Шум мокрой листвы. Это было первым, что она точно определила, когда сознание однажды просто взяло и включилось, как тусклая лампа. Поначалу очень тусклая – так что Женя просто лежала и слушала, как шумят листья после дождя. Где-то внутри начинало разгораться – и сам собой пришел вывод: раз листва, значит, май. Или июнь, или июль, или август, или сентябрь. Но не октябрь: та листва шумит по-другому, может быть, потому, что листья облетают. Потом донесся резкий юный запах зелени и земли. Так пахнет только совсем молодая весна: это точно май. Прошло два месяца. Два месяца – с чего? С чего настолько хорошего и нужного, что только при попытке вспомнить уже охватывает счастье? Счастье стало расти, как огромный радужный пузырь, – и вдруг лопнуло. Вернее, его накрыло сверху темнотой. Потолок. Обрушился потолок. Значит, она в больнице. И давно – если тогда был март, а сейчас май. Достали из-под обломков, и все очень серьезно, раз только теперь сознание возвращается. Больница – или? Или что?

Женя очень медленно открыла глаза, и увидела кремовое небо в окне прямо перед собой, а над головой – высокий в трещинках потолок. Стены бледно-зеленые до половины, выше – оштукатурены. Больница. Стало быть, совсем плохо… Спокойно, подумать… Сломан позвоночник, и парализовало – хуже ничего не может быть… Почему? А если раздробило руки-ноги, и все отрезали? Голова, по крайней мере, цела, раз думает, слышит и видит… Вот и будет – одна голова, как у профессора Доуэля… Аккуратно, попробовать, где руки… Пальцы… шевелятся! На месте! Руки вытянуты вдоль тела. От плеча до кисти двигаются. Очень хорошо. Если позвоночник – то в нижней части, а значит – ноги и… все прочее… Под себя ходить до смерти и даже не знать, когда это происходит… Только по запаху… Ну, смелее! Большие пальцы ног… Есть?! Ноги – обе? Ничего не отрезали и – шевелятся?! Не инвалид? Впрочем, внутри же неизвестно что осталось… Сердце, по крайней мере, стучит, и легкие дышат. Почки? Этого не проверить… Ожоги? Сильных болей нигде нет – это бы болело, хотя кто знает, столько времени… А лицо? Лицо изуродовано или нет? Как проверить? Только рукой… Осторожно… Вот идет-идет вдоль тела… Что это здесь на животе – бинт или рубашка? Потом узнаю… Это что – все мое тело? Не тело, а скелет… Подбородок, щека… Губы, нос – на месте… Глаза есть, раз вижу… Лоб… Кожа моя, целая… Хоть и шелушится, но это пройдет… Шрамов нет… Легко отделалась? А почему два месяца? Что вообще было? Дом взорвали? Ночью – ведь темнота стала… А я накрывала стол, у меня в руках была стопка тарелок… С фиалками и ландышами – белые-белые… И тут… Игнат!!! Господи, Игнат же! Успел он войти обратно в дом?! Накрыло его или – ?! Спросить… Здесь есть кто-нибудь?! Позвать… Сестра! Голос, как из преисподней… Сестра же! Кто-нибудь!!! Бесполезно, это же не голос, а сип какой-то… Няня!!! Сестра!!! Подняться? Руками упереться… Нет, не могу, падаю… Шумит голова… Жив или нет?! Кружится все… Снова проваливаюсь… Нет, Боже… Темнота опять.

Ага, я просто заснула… Все нормально, это больница… День еще… Я же проверяла – все на месте… Дом рухнул, и меня, наверное, вытащили… Какая разница, дом-то все равно не мой… Хозяйке квартиры дадут компенсацию, а мне… Не знаю… Документы, оборудование… все там пропало… Черт, это ж сколько денег… Я плакала, плакала – и заснула, не слышала, как бабахнуло, потому что во сне… А, нет, потолок же на меня падал, а я с тарелками… Какими тарелками среди ночи – крыша все-таки едет… Этот еще сучонок в метро с телефоном… Менты паршивые обобрали… Да! Игнат же послал подальше… Вот почему плакала… Ничего, придет… Дочку похоронит – и придет, у него же никого нету… Хотя куда придет – дома-то тоже нет… Но она же ведь жива – дочка его? «Ты выйдешь за меня замуж? Завтра?» – он, правда, это сказал, или приснилось? Тогда почему такое было счастье, когда в первый раз проснулась? Или я плакала лицом в коврик? Не два же раза я помирала? Теперь вот очнулась – и потом когда-нибудь помру в третий?! Хорошенькое дело! Ну точно, наверно, меня по башке шандарахнуло… Где я очнулась – где? Здесь или там? О, Боженька, в каком это я смысле?! Совсем бардак на чердаке… Спросить кого-нибудь… Эй, сестра… Сестра! Ага, точно, зеленая рубаха и белый колпак… Что со мной? Что со мной?! Что со мной?!!

Женя не знала, как выглядит со стороны, а зрелище, между тем, впечатляло неподготовленных зрителей. Некогда обритая наголо голова начинала понемногу обрастать редким ежиком на две трети седых волос. На темени их не было – там во всех направлениях змеились толстые багровые шрамы, стянувшие кожу, и кое-где они еще были украшены яркими зеленочными пятнами. Глаза и щеки ввалились страшными темными ямами, высохшие сиреневые губы спеклись. Поверх одеяла лежали желтые костистые руки с косо обломанными слоящимися ногтями.

Дверь отворилась, и в палату вошел измученный мужчина с короткой сивой бородой и в праздничном сине-белом свитере, сразу вызывавшем в памяти сугробы Лапландии и лихого Санта-Клауса на его резвой оленьей упряжке, – весной все это казалось уж очень несвоевременным, и хотелось спросить мужчину – зачем он так странно оделся. Но стоило только чуть ближе заглянуть ему в лицо, как охота к праздным вопросама сразу отпадала: там лежал отпечаток преодоленного горя. Он присел на корточки у постели больной женщины и коснулся рукой ее лица:

– Женя, ты слышишь меня? – спросил он. – Это я, твой Игнат.

– Здравствуй… – ответил ему едва различимый не голос, а шорох.

***

Автор выражает глубокую благодарность санкт-петербургскому поэту Андрею Маничеву за предоставленную возможность использовать его стихотворения в этой повести.

2011 г.

Левашово – Букино