Он умер двадцать один год назад, мама – семнадцать, муж – десять, и только тогда дочка Люда вышла, наконец, замуж. Тридцатилетней, застенчивой, безнадёжной. Зять Нинон не нравился категорически (постоянной работы нет, все время какие-то ненадёжные халтурки, дома то густо то пусто – что за мужик?!), и она постоянно ловила себя на мысли: «Все равно разведутся». Но не развелись, Люда как-то притерпелась – вернее, желая подольше оставаться в уважаемом замужнем положении, безропотно содержала благоверного всякий раз, как он сидел без заказов, – хотя, надо сказать, был он поначалу нетребовательным – просто никаким. Тогда смирилась и Нинон, в свою очередь, додумавшись до того, что второй брак дочке её заказан, а этот совсем уж неудачным не назовёшь: все так живут, невелика печаль. Тем более что родились близнецы, требовался отец и кормилец… Сначала Нинон охотно нянчилась с карапузами, но вскоре теснота стала раздражать и мучить всех пятерых, а там и лето всевыручающее пришло, переехали, как обычно, на дачу… Дочь с детьми пробыла до осени, а Нинон, к тому времени уже молодая пенсионерка, все медлила возвращаться домой: по вечерам с удовольствием топила хворостом свой нарядный, расписными изразцами выложенный камин (на него в своё время крупно потратились строго ради романтики – отопление не он, конечно, обеспечивал, а котёл в подвале), читала что-нибудь спокойное, укрыв ноги мягким пледом, иногда подолгу заглядывалась на огонь, опустив книгу на колени, в полдень бродила меж сосновых стволов, прислушиваясь к высокому гуду ветра в кронах, – и отправилась в город только испугавшись первого снега. А в Петербурге вновь начались мелкие пакости и подставы со стороны вкусившего без неё воли, мало-помалу распускавшегося зятя, что влекло слезы детей и горькие слова дочери, а Нинон, видя очевидные нестроения, не могла не вмешиваться… Словом, снег ещёлежал под деревьями в низинах, как выпотрошенная из старого одеяла вата, когда она снова уехала в свой дом на заливе и, пережив дочкин летний приезд с сыновьями, становившимися месяц от месяца все голосистей и неуправляемей, всерьёз задумалась о возможной зимовке…
Так случилось, что зимовали уже вдвоём. Осенью она случайно разговорилась в любимом «верхнем» (имелся ещё и не такой уважаемый «нижний») магазинчике с вполне приличной дамой-ровесницей, чьё лицо за годы примелькалось: то загорающей на пляже её видела (варикоз и слишком закрытый купальник – мастэктомия?), то на вокзале (провожала толстую тётю с оравой дошколят – богатая бабушка?). Выяснилось, что дама снимает здесь комнату у подруги вот уже лет восемь, а однушку в Питере, наоборот, сдаёт, потому что у залива жить – здоровее. (Нет, не замужем, не была и не стремилась – носки по всему дому, да ещё и приставания грязные терпеть – б-рр; грудь – да, оттяпали одну, когда ещё молодая была, тьфу на неё; детей нет – все равно благодарности не дождёшься; толстуха с выводком – племянница, дура круглая.) А теперь подруга собралась замуж – ну, и попросила её, конечно… Испугалась, что отобьёт драгоценного… И вот она судорожно ищет новое жилье, но чтоб с комфортом, не как-нибудь… Нинон, назначив плату весьма умеренную, пригласила Викторию Петровну пережить с ней зиму – для пробы, так честно и сказала: мол, если стерпимся… И не только стерпелись, чуть к весне не сроднились! Обе учительницы, только Нинон – бывшая «историчка», а Вика оказалась – «француженкой», но, слава Богу, – гуманитарии, хоть поговорить могли по вечерам – о течениях в искусстве и белых пятнах истории… Кроме того, у новоявленной квартирантки оказался жёсткий, почти мужской ум и крепкая рука – так что те мучительные обязанности, что когда-то исправно несли отец и муж Нинон, как-то сами собой, постепенно перешли к новой жилице – и вдруг волшебно едва ли не на четверть сократились коммунальные траты, почтительно кивали и споро делали своё дело вызываемые то по тому, то по другому поводу работники – а не болтались развязно и требовательно по дому и участку, заставляя хозяйку униженно им прислуживать, как то бывало в пору её неумелого правления… Даже Марсик, почуяв рядом нешуточную силу, быстро передумал ощериваться! Все кругом вновь чётко и слаженно заработало, предметы, словно матросы, слушаясь бывалого и спуску не дающего боцмана, вдруг оказались каждый на своём месте, готовые немедленно заступить на вахту… Любо-дорого было взглянуть! Постоялица обосновалась внизу, в двух смежных тёплых комнатах, а Нинон, поколебавшись, все-таки предпочла жить со своим псом наверху – все из-за той утеплённой лоджии, где за десятилетия привыкла, встав поздним утром и даже ещё не умывшись, постепенно пробуждаясь и обретая ясность ума, пить крепкий кофе с сахаром и густыми сливками, щуриться на далёкий кусочек горизонта, то бирюзовый, то стальной, то жемчужный – и с ни разу не изменившим сердечным трепетом ждать, когда важно пройдёт по нему корабль, загадывая, будет ли то белый пассажирский красавец или всего лишь трудовая черно-серая баржа… Так, особо друг-другу не докучая, но незаметно спасая от ночных страхов и вневременного одиночества, просуществовали бок о бок девять осеней, зим и вёсен – а на лето Вика неизменно уезжала к родственникам на Кубань, освобождая место Пете с Пашей, а также их матери, уже почти сходившей в своих одноцветных бесформенных одеяниях за ровесницу Нинон… Ну, что ж – Вика вернётся, и ждёт её дурной сюрприз: опять придётся искать себе квартиру. Такую идеальную, понятно, найти заказано, но… ничего незаменимого не существует. Бывает только не заменённое вовремя… Ну, а дочка с внуками пусть теперь ездит летом на тёплые моря…
Какие там моря, Господи! Нет… Все-таки совсем спокойной оставаться никак не получалось.
