— Ну, ладно. А при чём здесь арестант? Ты знаешь, кто он и что он здесь делает? А может, это большевистский шпик?

— Нет, господин сотник.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! — уверенно говорит он.

Он знает! Интересные вещи.

Задумчиво возвращаюсь к окну и вижу, как каждый, кто проходит по улице мимо сотенной канцелярии, на минутку задерживается и бросает долгий внимательный взгляд на дом, в котором сидит заключённый. Хм!

Стараюсь не показать Сидоренко своего волнения, напоминаю ему, чтобы не забыл усилить охрану, и выхожу. Но на крыльце вспоминаю кое-что, возвращаюсь в комнату и, вынув наган из кобуры, проверяю, все ли пули в барабане. Все.

Невольно вспоминается мне бабушкино суеверие: должно случиться какое-то несчастье, если мужчина возвращает что-то в дом, но почему-то я не улыбаюсь и выхожу в испорченном настроении на улицу.

* * *

Старый граф был в хорошем настроении и очень обрадовался, увидев меня.

Вот это хорошо! Давайте я присяду и проведу с ним немного времени наедине.

Не знает ли граф чего-нибудь нового?

Нового? Нет, ничего нового он не знает. Ага, говорят, его светлость ездил или только собирается ехать на совещание к Донскому атаману генералу Краснову, чтобы выработать некую общую позицию на случай вступления добровольческой армии на Украину.

— Позицию? Какая же это должна быть общая позиция? — спрашиваю я.

Граф долго смотрит на меня и наконец начинает весело смеяться.

Какая позиция? Об этом скорее он мог бы спросить у меня, а не я у него. Какая же другая позиция может быть, как не борьба за «единую и неделимую»? И «самостоятельная» Украина, и «автономный» Дон, и всякие другие новообразования на территории развалившейся Российской империи под руководством царских генералов — это же просто весёлая комедия, на занавесе которой с изнаночной стороны написано: «Боже, царя храни».

Прибежала Наталка. Прибежала и, сложив руки, встала напротив меня.

Я здесь? Это ей нравится! Но почему я здесь и, спокойно сидя, говорю о разных политиках или о чём-то ещё, когда уже давно должен быть в зале и петь под фортепиано? А? Публика на местах, а артиста нет. Что за порядки? Нет, нет — мы идём, и никаких «не могу» быть не должно!

Граф отпускает меня. Я иду с Наталкой в зал, там она садится за фортепиано, берёт несколько аккордов, и я начинаю петь:

Ой каркает, каркает чёрненький ворон

В глубокой долине...

— Красота! Нет, да вы послушайте, что это за красота! — обращается она к Ольге и Дмитрику, когда я заканчиваю.

— Гетманец, вы знаете, я готова полюбить вас, если вы будете вот так исполнять песни! Я поцелую вас.

И она резко встает и без раздумий целует меня.

Ольга в этот момент делает резкое движение.

— Давайте ещё раз. Ещё раз. Каждый раз буду целовать вас.

Я пою, смотрю на эти нежные мягкие пряди русых волос на шее между перекинутыми вперёд через плечи косами, вижу особое, такое какое-то невиданное ещё выражение удивительного лица Наталки — и льётся душа моя в звуках, и так хочу я всем собой утонуть в песне, и так стремлюсь всем своим существом погрузиться в это удивительное, неземное, величественное настроение.

Ольга тихо сидит и не спускает с меня глаз. Дмитрик, всегда тихий и скромный Дмитрик, сидит рядом с Ольгой, задумчиво склонив голову.

— Ну, хватит! — говорит Наталка, вставая. — Такое пение не всегда можно услышать. Когда его повторять, очарование теряется, и музыка перестает быть музыкой. Хватит! Давайте поиграем во что-нибудь, господа!

В это время входит горничная и тихо что-то говорит Наталке.

— Что? Ко мне?

Девушка снова что-то тихо говорит ей.

— Хорошо. Сейчас выйду, скажешь.

И, устроив какую-то игру, на минутку выходит.

Игра не клеится без Наталки, мы ждем её, ждем ещё, а её нет.

Окна открыты в сад, и в холодном, едва уловимом шепоте листьев слышится дыхание осени, а в заснувшем мертвом покое чёрной ночи — начало умирания природы.

— Ну, куда же Наталка делась? — спрашивает Ольга.

Она зовёт девушку и расспрашивает её.

— Так долго? — удивляется она. — Да за это время можно обо всех делах на свете поговорить.

Мы начинаем играть снова, но игра снова не получается, и Ольга уже собирается сама пойти за Наталкой, когда дверь открывается и она входит. Но какая-то потухшая, притихшая, безжизненная, сосредоточенная Наталка, какая-то совсем не та, какой она всегда бывает.

— Мы не будем играть! — говорит она, садясь.

