Глава VI
Вторая гора – Щекавица – реальность современной топографии города Киева. Она возвышается над Подолом и севернее Старокиевской горы, Между Замковой горой и Юрковицей. Как и все другие киевские горы, она с трех Сторон окружена обрывистыми склонами, которые превращают ее в природные, почти неприступное городище, хорошо защищенное самой природой. Во времена ранней Киевской Руси – эта гора входила в состав городской территории древнего Киева
«Когда и как возник Киев»
С Глебом я познакомился в весьма невеселом месте: психиатрической больнице имени Павлова. Я не психопат или шизофреник, не подумайте чего-то такого: у меня, как и у большинства, кто обращается к психиатрам – депрессия. Эндогенная затяжная депрессия.
У крыльца полуподвального помещения имперской застройки – я ждал своего психиатра, а Глеб стоял рядом и курил сигарету.
– Не знаешь, Александр Викторович у себя? – спросил у меня Глеб, – мне нужно забрать рецепт: я забыл у него в кабинете. Это всего на 1 минутку делов, а я торчу здесь больше часа.
– Пока не заходил, – ответил я, – но скоро должен быть.
– Так я зайду забрать рецепт, хорошо?
– Да, хорошо. – А можно сигарету?
– Да, бери.
– Спасибо.
– Подкурить?
– Да, было бы неплохо.
Я закурил сигарету. Это был голубой LM. На улице было сыровато. В конце октября так часто бывает. Как подует холодный ветер, так вообще дрожишь от холода, особенно, если одет в легкий плащ или куртку. А на мне как раз таки был легкий серый плащ. Пришел психиатр. Глеб зашел за рецептом, через пару минут в кабинет психиатра зашел я. Это был старый советский кабинет ̶ в котором не делали ремонт, наверное, лет 40-50. Ну это и не удивительно для того, как обстоят дела в украинской медицине. А дела там обстоят херово…
Заполнив опросник и рассказав о своих жалобах – Александр Викторович выписал мне антидепрессант и нейролептик. С тем я и ушел… В надежде на улучшение моего самочувствия. Идя по территории больницы – я снова встретил Глеба.
– О, ты уже все? – спросил он у меня. – Я проведывал тут одну свою знакомую.
– Ясно. Да, я уже был у Смулевича.
– Слушай, – спросил Глеб, – а как тебя зовут?
– Володя.
– Так не хочется идти домой… Не хочешь зайти в паб, посидеть немного?
Я ответил, что когда принимаешь антидепрессанты, то лучше не употреблять алкоголь.
– Да ладно, если выпить по 0,5 пива, то ничего страшного не будет. Я не пил ничего из спиртного уже месяца 2-3. Зайдем, поговорим, – сказал Глеб.
– Ладно, а куда зайдем?
– Да тут не далеко есть один паб.
Мы с Глебом зашли в какой-то паб. Названия уже не помню. Что-то вроде «Бритиш паб» или чего-то в таком духе, как стало модно называть пивнушки в Киеве. Заказали по 0,5 авторского светлого пива. Но не уверен, что пиво, которое авторское «крафтовое» сильно отличается от обычного, но тем не менее ̶ никто не отменял правила маркетинга. Приятно выпить холодного светлого пива, особенно, когда ты ничего, как я, не пил из спиртного полгода. Даже то, что я замерз и у меня покраснели от холода руки, не помешало мне с удовольствием пить пиво.
– Мне поставили биполярку, выписали кучу препаратов, – сказал Глеб, пригубив пенного пива, – а что у тебя?
– Эндогенная депрессия, как-то так, – грустным голосом ответил своему собеседнику и брату по несчастью.
– БАР и эндогенная депрессия – дело серьезное. Тут бы хоть в ремиссию уйти – это уже хорошо.
– Часто у тебя мания сменяются депрессией? – спросил я.
– Ну как сказать, раньше было редко, но в последнее время чаще. Х..во, что депрессивная фаза более затяжная и тяжелая.
– Понятно, – ответил я.
Почти допив свое пиво, – я хотел попрощаться, но Глеб предложил обменяться контактами в ВК. Я с радостью согласился на его предложение, но вспоминая свой опыт, что люди часто добавляют друг друга в друзья, а затем за год не напишут ни одного сообщения… Но в этот раз было не так: Глеб мне написал на следующий день. Мы стали общаться ВК и решили, что было бы хорошо еще раз встретится. Я, для приличия, согласился, но как выраженный интроверт, надеялся на то, что он забудет об этом ̶ мы ограничимся (раз в месяц или раз в полгода) пересылкой друг другу смешных картинок, видео и прочей бессмыслицы. Ну и еще, конечно же, аудио с музыкой, которые мне чаще всего лень слушать, когда мне их кто-то скидывает. Потому что вкусы у меня привередливые. Я не меломан, но тем не менее, не категоричен к какому-либо определенному жанру.
Как-то я встретился с Глебом и его знакомой, возможно, его девушкой. С виду ей было лет 20. Судя по одежде – она была неформалкой. Прошли до контракта, а затем, девушка, которую звали Марина, предложила подняться на Щекавицу. Эта гора, с которой открывается чудесный вид на Подол. Мы поднимались по крутой дороге, иногда, нам встречались обветшалые домики с резьбой и ставнями, современный новострой и архитектурная безвкусица. Подниматься там было не так уж и легко: у меня была задышка. Пройдя через старые общежития, поржавевшие машины, которые были пригодны лишь для металлолома, свалки мусора, порванные покрышки, какие-то пристройки и гаражи, через густые деревья, сорняки, заросли с крапивой… по тропинке мы вышли на вершину горы. В тускнеющем небе вечерних сумерек, с правой стороны, маячили желтые трубы. Они напоминали об индустриальной эпохе. Подольские кварталы, со своим еврейским колоритом, были разорваны на части высотками, уродливыми офисными центрами и огромной гостиницей. В самой дали маячили каменные джунгли панельных спальных районов.
На этой горе чувствовались остатки живого города, старого Киева. Островок зелени в шумном и хаотичном городе. Островок природы. Там, где есть душа и тайна, где можно задуматься над смыслом бытия или погрузится в невесомости мыслительного процесса, который замедляется до такой степени, что исчезает ощущение времени.
Кто-то курил каннабис. Этот запах, который трудно с чем-то спутать, доносился снизу до нас. Некоторые пили пиво, вино, бренчали на гитаре и слушали музыку. С колонки доносилась «Сансара» Басты. Глеб из кожаного рюкзака достал бутылку джина. Вообще-то я люблю его пить с содовой и льдом, но в нашем случае мы пили его просто с горла. Марина сделала несколько больших глотков и передала мне эстафету. Закурила. У нее был Парламент. Не тонкие сигареты, а обычные, стандартные, что в некоторой степени, может свидетельствовать о ее характере. Она, даже, умела выпускать кольца дыма. Выпив водки из можжевельника… я тоже закурил. Думаю, вам знакомо то чувство, как хочется покурить в хорошей компании после того, как вы выпили.
Выпуская дым и смотря на поглощающий тьмой город, на то, как на небе появляются первые звезды, как ночная прохлада обволакивает твое тело, ты словно в трансе перестаешь думать о чем-либо, ты останавливаешь свой поток мыслей, концентрируешься на моменте. Тебе совсем не хочется говорить. Ты просто существуешь. В зарослях слышны звуки… как будто там кто-то есть. Летучие мыши летают в небе. Луна освещает часть пространства возвышенности. Высотки… словно маяки на утесе морских берегов.
Марина ведет, тем временем, с Глебом разговоры на эзотерические темы и т.д. Я пытаюсь как-то поддержать их разговор, чтобы не выглядеть отстраненным и молчаливым, но мне больше хочется просто молчать. Допив джин, мы стали спускаться в ночной шумный город. По пути к дому старшей сестры Марины ̶ нам встречались опустившиеся алкоголики, еле стоявшие на ногах, но крепко держащие чекушку водки в грязных руках. Модницы, которые, как по мне, модные лишь тем, что соблюдают тренды, которые до нас доходят немного с опозданием. В этом они все похожи – это, своего рода, унитаризм пост модерной культуры. Быть как все – это своего рода мода. Но, а те, кто одевается и выглядит как все – это тоже унитаризм, но без приставки «модный». Субкультура – это бегства от одиночества, попытка выделится из толпы, заявить о своей боли, позиции. Потому что у большинства людей нет других возможностей.
Травмированная личность причисляет себя к группе обиженных на мужчин, отцов, матерей, правительство, социум, народы и т.д. Им хочется чем-то подчеркнуть то, что они принадлежат к какой-то из этих групп. Настоящая свобода, настоящая мода – это быть вне группы, вне модных тенденций, но это требует большой силы воли и осознанности, но думаю, что это возможно.
