– Ладно… Поехали в палату, ляжешь в постель… Кормление скоро! – быстро приняла единственно верное решение Нинон. – Где это дурацкое кресло?

В коридоре его не оказалось, как не оказалось дежурной – и какой-нибудь другой разновидности – сестры. Вернувшись в перевязочную, Нинон первым делом прикрыла окно – ничего себе проветривание! – потом решительно сдёрнула с себя темно-серо-коричневый тёплый халат и накинула на Ануш:

– Грудь застудишь, молоко пропадёт! Подымайся! Нельзя тебе здесь долго…

Она подпихнула больную под спину и осторожно приподняла – та была лёгкая, словно детский скелетик. Только прикоснувшись к ней, Нинон почувствовала, что Ануш вся закоченела и держится еле-еле – только на остатках той удивительной силы воли, что непременно даётся каждой матери в нагрузку к первому же ребёнку. Тогда она закутала тощенькое тельце товарки в свой халат поплотнее и повлекла её вон из ледяного помещения, в тёплый коридор… Кое-как, с частыми остановками, они добрались до железного лифта – но у дверей горел неугасимый красный глазок: там, в шахте, что-то долго грохотало и гулко дёргалось, но вызвать кабину все никак не получалось:

– Пойдём пешком по лестнице, – как умела, твёрдо сказала Нинон, покрепче прихватывая валкую дрожащую Ануш. – Это не так трудно, как кажется.

На лестнице откуда-то снизу ударил жестокий зимний сквозняк, и Ануш слабо засопротивлялась:

– Ниночка, твой халат… Ты теперь сама в одной рубашке осталась… Ты тоже – застудишь… Молоко…

Одной рукой Нинон стянула ворот рубахи:

– Ничего, потерплю: авось, пронесёт. Тебе больше досталось, вообще в одних носках по бетонной лестнице идёшь. Креста на них нет, гадах…

Четверть часа они шли в палату тем путём, который даже в ужасных безразмерных тапках Нинон недавно пробежала меньше чем за минуту… В палате девчонки заохали, всполошились, принялись спасать обеих пострадавших… Наташка стала совать вилку контрабандой раздобытого кипятильника в розетку, намереваясь наскоро сварганить строго запрещённый «вольный» чай, Катька бросилась к дверям «на шухер», Ленка укладывала и утешала вконец обессилевшую Ануш… В эти минуты, когда уже подходило время расставаться навсегда, они как раз и почувствовали ту товарищескую сплочённость, которая, останься они вместе подольше, могла бы сдружить их, раскрыть сердца… Когда волнение немножко поулеглось, Наташка-журналистка взяла злополучный тяжёлый халат Нинон, кое-как брошенный на спинку чьей-то кровати, понесла его через всю палату законной владелице – и вдруг в задумчивости остановилась на пути, прижав к груди эту мерзкую бурую тряпку:

– Слушай, Ануш… А ведь это – почти такой же тулуп, какой, помнишь, спас от петли Петеньку Гринёва… Вот станешь ты какой-нибудь… – она усмехнулась, – крупной шишкой в погонах, а Нинка не выдержит – и придушит, наконец, своего козла-осеменителя… И приведут ее к тебе – в наручниках… А ты возьмёшь – да и отпустишь её на волю, потому что вовремя вспомнишь про этот заячий тулупчик…

Девчонки расхохотались было, но Ануш даже не улыбнулась. Она медленно подняла голубоватые веки, остро глянула из-под них.

– Норковый… – чуть слышно прошептала она. – Норковый твой тулупчик, Нина…

*

– Опять ничего не понимаю… – озадаченно пробормотал Илья. – Она что, норковую шубу за это хочет, что ли? Странность какая… Да у неё же их наверняка с десяток набёрется, всех цветов и фасонов… – Он помолчал, потом решительно вскинул голову: – Странность или не странность – да купите вы, в конце концов, и не плачьте! Она вам, можно сказать, жизнь спасла!

Нинон тщательно вытерла слезы салфеткой, медленно и осторожно сложила листок с рисунком, раскрыла сумку, аккуратно спрятала его, щёлкнула замком, все это время сбивая адвоката с толку своей загадочной, внутрь обращённой улыбкой.

– Уже, – наконец, ответила она.

И ничего не стала рассказывать.

2 февраля 2017 г.

Санкт-Петербург