Я пристально смотрю на неё и не узнаю. Что за внезапная перемена? С кем это и о чём она говорила?

Наталка сидит неподвижно, и её руки остаются лежать так же бессильно на коленях, как она, садясь, их положила.

Я не пытаюсь заговорить с ней. О чём? Вижу, что что-то случилось, и хочу подождать подходящего момента, чтобы встать и уйти.

— Послушайте, — вдруг спрашивает она меня, — а что с тем, кого подстрелили?

Почему она вдруг о нём? Что случилось? Может, он сбежал? — с тревогой думаю я.

— С подстреленным? Ничего особенного! — осторожно наблюдаю я за Наталкой. — Молчит, как рыба.

— А можно мне будет поговорить с ним?

— Вам? Поговорить?

Почему это и о чём она должна с ним говорить?

— Он арестован, — говорю я. — Я могу либо совсем освободить его из-под ареста, и тогда с ним сможет свободно разговаривать кто угодно, где угодно и о чём угодно, либо... Но всё равно вам не удастся ничего узнать от него, потому что он упорно решил молчать.

— Удастся, — говорит Наталка и вдруг делает досадное, мучительное движение: — И как я могла его подстрелить!

Я пристально смотрю на Наталку, встаю, прощаюсь и собираюсь уходить.

Когда я вышел в сад и, сделав несколько шагов от дома, погрузился в непроглядную тьму аллеи, меня вдруг кто-то быстро догнал и схватил за локоть.

Я вздрогнул.

— Извините, я, кажется, немного напугала вас. — Это была Ольга. — Послушайте, может, вы останетесь у нас в доме и переночуете, — шепотом говорит она. — Посмотрите — где же в такую темноту!

— Спасибо. О, действительно — такая коротенькая дорожка могла бы заставить меня даже переночевать у вас! Темноты я не боюсь, а дорогу знаю наизусть. Спасибо вам от всей души. Спокойной ночи!

— Да нет, знаете, такие теперь времена! — говорит Ольга, держа меня за руку и стоя так близко, что я чувствовал на себе прикосновения её высокой полной груди. — Впрочем, — как вы знаете, — словно с обидой в голосе, проговорила она. — Счастливого пути!

Ольга ушла, и я, свернув в тёмную аллею, пошёл дальше.

Я уже был в нескольких шагах от садовой калитки, когда на перекрёстке двух аллей услышал, как вдруг с обеих сторон на меня набросились люди и в мгновение ока, словно клещами, схватили меня за руки. Не успел я опомниться от неожиданности, как сзади на лицо мне накинули платок и задушили так сильно, что я даже услышал лёгкий хруст носовой кости. Одновременно я услышал, как кто-то быстро отстегнул у меня ремень с револьвером.

Тихо, без слов меня толкнули вперёд, и я, поддаваясь сильному сжатию рук с обеих сторон, куда-то пошёл.

На дороге (очевидно, это была дорога) меня подвели к повозке (я догадался об этом по ржанию лошадей) и тихо предложили сесть. И когда я, сдавленный с обеих сторон крепкими руками, сел, повозка тронулась и куда-то быстро уехала.

— «Историйка! — подпрыгивая от быстрой езды, горько подумал я. — Ну-ну».

У меня осталось еще немного юмора, чтобы немного поиронизировать над своим положением:

Да нет лучше, да нет краше,

Чем у нас, в Украине...

Как долго и в каком направлении меня везли — я не мог понять, потому что лицо мое было обвязано платком. Ехали, во всяком случае, довольно долго, потому что тело мое от подскоков телеги на ухабах и корягах все-таки сильно болело.

Наконец телега остановилась, и с меня сняли платок.

— Прошу слезать! — услышал я первое, громко произнесённое слово за всю дорогу.

Я слез и огляделся. И хотя было довольно темно, привыкшим к темноте глазом я узнал ту поляну посреди леса, ту блаженной памяти «Ракитную поляну», на которую мы когда-то заезжали с княжныцами во время дождя. Я узнал её по навесу и сараю, которые чёрнели сбоку кучами среди ночной тьмы.

Меня завели под навес, попросили сесть на бревно и со всех сторон окружили меня. Их было, теперь я разглядел, пятеро.

Несколько секунд тянулось торжественное молчание. Наконец один из сидевших напротив меня заявил:

— Господин сотник! За выстрел, который вы произвели в ногу невиновного человека, подвергнув его жизнь смертельной опасности, вы теперь отвечаете перед военным судебным повстанческим трибуналом, заседающим в полном составе перед вами. Мало того, что вы без всякой причины подстрелили его. Вы ещё, пользуясь временной властью коменданта, схватили его, бросили в тюрьму и требовали от него каких-то признаний. Вашу вину отягчает ещё то обстоятельство, что, будучи старшиной гетманской службы, вы вооружённо напали на безоружного офицера повстанческих войск, который находился при исполнении служебных обязанностей, выполняя разведку. Чтобы вам не показалось, что вы стали жертвой разбойного бандитского ночного нападения, заявляем при этом, что вас, как офицера, судит трибунал, состоящий исключительно из самих офицеров. Признаете ли вы свою вину и, если да, то что можете сказать в оправдание своего поступка?