Марина жила с сестрой на Борисоглебской, мы дошли пешком до ее дома за 30 минут, квартира была на 3 этаже старого дома, построенного, по всей видимости, в первой половине 20 века. Сестру Марины звали Аля, она нас встретила в одном нижнем белье и накинутом на него рубашкой, которая была ей не по размеру: она была мужской. Поздоровавшись с Алей – я зашел в коридор, он был небольшой и тесный. Сняв обувь – я не знал куда мне дальше пройти, но Аля пригласила меня в комнату. В ней было уютно: на стенах висело большое количество картин, в подавляющем большинстве сюрреалистических. Диван, на полу ковер, окна в пол выходили на балкон, что немаловажно для небольших квартир, потому что это создает ощущение увеличения пространства. В другой комнате шел ремонт. В движении Али была простота, легкость, уверенность и раскрепощенность…На вид ей было где-то 22-23 года, но на самом деле она была старше.
– У тебя есть, – спросила Марина у Али, – шишка?
– Немного оставалось где-то.
– Доставай тогда то, что осталось.
– Все будут? – спросила Аля.
– Ну да, – за всех ответила Марина.
– Ну того, что здесь осталось, на четверых будет маловато – я не буду, – ответила Аля.
– Тогда забьем на троих, чтобы всем хватило нормально расслабится, – сказала Марина.
– А где трубка, Аля?
– Была где-то, – сказала Аля, сейчас найду.
Измельчив каннабис, Марина положила часть содержимого в трубку, подожгла зажигалкой и хорошенько затянулась… Характерный запах, как бы его описать: едкий, землянисто-травянистый, медово-тягучий, вяжущий, окутал пространство комнаты. Марина снова подожгла трубку. Я сделал глубокую затяжку, немного задержал дыхание… закашлялся. В горле, как будто, застряли крошки хлеба, которые ты не можешь проглотить. Прокашлявшись и сделав пару глотков пива – это ощущение стало постепенно проходить. Я передал эстафету Глебу. Он затянулся и задержал дым в легких, а затем, придвинул руками лицо Марины к себе, вдохнул в нее дым. Аля, наблюдая за этой картиной, посмеивалась. Марина снова затянулась с трубки и выдохнула дым в мои легкие: она прикоснулась к моим губам, что для меня было неожиданностью. Я снова закашлялся, но на этот раз не так сильно. Заложив в трубку остатки каннабиса, Аля – передала ее Глебу.
Аля и Марина смеялись с каких-то странных шуток, а я лишь улыбался для приличия. Мои улыбки и смех были нелогичными и беспричинными. Я чувствовал какую-то невесомость, мои руки и ноги размякли так, что ими было трудно пошевелить. Тело стало таким легким и воздушным, как, в солнечный июльский день, плывущие по небу облака, которые сливаются с горизонтом желто-зеленых полей… От полуденного пекущего солнца, пьющего влагу из летних озер с сине-зелёной водой, на которой блестят солнечные блики. Желтые и белые лилии, словно звезды на ночном небе, украшают эти озера. На круглых, зеленых листьях лилий отдыхают от зноя стрекозы и бабочки. Я плыву среди этих лилий.
С этого безмятежного состояния меня вывела Аля: она спросила, как я отношусь к оккультизму? Ее вопрос, учитывая то, о чем я думал последние 10-20 минут, стал таким же неожиданным, если бы меня разбудили в 2 часа ночи и спросили про какую-то малоизвестную теорему по математике. Немного собравшись с мыслями, вернувшись в реальность, я ответил, что даже не знаю. Наверное, это похоже на развлечение для тех, кто любит эзотерику, мистику и прочие вещи. Это интересное развлечение. Как-то так.
– Значит, – переспросила Аля, – ты не воспринимаешь это как что-то серьезное?
– Мне трудно относится к этому серьезно. Это примерно также, как вызывать духов умерших, гадания и т.д. А где, – спросил я у Али, – где Глеб с Мариной?
– Они пошли в другую комнату, где не окончен ремонт.
– А зачем? – задал я глупый риторический вопрос.
– Ну, а как ты думаешь? – с улыбкой спросила Аля, – что они там могут делать.
– Судя по всему, – ответил я, – делают ремонт.
– Вроде того, – улыбнувшись сказала Аля.
– А чего ты про оккультизм заговорила?
– Я, – с очень серьезным видом сказала Аля, – очень давно изучаю данный вопрос. Для меня – это своего рода хобби. Глеб и Марина, кстати, тоже увлекаются этой же темой. Мы лазим по странным местам: старинным кладбищам, усадьбам, заброшкам, иногда проводим ритуалы.
– Интересно, – сказал я с искренним любопытством, – а какие ритуалы проводите?
– Хочешь сигарету? – спросила Аля.
– Да, давай.
– Ну вот так вот сразу и не ответишь, что именно за ритуалы: одни совсем безобидные, чисто для развлечения, а другие – такие, о которых лучше и не рассказывать никому. Тем более, если ты в это все не веришь, то оно тебе и не нужно.
– Жаль, – я грустно ответил, – так как мне действительно было интересно узнать об этом.
– Я пошутила: все наши ритуалы сводятся к заклинаниям на картах таро, хождениям по старым кладбищам, заклинаниям по фото, стилизованным куклам, фотографированию в готическом стиле, совместное употребление алкоголя и легких наркотиков. Еще у нас есть череп, который где-то достал Глеб, но он не настоящий.
– Жаль, я-то действительно подумал, что вы занимаетесь чем-то серьезным.
– А чем более серьезным можно заниматься? – с удивлением спросила Аля.
– Жертвоприношения, убийства и т.д., – пошутил я.
– Ясно, – рассмеялась и задумалась Аля.
– Тем не менее, если тебе интересно, конечно, мы на днях будем устраивать поэтический вечер, при свечах, на Байковом – хочешь, можешь присоединиться?
– Вообще-то, – я ответил Але, – я не против.
– Хорошо, – тогда я тебе напишу.
– А давай я тебя добавлю ВК?
– Ок. Я подписана в друзьях у Глеба, как Саша Дубенкова. Кстати, как
ты познакомился с Глебом, – спросила Аля.
– В Павловке. Он как раз в тот день навещал свою подругу.
– О, так это он ко мне приходил, – рассмеялась Аля. – меня туда положили из-за передоза ЛСД. Мне было тогда очень х..во – сейчас я практически ничего не принимаю, кроме каннабиса, но это не несерьезно. А еще я пью антидепрессанты, чтобы х..вые мысли не лезли в голову.
Экипаж остановился около имения барона. Александр Дмитриевич неторопливо слез с сидения, осмотрелся по сторонам и направился к центральному входу. Возле двери стоял Шехтель. Демидов сразу заподозрил в нем того человека, который обыскивал комнату мадам Доллан.
– Добрый день, сударь, вы к барону? – любезно спросил Шехтель.
– Да, к барону. Как я могу к вам обращаться, – ответил сыщик.
– Аркадий Львович Шехтель, – а по какому вопросу вы к барону?
– По-личному.
– Ясно-с, – дело в том, что барон уехал в город и будет только к вечеру.
– Вы работаете на Вильгельма фон Нойера? – спросил Демидов.
– Можно и так сказать-с: занимаюсь его юридическими вопросами на протяжении последних 10 лет.
– Я могу задать вам несколько вопросов, раз уж барон в отъезде?
– Конечно-с, – учтиво ответил Шехтель, – давайте пройдем к беседке.
– Скажите, Аркадий Львович, – сыщик пристально смотрел в черные сверкающие глаза собеседника, – вам знакомо мадам Доллан?
Шехтеля очень смутил данный вопрос частного детектива, но он старался никак не подавать это своим видом.
– Нет! – сухо и коротко ответил Шехтель.
– Вы уверены? – переспросил Демидов.
– Я же вам уже сказал, почему вы переспрашиваете у меня?
– Вдруг, возможно, вы запамятовали или есть какие-то другие причины, по которым вы не хотите об этом говорить. Ведь она исчезла. И есть предположение, что мертва, но смерть наступила неестественным путем.
– Я на свою память еще не жаловался, – ответил Шехтель, – так что, действительно, такую мадмуазель я не знаю.
– А если я вам скажу, что есть свидетель, который видел, как именно вы проникли в ее квартиру. Это является подсудным делом, а также то, что вы причастны к ее исчезновению… И в таком случае вам не стоит отрицать того, что вы знакомы с мадам Доллан.
– Вы меня в чем-то подозреваете, сударь? Или вы из сыска – заметно нервничая спросил Шехтель.
– Насчет второго – вы абсолютно правы. Да и подозревать вас у меня есть все основания, – задумчиво сказал Демидов. ̶ Вы не могли бы мне показать усадьбу?
– Думаю, что в таком случае вам лучше дождаться барона.
– Но не в беседке же мне его дожидаться, – иронично ответил сыщик.
– А вот и барон! – взволновано сказал Шехтель.
– Как хорошо все складывается, – с улыбкой произнес Демидов.