Конечно, черная судейская мантия безжалостно превращала эту усталую, некрасиво постаревшую женщину в зловещий монумент. Нинон уже ни минуты не сомневалась, что это надёжно забытый персонаж из прошлого – ах, увидеть бы её без этой странной драпировки, без узких прямоугольных очков… Если бы недавно встречались – она бы поднапряглась и вспомнила, но нет – значит, искать следовало в глубоких подвалах памяти, уже доверху забитых ненужными образами… Ну, вот зачем, скажите на милость, ей этот молодой человек, стриженный «под пажа», губастый и длинноносый, который лет тридцать тому назад, не поднимая головы, читал толстую, завёрнутую в газету книгу, сидя в метро напротив нее? А ведь словно сегодня видела! Или тот невидный дядька в рваной тельняшке, протянувший: «Ё-олки зёленые…», когда Нинон, выходя из «нижнего» магазина позапрошлой весной, споткнулась, и, задев фонарный столб пакетом, разбила банку маринованных огурцов?.. Никогда ведь не всплывут больше в ее жизни, никчёмные, пустые фантомы… А судья… Где, где, где они в этой жизни встречались? Понятно, что были тогда моложе, стройнее, морды глаже, а волосы – так и вовсе другой длины и цвета… Вот что-то совсем близко, уже брезжит, как рассвет после долгой мучительной ночи… Соседка по номеру в гостинице? По столику в санатории?.. Близко, горячо! Ну же!!! Нет, не достать… Зовут ее Анна Владимировна… Фамилия все равно какая: женщина сколько угодно раз может её сменить… Анна? Анечка? Не было в ее жизни ни одной Ани. Ошибка? Нет. Потому что глубоко внутри – твёрдое, осязаемое знание. Только подцепить его, но… Надо ли цеплять? Ну, вспомнит она, что с этой женщиной, тогда какой-нибудь смешливой кудрявой хохотушкой, ехала, допустим, в год московской Олимпиады на юг в одном купе скорого поезда – и что? Подкараулить у служебного входа, поведать сию страшную тайну и на этом основании попросить решить дело в свою пользу? Мол, по старой памяти… Только представив себе такую сцену, Нинон внутренне скорчилась.
«Судебное заседание объявляется закрытым», – и только мантия мелькнула. Как вороново крыло птицы смерти. Осталось последнее заседание, на котором будет объявлено решение – глаз не поднимает адвокат Илья. Хороший мальчик: хотя и знает, чем кончится, а бьётся, как маленький смелый зверёк с ядовитым змеем. Прямо Рики-Тики-Тави, даже жаль его…
Себя пожалей, дура старая.
И сразу так стало жалко – до слез, до мгновенной истерики! Ничего не видя и не желая обдумывать, чтоб не перерешить не ходу, Нинон вдруг грузно метнулась вслед розовому пиджачку представительницы истца, уже легко, вприпрыжку одолевшей пол-лестницы:
– Постойте! На пару слов… – и задохнулась: не молоденькая, все же, за газелями длинноногими гоняться.
Та терпеливо ждала, пока прыткая крашеная бабка продышится, лишь раздражённо вздрагивала неспокойная жилка справа на тонкой шейке… Полоснуть бы ножичком.
– Послушайте… Я понимаю, что от вас – ничего не зависит… – сгорая от унижения, не своим, глухим голосом заговорила Нинон. – Но человек же вы… Поэтому просто – скажите ему, чтобы он понял… Ведь эта сотка для него – ровно ничто… Ровно! Потому что теплицу куда угодно можно… Куда угодно… А у меня – вся жизнь… То есть, просто хоть топиться иди… Мне ведь некуда – совсем, понимаете? В квартире – маленькой – дочь с семьёй, зять… Ненавидит… Мне хоть на вокзал, хоть в подвал, понимаете? В бомжихи!.. А вашему клиенту – без разницы… Вы только скажите! Может быть, он вспомнит, что мы – люди, что нельзя так – с людьми… Явиться ниоткуда и всю жизнь искалечить! И вообще… Он ведь только ради принципа судится… А мне – умирать? Нет, скажите, – умирать, да?
