адриан останавливается прямо передо мной.

Его взгляд скользит вниз, к его рукам, и когда мой взгляд следует за ним...

Срань господня.

— Выходи за меня замуж, — предлагает он. — И у тебя будет вся безопасность в мире.