– С приездом, ваше благородие, тут один господин, похоже на то, что он из сыска, хотел с вами поговорить.
– Из какого это еще сыска!? – недовольно сказал барон.
– У меня всего несколько вопросов, барон. Это не займет много времени, ̶ любезно сказал Демидов.
̶ С кем имею честь…
̶ Александр Дмитриевич Демидов, подполковник в отставке!
– Хорошо, ваше высокоблагородие, пройдемте за мной.
Барон провел в свой кабинет Александра Дмитриевича. Сел в кожаное кресло и закурил сигару. Недовольный взгляд барона был хорошо заметен сыщику, но он пытался сделать вид, что он никак не обращает на это внимание.
– Скажите, барон, – вам знакома мадам Доллан?
– Доллан…– задумался барон, – нет… не знакома, хотя я наслышан про ее покойного супруга.
– И она никогда в жизни не посещала ваше имение?
– Нет! Я же говорю, что не знаком с ней.
– Барон, а как тогда вы объясните тот факт, что мадам Доллан в мельчайших подробностях описала ваше имение, вас, Шехтеля и прочих…
– Что вы имеете в виду?
– То, что именно Шехтель привез Доллан к вам. Что она просила у вас деньги, которые вы пообещали ей дать. Согласитесь, что трудно это отрицать, особенно, когда есть прямые доказательства и свидетели.
Барон очень сконфузился, занервничал. Налил себе рюмку коньяка и предложил выпить Демидову. Сыщик не отказался выпить.
– Хорошо, допустим, она действительно приезжала сюда, чтобы попросить деньги для погашения долгов, но что из этого?
– Но вы ведь ей дали обещанную сумму?
– Да, дал.
– Дали… Хотя знали, что супруг умер, что Доллан была кокеткой и отдать полученные деньги ей было невозможно. Так что же вы ей предложили взамен денег? Можете тут не обманывать меня: так как я прекрасно осведомлен, что это было за предложение. Если вы скажите, как есть – это облегчит мне дальнейшее расследование, а следовательно – пойдет вам на пользу, барон.
– Это участие в карнавале, которое подразумевает то, что она должна была обнажить свое тело, но не более того – неохотно ответил барон.
– А что это за три комнаты, у которых разного цвета двери?
– Вот это я уж не знаю, что за комнаты вы имеете в виду!
– Хорошо, а куда по вашему мнению исчезла госпожа Доллан?
– Понятия не имею! – раздражено ответил барон. – Мне надоели ваши вопросы, я не на допросе, сударь, чтобы на них вам отвечать!
– Верно, вы не на допросе, но это пока что.
– Вы мне изрядно надоели…
– Как скажете, барон, – вежливо ответил Демидов.
Выйдя из усадьбы – сыщик увидел курящего и задумчиво глядящего вдаль Шехтеля.
– Аркадий Львович, оказывается барон знаком с мадам Доллан, – сказал сыщик, – да и более того, оказывается, вы ее и привезли к нему. А также, по указанию барона, незаконно проникли в квартиру, где жила Элизабет Доллан. Мне даже известно, что вы там искали… Может вы сами мне расскажите, что вы там так и не смогли найти?
– Раз вы уж так осведомлены в данном вопросе, сударь, то я не рекомендую где-нибудь распространятся на данную тему.
– Так скажите, Аркадий Львович, что же вы все-таки искали в ее квартире?
Шехтель молчал: ничего не хотел отвечать.
– Не ее ли личный дневник, – спросил сыщик.
– Послушайте, – нервно сказал Шехтель, – все что она там написала, – это ее больное воображение. Она занималась шантажом и не более того.
– Так вот значит и мотив, из-за которого она исчезла, верно?
– Я не имею, не малейшего понятия, куда исчезла мадам Доллан. Она получила все свои обещанные деньги: мы были полностью с ней в расчете.
– А откуда вы узнали про интимный дневник Доллан, Аркадий Львович?
– Так она сама мне его показала, когда мы с ней виделись в ресторане! Кое-что зачитала из него: про интимные подробности и лиц, которые участвовали в этом действии. Но смею вас заверить, сударь, что подавляющее большинство из того, что она написала, а вернее вообразила в своем больном воображении – это несусветная чепуха и ложь.
– Если это все выдумки и ложь, – логично заметил Демидов, то какой смысл был проникать в ее жилище и устраивать обыск ее вещей?
– Она была совсем не той невинной овечкой, которой бы могла показаться на первый взгляд, а очень расчетливой и меркантильной особой. Которая очень любит роскошь и деньги, – немного заикавшись сказал Шехтель. Бросил папиросу, продолжил, – Как известно о смерти мужа она не сожалела, тем более что от него остались только долги. И после того, как она приняла предложение поучаствовать в экстравагантном маскараде барона, то, видимо, в ее голове созрела очередная авантюра: шантажировать всех участников маскарада и требовать деньги за молчание. Она грозилась отправить всем женам письма с детальными подробностями всего происходящего, что принесло бы немало проблем и хлопот уважаемым господам. И когда мы обсудили с мадам Доллан все финансовые вопросы, то я должен был с ней встретится, чтобы отдать обещанную за молчание сумму денег. Но на встречу Доллан так и не явилась, что вызвало у меня глубочайшее беспокойство. Именно по этой причине я проник в ее квартиру.
– Как-то не очень вяжется, Аркадий Львович, ведь мадам Доллан пропала около полугода назад, а вы проникли в ее квартиру спустя такое длительное время, как же так?
– Ах, это, все дело в том, что мадам Доллан поселилась в шикарных апартаментах барона. Это было нашим секретом. А затем, когда она решила съехать, то стала выдвигать свои финансовые требования. Она обещала, что после того, как получит желаемую сумму, – отправится во Францию и больше не вернется в Россию.
– Но почему вы два раза обыскивали целенаправленно ее комнату?
– Я был всего один раз, ̶ удивлено ответил Шехтель.
– И что вам удалось найти? – пронзительно взглянув в глаза Шехтелю, спросил сыщик?
– Ничего существенного.
– Какую сумму вы должны были отдать мадам Доллан?
– 10000 рублей, – аж поперхнулся от такой суммы Шехтель.
– Не кажется ли вам, голубчик, что за такие деньги легче избавится от человека – нежели платить?
– Господи упаси! Разве я похож на душегуба, сударь?
– Вы, на данный момент, главный подозреваемый, потому что мне не известны иные лица, которые участвовали в ваших вакханалиях…Назовите их, чтобы, так сказать, не быть главным подозреваемым?
– Я, к сожалению, не могу сказать, так как все лица были засекречены…Вы слышали-с про клуб джентльменов?
– Нет.
– Это все, что я вам могу сообщить. Прощайте…
Александр Дмитриевич достал из портсигара папиросу и закурил. Начал моросить мелкий дождь… Экипаж тронулся. Демидов достал дневник и стал его внимательно прочитывать:
«Трамвай нес нас через хвойный лес от городской суеты… Наконец-то мы приехали. Меня сопровождал надоевший мне Шехтель. Поднявшись по небольшой лесенке – мы зашли в одну из небольших дач, которая располагалась неподалеку от трамвайных путей. В большой комнате, за резным деревянным столом, сидело 4-ре мужчины, они приветливо со мной поздоровались. Шехтель предложил чего-то выпить, а один из мужчин сказал:
– Шампанского даме. Я выпила бокал… потом ничего не помню, абсолютно ничего не помню. Я проснулась у себя дома на диване. Я попыталась вспомнить этих мужчин, но моя память была слишком смутной. Помню, что на стене комнаты висел портрет одного из них: в очках и с седой бородой. Остальных совсем не помню…»
Демидов сразу догадался, что речь идет об одной из дач в Пущей Водице. Уставшего и голодного от столь длительной поездки Александра Дмитриевича, в данный момент, интересовали: сытый ужин и мягкая теплая постель – дела он решил отложить на завтра. Сунув руку в пальто – он нащупал помятый лист бумаги. Удивительно, но в нем были перечислены люди, которые, по мнению того, кто ее написал, были участниками клуба джентльменов. В списках был барон, Гальперин, Морозов, Каплер, Грашдельфельд, Пучков и прочие…Сыщик сразу догадался, что это дело рук Шехтеля, потому что, когда мы с ним прощались, – он слишком близко ко мне подошел, почти что обнял меня.
На следующий день Александр Дмитриевич встретился с одним из своих бывших коллег по сыску, чтобы тот помог ему разузнать адреса проживания указанных Шехтелем особ, а также точную причину смерти Морозова и кто из данных лиц владеет участками земли в Пуще Водице.
Оказалось, что данными участками владели Гальперин и Каплер по n адресу. Что – же касается покойного мужа госпожи Доллан, то его смерть наступила из-за острой сердечной недостаточности, потому что никаких признаков насильственной смерти не было обнаружено. Александр Дмитриевич, перед тем как наведаться к Шехтелю, решил поехать в Пущу-Водицу.