Всё это, признаться, было настолько неожиданным, настолько приятно неожиданным для меня, что я некоторое время сидел молча, не имея возможности справиться с впечатлениями.

Не знаю, как истолковал моё молчание председатель суда (тот, кто обращался ко мне, по-видимому, был им), но он добавил:

— Вы вправе воспользоваться правом обвиняемого на судебную защиту. Член суда, поручик, сидящий справа от вас, является вашим защитником.

Это уже вполне меня развеселило.

Я вежливо поклонился и с приятной улыбкой, которую можно было услышать в тоне моего голоса, сказал:

— Большое спасибо высокому суду. Думаю, однако, что мне не придётся воспользоваться этой приятной возможностью по той простой причине, что всё, почти всё, что я слышал в обвинительном заключении, никак не может касаться меня как подсудимого, разве что только в качестве свидетеля.

И я начал опровергать один за другим все выдвинутые против меня тезисы. Во-первых, я не стрелял, и если я и могу быть виновен в выстреле, то разве только потому, что он был произведён из моего револьвера. Во-вторых, я не только ничего не знал о том, что человек, который был подстрелен пулей из моего револьвера, является невиновным человеком, безоружным человеком, к тому же офицер, да ещё и офицер действующей разведки, но впервые слышу об этом именно здесь, доказательством чего может служить хотя бы тот факт, что на трёх допросах, которые я проводил, я не услышал от него ни единого слова. Напротив, и сам вид, и поведение потерпевшего могли очень многое говорить о том, что имело место дело с обычным бандитом, которых теперь так много на нашей земле и борьба с которыми является обязанностью каждого, кто желает добра своему краю.

Это последнее обстоятельство стало причиной того, что я был вынужден задержать и содержать под стражей потерпевшего, что не только не может служить основанием для обвинения, но и могло бы стать обвинением против меня, если бы я, как комендант, не поступил таким образом. Теперь, когда я знаю, кто является арестованным, я не только чувствую себя обязанным немедленно освободить его, но даже считаю необходимым выразить свое сожаление и свои самые искренние извинения за досадное недоразумение. Единственное, что может послужить основанием для обвинения меня со стороны повстанческого судебного трибунала, — это то, что я являюсь старшиной гетманской службы, чья обязанность — охранять целостность государства, как и у любого повстанческого или иного офицера или казака, а не бороться с людьми, которые в интересах народа стремятся к изменению форм государственного правления.

Я закончил и замолчал.

И не мог не почувствовать, хотя и было темно, что мои слова произвели на суд большое впечатление.

— Вы заявили, что выстрел не был вашим. А кто же стрелял, позвольте спросить вас? — спросил через минуту председатель.

Я знал, я теперь очень хорошо знал, что, назвав имя истинного виновника выстрела, я нисколько не наврежу Наталке.

— Стреляла одна из двух женщин, которые были в саду вместе со мной, у которой в руках случайно оказался тогда мой револьвер, — сказал я и назвал Наталку.

Впечатление, произведённое этим на трибунал, было ещё сильнее, чем после моего первого заявления.

— Кто может подтвердить ваши показания? — спросил председатель.

— В качестве свидетеля, очевидно, я один, потому что во время выстрела нас там было только двое.

Говорить больше не о чем было. Председатель встал и, извинившись передо мной, отозвал в сторону двух членов суда. Они что-то тихо поговорили и наконец вернулись на свои места.

— Прокурор и защитник, хотите ли вы что-нибудь спросить? — обратился председатель к двум старшинам, сидевшим рядом со мной.

Оба отказались.

Тогда председатель обратился ко мне:

— Суд верит вашему старшинскому заявлению без проверки ваших слов. Но он хочет услышать из ваших уст одно: какую позицию вы займете в случае всенародного восстания против гетмана? Будете ли вы с оружием в руках защищать то правительство, в армии которого сейчас служите?

— Ни при каких правительствах я не служу, — сказал я. — Я служу государству. Вы, конечно, захотите более конкретного ответа на заданный вопрос. Итак: в случае всенародного восстания против гетмана активно выступать с оружием в руках против восставших я не буду. Буду ли я активно выступать на стороне восставших? Это другой вопрос. Думаю, что да. Все будет зависеть от того, под каким лозунгом вспыхнет восстание, и от целого ряда других обстоятельств.

Председатель оглядел членов суда.