– У меня – работа, – спокойно и даже мягко сказала девушка. – Работа, за которую мне платят деньги. Ра-бо-та, понимаете? Адвокат нужен для того, чтобы суд – выигрывать… Это понятно? А вы хотите, чтобы я уговорила клиента забрать заявление накануне заседания, на котором будет объявлено, что он выиграл дело. Вы понимаете, что именно вы просите меня сделать? И, надеюсь, не обидитесь, если я этого – не сделаю? – она смотрела мимо, видимо, все-таки наблюдая отдаленные всполохи совести, но больше ничего не сказала.
Да и порыв у Нинон прошёл, внутри как отпустило. Рядом оказался печальный Илья, и ей подумалось, что он её сейчас отругает за малодушие, за бесполезную и, в конечном счёте, смешную выходку – но парень по-взрослому пожевал губами и тихо сказал:
– Может, и правильно… Во всяком случае, теперь вы знаете, что сделали абсолютно все, что могли. И с юридической стороны и, так сказать, с гуманистической… Ну, что ж, получим на руки решение, а там будем дальше думать… В конце концов, обжалование никто не отменял.
– Не будем, – пробормотала Нинон, – думать. Уж больно мысли ужасные…
На последнем заседании после знаменитого: «Встать, суд идет!» неизменная секретарша – сонная мышь в вечнозелёном – садиться уже не предлагала. Фигура судьи возникла над кафедрой, словно сама собой, черные крылья мантии дрогнули, выпустив на свет божий две крупные неженские руки, державшие тощую пачку бумаги. Не поднимая глаз от текста, вершительница судеб, распорядительница жизни и смерти заговорила неожиданно тихим и тусклым голосом, без малейшего предисловия, а также выражения, пауз и запятых: «Оглашается решение… Именем Российской Федерации… Двадцать третьего июля, две тысячи…». Одна из многих обнаружившихся за последние пару месяцев внутренних Нинон, коренным образом друг от друга отличавшихся, ни за что не хотела напрягать слух, чтобы разобрать едва слышную скороговорку, а другая вдруг остро подумала: «Это не только Марсику и мне конец, но и Людочке – тоже. Ведь дом-то, в сущности, единственное, что было у неё до этой минуты…». «…в составе председательствующего судьи… при секретаре… рассмотрев в открытом судебном заседании гражданское дело номер… по иску… о признании собственности… установил…» – как сквозь вату, доносилось тем временем до Нинон основной и главной. Странные мысли прерывисто мелькали у неё… Кто бы теперь поверил, что Людочка после школы хотела стать дизайнером… Отец запретил ей тогда – да и мать поддержала: что за профессия такая? В начале девяностых это вообще дичью какой-то казалось… Они и выступили, как благоразумные родители, единым фронтом: «Сначала получи нормальную специальность, а потом занимайся, чем хочешь!». Ещё бы: страна только что распалась на части, казалось, надёжный диплом – единственный шанс остаться на плаву… Кто ж знал – провидцем надо было быть… И муж этот её – урод, прости, Господи… А что, лучше было бы, если б она студенткой, на третьем курсе, за того одногруппника выскочила, как там его… Ещё патлы до плеч носил, стихи писал дурацкие и на гитаре бренчал – хором сказали тогда с отцом, даже не сговаривались: «Несёрьезный юноша, не пара тебе. Поддержки от нас не жди». Ослушаться не посмела, потому что всегда тихая, домашняя была… А может лучше, если б вышла за него… Нет, нет – не враг же она родной дочери… С раздолбаем что за жизнь? Но погасла после этого Люда, к двадцати пяти годам уже совсем погасла, и дальше жила, словно по инерции… Потом, когда дети появились, показалось, что вот он, смысл жизни: сейчас посвятит себя им – и наладится… Но и дети у неё шли будто через силу, как тяжкая обязанность… Срывалась, визгливо орала на них, щедра была на подзатыльники… И мужем особенно заниматься не хотела – тоже из последних сил по его делам носилась, лишь из страха, что иначе совсем не нужна ему станет, да и бросит на раз-два… Вся в болячках не пойми откуда, вечно врачи какие-то, обследования, желчью рвёт, кожа шелушится, ноги опухают… А вот летом на дачу приедет, толстые вязаные кофты свои поснимает, наденет сарафан – ярко-оранжевый с синими-синими колокольчиками… Щеки начинают золотиться, сквозь лёгкий загар проступает что-то похожее на румянец… Плавает с мальчишками – да азартно так, Нинон даже несколько раз слышала, как смеялась… Грибов, бывало, полные корзины притащат: смотри, смотри, красавец, да?! а этот?! Все. Единственную отдушину ей теперь перекроют… А если совсем без отдушины жить… То это значит и не жить вовсе. У кого отдушины нет – те быстро умирают. Так и они с Людой умрут. Неважно от чего. На самом деле – от неизбывной печали…
Нинон очнулась: усталый голос судьи все так же монотонно и равнодушно сеял слова: «…заслушав стороны и допросив свидетелей, проверив письменные доказательства, суд приходит к следующему…».