Доехав на трамвае до Пущи-Водицы – Демидов направился к участку Каплера. Судя по всему – там никого не находилось: дверь была заперта, внутри абсолютная тишина. Александр Дмитриевич подошел к участку Гальпериных, но там тоже никого не оказалось: везде тихо, двери заперты. Разочарованный бесполезным визитом, вдруг, Демидову повстречался один из соседей Гальпериных:
– Здравствуйте, вы кого-то ищете? – приветливо к сыщику обратился пожилой человек.
– Вы правы, – не подскажите, часто ли Гальперины бывают в здешних краях, ну или Каплеры?
– Иногда бывают, причем устраивают гуляния до поздней ночи, а то и до утра. Но это все по выходным дням.
– Благодарю Вас, – вежливо сказал Демидов.
– Да не за что, – ответил старик.
Сыщик сел в трамвай и отправился до Думской. Там словил пролетку и поехал в контору Шехтеля.
– Чем могу служить-с? – обратился Шехтель к Демидову.
– Аркадий Львович, у меня к вам весьма серьезный разговор.
– Слушаю-с, весь во внимании.
– Вам хорошо известен клуб джентльменов, верно?
– Не понимаю, Александр Дмитриевич.
– Можете мне показать один из составленных вами документа, конечно-с, вот держите, – Шехтель любезно подал документ сыщику.
– А вот лист бумаги, – уверенным голосом сказал Демидов, ̶ почерк на нем идентичен тому, который на составленном вами документе, – не стоит, более, отрицать очевидное.
– Никто не должен об этом знать! Иначе это может стоить мне жизни, понимаете?
– Как Морозову, – леденящим голосом спросил Демидов.
– Не знаю, насколько мне известно, то он умер своей смертью.
– А кому отошло его имущество? Не вашей ли конторе? Разве не у вас он брал взаймы?
– Мы давали кредиты, потому что он был состоятельным и уважаемым человеком.
– Но вы же знали, что он банкрот?
– Когда мы об этом узнали, то более кредитов не выдавали.
– Забавно, верно. Ведь он один из участников клуба джентльменов. А затем ̶ его супруга обращаться к вам за кредитом, ну а вы ее отправляете к Вильгельму фон Нойеру, который удовлетворяет ее просьбу о получение денежной суммы, а затем она исчезает. Не кажется ли вам это странным?
– История действительно странная…
– Вы только дайте мне ответ: она жива или ее уже постигла участь супруга?
– Что за вздор!.. Я понятия не имею, куда она исчезла и что с ней.
– У меня к вам есть предложение: если вы не хотите отправиться в Сибирь, Аркадий Львович, то помогите мне разыграть некий маскарад. Я хочу поучаствовать в тайном собрании вашего клуба – если вы мне поможете, то это вам зачтется.
– Это невозможно сделать, вас же сразу распознают, – взволновано ответил Шехтель.
– Мы продумаем все до мелочей, Аркадий Львович, это же в наших с вами интересах. Как нужно быть одетым, что говорить, как себя вести и т.д.
– Хорошо, Александр Дмитриевич, но хочу предупредить вас, если что-то пойдет не так или вас заподозрят, – это может стоить вам жизни.
– Хочу заметить, что если со мной что-то случится, – сказал Демидов, – то это коснется и вас, – постарайтесь как следует.
– У вас больше всего сходства с графом Домогаровым: рост, телосложение и т.д. Вы бы могли себя выдать за графа… Он с любовницей, насколько мне известно, в Тоскане. Нужно придумать легенду, что вы с ней разругались и скоропостижно вернулись в Россию. И еще, вот перстень, который обязан носить каждый участник клуба, возьмите его.
– Благодарю, – ответил сыщик.
– Никто не должен знать, – шепотом сказал Шехтель, – что мы с вами виделись, после нашей последней встречи в поместье барона…
Около 10 часов вечера, карета в которой ехал Демидов, остановилась возле роскошной усадьбы с французским садом. Сыщик был одет в черный фрак, белую накрахмаленную рубашку с золотыми запонками, инкрустированными рубинами, шелковый бардовый шарф с узорами, лицо скрывала венецианская маска. Походка Александра Дмитриевича была уверенной и непринуждённой, что должно было соответствовать лжеграфу Домогарову. На безымянном пальце была одета печатка, которая была пропуском в тайное общество избранных. У двери горело несколько фонарей, окна были темнее глухой безлюдной ночи – складывалось впечатление, что все давно уже спят. Подойдя к двери, граф Домогаров, а именно так я сейчас буду называть нашего частного сыщика, постучал несколько раз в дверь.
Дверь приоткрылась. Граф, осторожными шагами, зашел внутрь усадьбы. Там все горело и сверкало, играла прекрасная музыка, складывалось впечатление, что все готово к какому-то светскому рауту. Окна были прочно закрыты черной плотной тканью. В центре зала стоял стол из красного дерева, а около него 6 роскошных стульев. За столом сидело четверо мужчин в элегантных костюмах, на лицах были маски. Эти маски были загадочными и одновременно пугающими. На столе в канделябрах горели свечи. Граф Домогаров пытался определить возраст по рукам и голосу, потому что у нескольких человек на голове были парики, а у других – средней длины темные волосы, с легкой проседью, что могло означать, что данные господа уже не молоды, но и не совсем стары. Руки их соответствовали приблизительным расчетам Домогарова. На одном человеке, в парике, руки были высушенными, тонкими, длинными, с заостренными к концу пальцами ̶ на них хорошо проступали набухшие вены. Пигментация кожи с желтоватыми сегментами, как бывает у пожилых людей, свидетельствовала о том, что человек весьма преклонного возраста. Руки второго человека, на котором был одет парик, были пухлыми, с кожей, как первый снег. В парике он был похож на придворного Людовика XVI, потому что в нем он выглядел как разжиревший белоснежный пудель. Перстень на безымянном пальце, казалось, сильно сдавливает палец руки. Возраст этого тучного человека, по всей видимости, не более пятидесяти лет, своими пухлыми пальцами он держал толстую сигару: сладостно затягивался, а затем, как паровоз, выпускал дым. Стряхивал пепел в большую серебряную пепельницу. Подробности того, что эта пепельница была в виде большой раковины на четырех ножках с русалкой, не уверен, что уж сильно интересны моему читателю, тем не менее, я решил описывать все мелочи и детали… Другой рукой, этот полный человек, потягивал, небольшими глоточками, из бокала коньяк. Немного скрипучим, даже, можно сказать, писклявым голосом он обратился к графу Домогарову:
– Добро пожаловать в нашу уютную компанию.
Естественно, что граф ему ответил и поздоровался с остальными членами клуба. Домогаров кашлял и делал вид, что простужен, чтобы его голос не вызывал лишних подозрений. Графу предложили красного вина из Франции. Он радушно принял это предложение…. Голос человека, со старческими пятнами на коже рук, был хрипловатым, но, при этом, довольно басистым и уверенным. Парик смотрелся на нем более гармонично, но весьма непривычно для нашей современности. Жаль, что за маской нельзя разглядеть выражение лица, глаз, породу. Но графу и этого хватило, чтобы выдвинуть предположение, что этот пожилой мужчина весьма благородного происхождения. Знаете, как часто бывает, стоит человеку только заговорить, сделать пару жестов, пройтись, затронуть, поверхностно, совсем вскользь, какие-то вопросы: искусства, социальные или еще какие-то вопроси… и сразу становится ясно – кто перед вами.
Вино, коньяк, кокаин, какой-то странный таинственный карнавал, карты. Складывалось впечатление, что это какое-то развлечение для взрослых детей, которые любят переодеваться, представлять себя мушкетерами, рыцарями, графами и т.д.
Терпкое, рубиновое, с нотками фруктов и лесных ягод, вино… Домогаров выпил бокал. Один из джентльменов предложил сигару. Это были крепкие сигары с прекрасным ароматом. Кто курил наши или египетские папиросы, то прекрасно знает, что их запах никак не сопоставим с запахом дорогих сигар. Жаль, что словами нельзя передать в точности вкус и аромат, нельзя описать то, как музыка влияет на нашу психику, на те образы, которые возникают у нас при звуке мелодий; то, как пробегают мурашки по коже от голоса исполнителя, когда вы слушаете его вживую, особенно, если он находиться в нескольких шагах от вас.
– Скажите, – обратился к графу тучный джентльмен в парике, – как там ваша юная прелестная особа, о которой вы нам в прошлый раз рассказывали… Осталась в Тоскане?
Лжеграф старался меньше говорить, отвечать сухо и коротко и делать вид, что у него серьезная простуда.
–Кокетка, увы, она и есть кокетка, – как бы с сожалением, вздыхая, отвечал на вопрос граф.
Этот ответ вызвал небольшой смех у мужчин за столом. Эта радость, которая возникает, порою, у человека, когда он слышит об каком-то деле, которое прогорело у товарища: радость, смешанная с подбадриванием… и в душе радость. Это человеческая зависть, которая берет свое начало, наверное, с древних времен. Зависть и сочувствие – две вещи, которые идут бок о бок.
Граф налил еще вина, чтобы избавить себя от скуки данного раута и маскарада, потому что все казалось нелепым ребячеством. Время шло, а ничего не происходило. Велись разные светские беседы о финансах, любовницах, женах, социализме и о различных сплетнях, но граф старался не встревать в диалог или дискуссию, чтобы не выдать себя. Уже было за полночь. Домогарова начало клонить в сон, лица сидящих людей расплывались перед глазами. Граф понял, что совершил, по всей видимости, ошибку, но уже было поздно. Из всех сил он пытался держаться бодро и не показывать виду, что вот-вот впадет в сон. В зал зашла прекрасная женщина в лазурном платье. На ней было небольшая венецианская маска. Она стала что-то говорить с явным французским акцентом. Дама обратилась к графу, но тот не мог вымолвить ни слова: его язык заплетался, как у самого-самого последнего пьяницы. Глаза закрылись…
Граф почувствовал скованность в теле. Голова трещала от боли. Руки связаны за спиной, затекли, ноги были привязаны к ножкам стула. В помещении, где он находился в столь удручающем виде, было темно и пахло сыростью. Похоже на погреб или подвал. Постепенно он стал припоминать, что последнее, что предшествовало заточению в этой темной дыре ̶ был выпитый бокал вина, женщина в лазурном платье и размытые странные лица людей в масках, которые сидели напротив.
Граф услышал, как отворилась дверь. Яркий свет, как луч палящего солнца, сверху, осветил помещение подвала и лестницу. Человек с фонарем опустился вниз и поднес фонарь к лицу узника, наверное, подумал сыщик, чтобы убедится, что пришел ли я в себя. Зажег еще один фонарь на стене, а свой – повесил с другой стороны. Теперь лжеграф мог отлично разглядеть все помещение и человека, который спустился к нему. Это действительно был подвал: на деревянных стеллажах лежали различные инструменты, на полу валялись какие-то тряпки. Тучный человек в маске, но теперь уже без парика, взял табуретку, чтобы сесть напротив лжеграфа. Идея с графом Демидовым полностью провалилась, но стоило придумать что-то новое…
– Ваше настоящие имя?
–Разве вы не знаете моего имени? – ответил граф.
– Знаю, что вы выдали себя не за того, кем являетесь на самом деле, что было очень нелепо с вашей стороны. Каким чудесным образом у вас на безымянном пальце оказалась печатка нашего общества – у меня два вопроса: ваше имя и откуда печатка?
Значит не Шехтель меня выдал, думал сыщик, они не знают моего настоящего имени, не знают откуда печатка, но при этом всем… ах, плохо я сыграл свою роль. И в вино что-то подмешали… Демидов на ходу придумал легенду, что работает на одно издательство. Раскрывает различные запутанные истории: наподобие изнанки сеансов спиритизма, различных любовных историй светских особ и тайных сообществ. Сыщик представился Петром Аркадьевичем Демушкиным.
– А откуда печатка, – с раздражением и нескрываемой злостью спросил тучный человек.
– Видимо один из ювелиров, к которому обращался один из членов вашего сообщества, уж не знаю по какому вопросу: чтобы уменьшить или увеличить диаметр печатки, проговорился товарищу по ремеслу. Что как-то принесли странный перстень, ну вернее, со странной гравировкой и символикой, которую он раньше нигде не встречал. Его товарищ, разузнав подробности, сообщил, что ему приходилось уже встречаться с такими печатками. Эти слухи дошли до одного из наших сотрудников: разоблачителей мифов, ереси и прочего. Таким образом была изготовлена аналогичная печатка.
Было видно, что человек, который производил у сыщика допрос, как бы это смешно не звучало, был сильно недоволен, раздражен, тяжело дышал и постоянно вздыхал.
– Это невозможно! – яростным фальцетом закричал он, – откуда известно, что эта печатка принадлежит тому или иному сообществу, откуда известно местное время встречи? Вздор и ложь!
Демидов понимал, что его легенда имеет слишком много изъянов; что в нее вряд ли всерьез поверят, но ярость и раздражение, непонимание того, как сыщик узнал про их клуб, может сыграть ему на руку – нужно было использовать увертку.
– В вашем клубе есть человек, который раскрыл вас. Более того, скажу по секрету, – как бы шепотом сказал сыщик, – что это сотрудник царской охранки.
– Вздор! – яростно закричал толстый, набухший от собственной злобы человек.
– Это не вздор! Вы же, наоборот, должны мне спасибо сказать, что я открыл вам все карты. Известно о съездах большевиков в Пущей Водице, а также о тайном сообществе…о крамольных дискуссиях и политических воззрениях участников клуба. Я лишь выполнял задание редакции, но увы, я полностью провалился. Но в любом случае, я не услышал и не увидел ничего такого, чем можно было бы заинтересовать даже неискушенную публику. Все похоже на какой-то странный маскарад, игру и развлечение – если отбросить тот факт, что мне что-то подсыпали в вино, связали и бросили в подвал, сейчас допрашивают, то вам нечего предъявить противозаконного. Если мне развяжут руки и ноги и выпустят из этого мрачного и серого места на свежий воздух, то я абсолютно не стану упоминать об этом инциденте. Это останется, лишь, между нами, а редактор напишет, что ваш клуб – это лишь способ разнообразить досуг и приятно провести время за игрой в карты и бильярд.
Тучный человек поднял фонарь, поднялся по лестнице и захлопнул за собой дверь в подвал. Сыщик, естественно, догадывался, что сейчас на верху станут обсуждать то, что с ним дальше делать: отпустить или пристрелить и закопать где-нибудь – нужно подготовиться к худшему сценарию, размышлял про себя частный детектив.
Хорошо, что один из фонарей остался висеть на стене и освещал помещение. Демидов начал раскачиваться на стуле, чтобы упасть на бок, затем, лежа на полу, стал двигать ногами… На пол из обуви выпала бритва. Он аккуратно передвигался, вместе со стулом, по полу. Кончиками пальцев захватил бритву. Перерезав веревку на руках – почувствовал сильное облегчение: очень приятно выпрямить затекшие руки. Дальше, перерезав веревку на ногах, встал и выпрямился, распрямил плечи и спину, прогнул ее руками и почувствовал хруст в позвоночнике. Далее… снова сел на стул и сделал бутафорские узлы на руках, а бритву спрятал в рукаве. Руки завел за спину, предварительно, обмотав их веревкой.
Поднявшись наверх. Тяжело дыша и вытирая платком капли пота с висков и щек, тучный человек рассказал присутствующим о сути допроса лжеграфа. Мадам Доллан, стряхивая пепел с папироски, вставленной в мундштук, обратилась к господам: «Судя по тому, что рассказал этот таинственный незнакомец, то о встречах знает гораздо большее количество людей, чем вы можете предполагать, а следовательно, если вы его убьете – это вызовет очень большое подозрение.»
̶ А если мы его отпустим, ̶ сказал один из джентльменов, то он расскажет всем о том, что его связали, допрашивали…Узнает хозяина усадьбы, что приведет к огромному репутационному урону нашего сообщества. Да и где не факт, что этот господин не является сотрудником полиции и не донесет на нас?
Пожилой джентльмен, немного покашляв, сказал: «Как мне известно, то мадам Доллан вела личный дневник и красочно описывала происходящее на встречах нашего клуба, а когда, что уж тут скрывать, Шехтель пытался найти его в указанном мадам месте, то ничего не обнаружил – у нас две проблемы, господа?»
– Пожалуй три проблемы, – сказал худощавый черноволосый мужчина, – потому что Шехтель не выходил на связь уже несколько дней и нам абсолютно неизвестно где он сейчас находиться, а также – четвертая проблема – это то, кто является сотрудником полиции, охранки, как угодно назовите. Если он сегодня среди нас, так как человек в подвале явно отпадает…
Пожилой джентльмен заметил: «Значит, по-вашему – это могу быть я или барон, которого шантажировала эта несчастная кокетка? – сердито показал пальцем на мадам Доллан.»
– Это вообще может быть ложь: дневник, история этой канальи в подвале, – добавил полный мужчина…
– Разве не Шехтель сообщил, что граф возвращается и будет рад поучаствовать в нашей компании, – сказала Доллан, – Разве не Шехтель пропал? Может он и есть тот, о ком говорит незваный гость. Про дневник тоже ложь: он был в указанном мной месте. Он вас всех водил за нос, а вы решили, что я все выдумала.
В зале стало тихо. Кто-то беспокойно курил, кто-то, устав от всего происходящего, просто ждал, что вот-вот все разрешиться само собой, потому что не хотел брать на себя ответственность за то, что с этим всем делать.
– Нам нужно, для начала, выяснить две вещи, – сказал самый старый из джентльменов, – говорит ли правду тот, что связан в подвале, а также выяснить куда исчез Шехтель?..
Дверь в подвал снова приоткрылась. На пол был брошен нож, но при этом ничего не было сказано. Александр Дмитриевич понял, что джентльмены, посоветовавшись, решили дать ему возможность самом, с помощью ножа, выбраться из этого мрачного места. А значило это то, что они стали действительно сомневаться в том, кто же сыщик есть на самом деле и правдива ли его история про предателя в их стане. Демидов, не теряя времени, быстро поднялся по лестнице и увидел, что тучный человек гасит свет и выходит на улицу вместе с мадам Доллан.
Две кареты уже уехали, оставался лишь один экипаж для Доллан с толстяком. Так как все двери были заперты, то сыщик, оторвав ткань – открыл окно и перелез на улицу. Пока экипаж еще не успел отправиться сыщик быстро помчался к нему. Доллан уже сидела внутри, а толстяк как раз залазил в карету. Услышав шум за спиной – толстяк неповоротливо повернулся. Он явно был перепуган и удивлен от того, что узник подвала так быстро справился с веревками, которыми он был связан, перелез через окно и находиться в 10 шагах от него. Он пытался быстро вскочить в карету, но из-за своей слоновой неповоротливости он поскользнулся и упал на землю. Через мгновение сыщик схватил толстяка за шею и хорошенько придавил! Кучеру приказал стоять на месте.
– Ну что же, господин хороший, теперь пришло уже мое время допрашивать. Выходите мадам, – Демидов обратился к Доллан, – пойдемте обратно.
Толстяк послушно шел к усадьбе: его погонял Демидов, а мадам Доллан шла рядом возле сыщика.
– Открывай! Чего медлишь, – сыщик гаркнул на толстяка.
Теперь за столом сидел ужасно напуганный, вспотевший, тучный джентльмен, мадам Доллан, а напротив них Александр Дмитриевич.
– Ну что же, теперь пришло время для моих вопросов.
– Я могу попросить вас, – мадам Доллан обратилась к сыщику, – чтобы мы поговорили наедине?
Немного задумавшись – сыщик ответил: – Хорошо, это возможно.
– Тогда отпустите этого несчастного.
– Можете идти, – Демидов сказал толстяку.
Уставший и недовольный толстяк, откланявшись, быстро покинул усадьбу.
– Предполагаю, – сказала Доллан, – вы здесь, сударь, чтобы разыскать меня, верно?
– Допустим, – сухо ответил сыщик.
– Скорее всего вас нанял мой отец…И как вы поняли, судя по выпуклой округлости моего живота, что я в весьма интересном положении…
– Скажите, мадам, что все-таки произошло в третьей комнате?
– Я вам расскажу, месье, только верните, пожалуйста, мне мой дневник.
– Вашего дневника со мной у меня нет. Но обещаю вам его вернуть. Слово офицера!
– У меня будет к вам еще одна просьба, – смотря прямо в глаза сыщику сказала Доллан, – я думала отправить письмо отцу, но все никак не решалась, но сейчас понимаю, что надо было это сделать раньше…Но по крайней мере нужно сделать это сейчас. Передайте его моему отцу. Вы выполнили свою работу очень хорошо. Теперь я хочу, чтобы вы помогли мне и моей семье…
Забудьте обо всем, что вы видели сегодня, о том, что вы читали в дневнике, кого видели, забудьте про меня и мою беременность. Если вы передадите это письмо и выполните мою просьбу – я буду вам очень признательна.
Доллан положила на стол письмо.
– Хорошо, – сказал Демидов.
– Merci, monsieur.
Я встретился с Алей и Глебом возле входа на Байковое, у центральных ворот, где-то около 20:00. Марина и ее друзья – должны были подойти чуть позже на оговоренное место. Было прохладно, я по самое горло застегнул свою коричневую кожаную куртку. Аля была одета в готическом винтажном стиле: кожаное пальто, накинутое на черное платье, черные чулки, темно-вишневые высокие ботинки grinders, кожаный чокер с серебряным Бафометом, элегантная шляпка, накрашенные черной помадой французские губы, готические стрелки на веках, большие серебряные серьги. Ее магнетические черные глаза притягивали к ней мое внимание ̶ я смотрел в них, как в черное море, которое, слегка, освещенное лунными бликами в глухую ночь, таит в себе неизведанную тайну мироздания нашей Вселенной. Глеб распустил свои волосы. На нем было пальто и джинсы, черные высокие ботинки.
Мы пошли к готическим склепам. Как же прекрасна эта эстетика, почему же вокруг нет такой красоты, как на старых могилах и склепах? Обветшалые, заброшенные, разбитые – они выглядят немного красивее и гармоничнее современных безвкусных памятников. Это свойственная черта Киева: красота руин в море безвкусия и пошлости. Закурив, Глеб достал из рюкзака бутылку красного вина и передал ее мне, чтобы я открыл. Вскоре ̶ подошла Марина с подругой и ее парнем. Все они выглядели подобающе тому мероприятию, которое должно было состоятся.
Марина курила самокрутку с каннабисом, пила с горла вино и рассказывала о поэзии, декадансе и смерти. Аля делала все то же самое, но вместо декаданса, поэзии и смерти, она говорила о том, что ЛСД – это полная х..ня. На небе горела Луна. Огромный небесный фонарь освещал покосившиеся мраморные кресты, надгробия, миллионы небесных светлячков усеяли темно-синее море. Запах ночной свежести, прохлады, наполнял мое сердце пустотой и умиротворением. Глеб зажег заранее подготовленные свечи. Это была волшебная готическая атмосфера: вино согревало, раскрепощало, создавалось ощущение волшебства. Разве такое возможно в 21 веке в наших реалиях?.. Ну, оказывается, возможно.
Глеб стал читать стих. Это был средненький белый стих. Но тогда он мне показался прекрасным, потому что я впервые прикоснулся к чему-то подобному. Прикоснулся к чему-то волшебному. Кто в своей жизни слушал авторские стихи на кладбище у склепа, под луной, при свечах? Думаю, что почти никто. Марина прочла стих А. Блока. Это был один из ее любимых поэтов: я узнал об этом, когда мы стали обсуждать любимых авторов. Вот Але, например, больше всего нравился Бодлер и Брюсов. Мне же – Маяковский, Бодлер, Омар Хаям… Да и Борис Рыжий, много кто мне нравится… всех и не перечислить: вообще трудно выделить кого-то одного. Ведь все еще зависит от настроения: сегодня оно может быть есеневское, а завтра – Бродского или Рыжего и т.д. Аля встала в круг из горящих свечей и стала рассказывать свой стих:
Мне предложили прочитать что-то из своего. Я сперва не хотел, но атмосфера, которая витала в воздухе, вынудила меня выйти в круг, и я стал читать стих:
Далее в круг вышел Глеб. В одной руке у него бутылка вина, а в другой он держал свечу. Допив с горла вино ̶ бросил бутылку в сторону, а свечей подсвечивал свой блокнот со стихами. Стал читать:
Закончив поэтический вечер и изрядно напившись, мы вышли на Байковую улицу. Метро уже не ходило – Аля с Глебом вызвали такси. Глеб с Мариной поехали к себе, а Аля предложила мне поехать вместе с ней. Я согласился. Приехала серебристого цвета шкода актавиа. Мы с Алей сели на заднее сидение. В салоне играл дип хаус, машина быстро ехала по ночным и удивительно пустым улицам. Аля спросила: «Хочешь еще зайти ко мне выпить вина?». Я был удивлен ее предложением, потому что девушки практически никогда не приглашали меня к себе домой, тем более ночью. Я согласился. Машина подъехала к подъезду. Я расплатился и поблагодарил водителя. Мы поднялись на второй этаж. Аля немножко возилась с ключами, но через какое-то время мы попали в ее квартиру. Я нервничал, а Аля улыбалась.
– Откроешь вино? – спросила Аля, – вот штопор.
– Да, конечно.
Это было терпкое, рубиновое мерло. Мы слегка чокнулись бокалами и выпили за прекрасную жизнь.
– Слушай, – по-деловому сказала Аля, – я хочу принять душ, это не займет более 10-15 минут, а ты, пока что, если хочешь, выбери на свой вкус виниловую пластинку. Умеешь пользоваться проигрывателем?
– Да, умею, у меня у самого дома есть проигрыватель: еще советский – ВЕГА.
– Отлично, ̶ радостно произнесла Аля, ̶ тогда у тебя с этим не должно быть никаких проблем. Ну все, я в душ!..
– Давай.
У меня в голове крутилась одна мысль: какой в этом всем подвох? А может это я себе все придумываю, может это сон?.. Перебирая пальцами пластинки – я остановился на группе «Пикник». Аккуратно достал ее из конверта и положил на диск проигрывателя, включил усилитель и опустил головку с иглой. Характерный виниловый звук заполнил комнату, а не на кого непохожий голос Шклярского ̶ окутывал готическими нотками эту волшебную ночь.
Я рассматривал книги, которые лежали на полке мебели: мне было интересно, что она любит читать. Мое внимание привлекли старые книги: обшарпанные, с пожелтевшими страницами сборники стихов первой половины 20 века. Среди них я увидел дневник с очень облезлой обложкой: очень старый дневник, по всей видимости, дореволюционный. Написанный красивым почерком, чернилами, на французском языке, с некоторыми вставками на русском. Меня очень заинтересовал данный дневник.
Шум душа в ванной стих ̶ Аля через пять минут вышла из душа. На ней был белый халат, влажные волосы закутаны в полотенце, как в тюрбан. Она шла босиком.
– А ты знаешь французский?
– Конечно, я же учусь на французской филологии, ̶ как бы с удивлением ̶ ответила Аля.
– У тебя, смотрю, есть старинный дневник какой-то француженки. Расскажешь о нем?
– Мне его подарил Глеб на день рождение. Это дневник мадам Доллан: француженки, которая приехала в Россию, когда у нас был царь Николай II.
̶ И о чем она там пишет?
– Описывает свои любовные приключения… О том, что с ней происходило, когда она связалась с тайным клубом «Дионис».
– Не знал, что в Киеве когда-то был такой клуб.
– Да никто не знал. Да и я бы не узнала, если бы не дневник. Выпьем вина?
– Давай выпьем, конечно.
– А ты не прочитаешь что-то из ее дневника про данное сообщество?
– Держи бутылку и штопор… Да, могу прочитать. Садись на диван.
Я штопором откупорил бутылку красного чилийского вина и разлил по бокалам. Аля стала читать дневник: «Пришло время третьей комнаты. Я с осторожностью открыла черную дверь. К моему удивлению – там стоял только стол и два стула. За столом сидел барон, на столе в подсвечнике горели свечи. Барон любезно предложил мне присесть за стол. Предложил шампанского, но я отказалась.
– Мадам Доллан, – хрипловатым голосом начал барон, – я решил предварительно с вам обсудить, что вас сегодня ждет, так как посчитал, что так будет лучше для вас, хотя, как вы понимаете, мог бы этого и не делать согласно нашего с вами договору. Вы станете женщиной, которая родит дитя новой эры. Это будет общий для нас всех ребенок: ребенок революции, который кровными узами сплотит наше сообщество, понимаете о чем я?
– Не совсем понимаю, барон.
Так я ответила барону, хотя, если быть честной перед самой собой, то я все прекрасно понимала, что он имеет в виду».
– Давай приоткроем балкон, покурим, – предложила Аля, – а потом дочитаем.
– Давай.
Балкон выходил во внутренний двор: на старую детскую площадку, фруктовые деревья и липу, а напротив стоял пятиэтажный дом. Балкон был незастекленным. Аля легла на ковер, а под голову подложила подушку с дивана. Я же просто сидел на ковре и смотрел во двор. Я переместил свой взор на ее испачканные ступни, которые лежали неподалеку от моих колен. На накрашенные темно-красным лаком ногти. Ее ступни были небольшие: слегка припухшие. Пальцы не худые и не толстые. Я смотрел на темноту, которая начиналась, под халатом, с линии колен. Аля привстала. Слегка оголилась левая грудь, но она быстро поправила халат и улыбнулась.
– Ну что же, – сказала Аля, – вернемся к нашему дневнику: «…Все произошло в Пуще Водице. Было 9 мужчин. Кто из них отец моего ребенка – я не знаю, но думаю, что это не столь важно, в связи с обстоятельствами зачатия. После того как я забеременела, согласно нашему договору, я должна была скрываться в одной из дач в Пуще до того момента, пока не родится ребенок. У меня были слуги, регулярно приезжал доктор, который осматривал меня и следил за моим здоровьем. Иногда, чтобы развеять мою скуку и тоску, меня отвозили на тайные празднества, которые устраивали джентльмены.
Я боялась, что после рождения ребенка, вместо денег и свободы, меня принесут в жертву – я стала размышлять о том, как обезопасить себя от столь печальной участи. Я отправила послание своему папеньке. В этом мне помог Шехтель, который был тайно очень влюблен в меня. Я обещала ему, что как только все закончится, то я с ним уеду во Францию».
Письмо Элизабет Доллан
Мой дорогой папенька, хочу вам сообщить, что со мной все в порядке. Я нахожусь все там же… Доктор говорит, что мне придётся оставаться в изоляции еще около 3-4 месяцев. Наша задумка с частным сыщиком оказалась весьма удачной: г-н N не подозревает о том, что он лишь актер в этой игре. Он прекрасно выполнил свою работу ̶ теперь вы можете требовать от барона гораздо большую сумму за наше молчание: они согласятся на любые условия после такого казуса. После рождения ребенка – я отправлюсь на Родину. Надеюсь, что мы с вами там и свидимся.
Э. –. Д.
Аля стала зевать.
– Я уже засыпаю, может спать будем?
– Ну давай спать, хотя я еще не очень хочу.
Аля сняла с головы полотенце, немного протерла им влажные волосы и сняла халат. Под ним ничего не было. Абсолютно ничего. То, что я чувствовал в данный момент… Мое сердце… Трудно подобрать слова, чтобы описать мои чувства. Ее обнаженные грушеобразные груди, нежную белую кожу, упругие крупные бедра, темные вьющиеся волосы на лобке. Она легла на кровать и укрылась одеялом. Предложила мне тоже ложится спать… Рядом.
Утром, через арку, я вышел со двора, оглянулся, чтобы посмотреть на окна Алиной квартиры, закурил, вдохнул дым и холодный воздух. Идя по улице, заставленной машинами на тротуаре, я злился от того, почему в городе такой бардак? Как часто бывает по утрам, когда ты не выспался, не позавтракал, меня подташнивало – я решил зайти выпить кофе и съесть круассан или булочку. Сел за столик возле окна, сделал заказ, задумался о всем, что происходило этой ночью. Мысли о Але не выходили из головы… Официантка принесла мне кофе cо сливками и пару круассанов с фруктовой начинкой. Когда я съел круассаны и почти допил кофе – ко мне подошел официант, чтобы передать конверт.
Я стоял перед зеркалом. Смотрел как на мне сидит фрак и бабочка, примерял маску. На улице меня дожидалась карета – я закрыл квартиру и быстро спустился по лестнице вниз. Сел в экипаж. Закурил. Внешность кучера была очень странной: я бы сказал, что какой-то уродливой. Карета мчалась по пустынным ночным улицам города. Это были незнакомые для меня улицы… вдоль алей деревьев, сквозь лес, сквозь ночную тьму… в лоно тьмы.
Карета остановилась возле усадьбы. Я очутился в освещенной зале, заполненной кавалерами и дамами в торжественных нарядах. Они кружились в танце, смеялись, играла музыка. На лицах были разнообразные маски. Я наблюдал за происходящим… Такое ощущение, что меня никто не замечал, что я невидимый. Какой-то господин залез на стол. На нем была шутовская маска, а на груди пурпурная гвоздика. Он вскочил на стол, как на трибуну, и надрывистым картавым голосом стал декламировать стих:
Открылись двери в зал. Вошла красивая обнаженная женщина с младенцем на руках: он прижимался к ее груди, а с его глаз лились слезы. В зале все веселились и смеялись. Когда она подошла ближе, то я увидел, что ее тело и руки окровавлены, тонкая струйка крови стекает по ее левой ноге. Даже в маске я узнал в этой женщине Алю. Я стал кричать: «Аля! Аля!.. Аля!». С сильным ужасом я проснулся от телефонного звонка. Это был Глеб. Я с ним встретился в баре…
Глеб оставил на столе мой нож. Меня это поразило ̶ я не мог с ним попрощаться, чтобы не спросить, откуда у него мой нож:
– Постой, скажи, где ты его нашел!?
– Но разве ты забыл?.. Я у тебя его брал, чтобы открыть вино, – ответил он.
– Это когда было?
– Ты что шутишь? Разве ты не помнишь?..
– Я совсем запутался. Неужели я сошел с ума?.. Почему я не помню того, о чем он мне говорит?
Я в ужасном настроении вернулся домой. Сильно болела голова – я выпил таблетку анальгина. Сел за свой письменный стол. На книжной полке ̶ нашел свой дневник. В него я записывал то, когда я обращался к врачам и что они мне назначили. В нем лежал конверт: тот, который оставил официант. Я его открыл… там был чек за круассаны и кофе, а с обратной стороны цифры: 28.11, 00:00 и четверостишье:
Все написано моей рукой. Что-же получается, что я сам себе отправил это послание?.. Стал листать свои последние записи… Осенью поставили шизотипическое расстройство, с галлюцинациями и деперсонализацией попал в стационар. Пробыл там несколько недель. Назначили Паксил, Гидазепам и Хлорпротиксен. В ноябре стало гораздо хуже – из-за побочных реакций не принимал хлорпротиксен. Нарушился сон. Постоянные гнетущие мысли преследуют меня.
Стал искать в списках контактов Глеба, чтобы позвонить ему и прояснить ситуацию, но там не оказалось ни одного человека с таким именем – я стал просматривать входящие и исходящие вызовы, но за сегодня и вчера мне звонили только родители. Два дня назад ̶ я звонил своему психиатру. Кто в таком случае Глеб?
Этот вопрос меня мучает и не дает покоя: если это все галлюцинация, то с кем я тогда сегодня виделся в баре? Если же я виделся с Глебом, то почему в моем телефоне нет вызовов? Существуют ли Марина, Аля и Глеб?.. Видел ли я их в реальности? В ВК я не нашел их у себя в друзьях. Никаких сообщений и переписок. В телефонных контактах их тоже не было.
Я действительно болен. Тяжело болен. Мне стало очень больно на душе. Степень тревоги и страха постепенно нарастали. Все начало казаться каким-то нереальным, а мое тело чужим. Стало очень тяжело дышать: как будто не хватает воздуха… Голову сдавливает огромные металлические тиски: они с обеих сторон давят на череп. Слышу, что кто-то звонит по телефону, но я не в силах сейчас разговаривать: мне нечем дышать, мое сердце колотится, у меня жар. Я открыл окно – холодный воздух дунул мне в лицо. Звонок не прекращался – я подошел к телефону, чтобы ответить. Номер был неизвестным.
– Привет, – ты чего так долго не отвечаешь?.. Я думал может с тобой уже что-то случилось.
Я узнал голос Глеба.
– Слушай, ты давно приехал домой? – я задал ему этот вопрос, чтобы удостовериться, встречался ли я с ним сегодня на самом деле.
– Я же в больнице, ты чего? – ответил он.
– Мы же сегодня с тобой пили пиво! Какая больница? А Марину и Алю ты знаешь?
– Марину знаю, а кто такая Аля? – удивленно ответил Глеб, ̶ понятия не имею.
– Аля – сестра Марины! Как же ты ее не знаешь?!
– Слушай, я не знаю про какую Марину ты говоришь, но я не слышал, чтобы у нее была сестра.
Я сделал отбой. Сердце колотилось. Я совсем ничего не понимал: этот разговор меня запутал еще больше. Страх и ужас охватили меня. Я забыл, где я, кто я?..
На следующий день я оказался в стационаре: была попытка суицида. Глеб мне больше никогда не звонил, а Аля осталась лишь в моих воспоминаниях, фантазиях. Про Марину и вовсе забыл.
Доктор Смулевич размышлял… вошь ли он или право имеет? О бессмысленности потраченных лет на загнивающую и никому не нужную науку в этой стране. Он думал над тем, что можно ли внушить какому-либо индивидууму, например, что у того бред, паранойя или галлюцинации. Проверить это эмпирическим путем: подобрать нужное количество испытуемых и создать такие условия, чтобы воздействовать на психику человека, изменить его сознание до такой степени, что у того возникнут ложные психопатические симптомы.
Задумка, с точки зрения гуманности и этики, просто отвратительная, но, как мы знаем из истории психиатрии и науки в целом, что каких только ужасающих экспериментов только не проводилось в истории человечества. Успех в манипуляции сознанием, с помощью искусственно созданной психотической симптоматики у одного или нескольких психически здоровых индивидуумов, можно успешно экстраполировать на более широкие социальные группы, этносы, а затем проводить подобные опыты на уровне народов и наций. Ну как реализовать эти далеко идущие планы? Смулевич рассчитывал на помощь своего сына, который был аспирантом. Глеб был хорошим учеником своего отца: амбициозный, эрудированный мизантроп.
Допустим, размышлял психиатр, некий пациент N, который попадает на прием в мой кабинет, будет потенциальным кандидатом для психиатрических опытов. Естественно, что его личные характеристики, анамнез, симптоматика, должны соответствовать нужным параметрам. После этого ставиться условный диагноз и в дело вступает Смулевич Глеб Александрович. Его задача ̶ наладить контакт с подопытным N, втереться к нему в доверие. Для этого у Глеба Александровича будет заранее придуманная история. Можно использовать разные техники гипноза, чтобы снизить критичность обработки поступающей из вне информации.
Гипноз ̶ это не совсем то, что представляет себе среднестатистический обыватель, который не посвящен в тонкости этого древнего метода внушения: если бы большинство людей было ознакомлено с основными принципами возникновения трансовых состояний, гипнотического воздействия, то они бы очень сильно огорчились узнав о том, что их жизнь, поведение, эмоции, когниции, потребности и желания ̶ ничто иное, как набор установок и внушений, которые им внушили с раннего детства.
Психические отклонения, болезни ̶ это результат конфликта. Об этом писал еще Зигмунд Фрейд. Ну а что, если искусственно создать интрапсихический конфликт и вызывать деструктивную реакцию с психотическими симптомами, но для этого требуется много времени и соответствующая среда, а также глобальные установки, которые будут способствовать конфликту. Как нам, в таком случае, достичь локального воздействия на нужного индивидуума не прибегая к вышеперечисленным факторам?
Если интроэкцировать галлюцинаторно-бредовый синдром в сознание человека с помощью регрессивного гипноза: вернутся по временному вектору в состояние, которое подопытный реконструирует (в связи с физиологической амнезией несформировавшегося сознания из-за раннего возраста) в нужном ключе для оператора. Затем вернуть N по временной петле в настоящее и закреплить реконструированные (ложные) воспоминания и установки.
Мы можем говорить об эффекте ноцебо (противоположен плацебо). К примеру, венский доктор VIII века, Эрих Менингер фон Верхенталь описал случай, что ученики в его школе решили злобно пошутить над одним из своих ассистентов: прижали его к полу… положили голову на колодку, а на шею бросили мокрую тряпку. Несчастный, пологая, что это лезвие топора ̶ скончался на месте. Человеку можно внушить, что у него онкология 4 стадии, СПИД, шизофрения… Занимательный случай Сюзанны Кэхалан: из-за галлюцинаций, депрессии и суицидальных мыслей она стала полагать, что она сходит с ума. Ей очень повезло встретить грамотного врача, который ей поставил правильный диагноз. Оказалось, что у нее аутоиммунный энцефалит (воспаление тканей головного мозга из-за нарушений иммунной системы).
Зигмунд Фрейд в работе «Тотем и Табу» описал случай, где местные аборигены сильно кричали и ругались на деревья, а те, со временем, ̶ стали увядать. Люди верили в предсказания жрецов, колдунов, шаманов, в проклятие рода, порчу, карму и т.д. Они искренне верили, что их преследует злой дух или злой рок по той или иной причине. Они верили, что прокляли их род или племя. Неудачи и несчастья воспринимались как должное.
Если человек поверит в тяжелую психическую патологию, как это повлияет на его образ мышления и жизнь? Не отразится ли это на нем таким образом, что ложные симптомы станут реальными? Даже если предположить, что это возможно, то в этом, также, будет научная ценность.
Нужно переходить от теории к практики. То, что я решил делать со своими участниками эксперимента может напомнить пьесу Патрика Гамильтона «Газовый свет», но уверяю вас, что подобные эксперименты тайно проводились и проводятся в разных странах мира. Я же решил эмпирическим путем подтвердить данную теорию.
Подопытному N ̶ был поставлен диагноз шизотипическое расстройство с депрессией. Назначено лечение антидепрессантом и нейролептиком. Для слежки и манипуляций на его телефон была установлена шпионская программа. С ее помощью можно удаленно управлять телефоном. Этим объясняется исчезновение определенных входящих и исходящих вызовов, сообщений и имен из списка контактов, исчезновение друзей в социальной сети. Гипноз подкреплял убеждения подопытного N в его галлюцинациях. Всем знакомо такое состояние, когда вы просыпаетесь утром и не понимаете, то что происходило с вами во сне ̶ это реальность или сон? Проходит совсем незначительное мгновение, несколько секунд или минут, и вы понимаете, что это вам просто приснилось.
Если пациент рассказывает вам о своих снах, то во время гипноза вы можете использовать этот материал для создания реальных воспоминаний, а что-то удалять из памяти пациента. Отрезки жизни, которые исчезают, как при амнезии, восстанавливаются фрагментами снов и вымышленными историями. Чтобы подкрепить это в сознании N ̶ я прибегнул к помощи Глеба: он должен был стать связующим звеном между вымышленным миром снов и реальностью. Аля и Марина ̶ это реальные люди, которые опосредованно участвовали в эксперименте.