Задумывался ли кто-нибудь о том, на каком основании мы заключаем наш договор с миром? Иначе говоря, зачем мы приходим в этот мир? По чьему-то произволу ли, произволению ли, как говорили раньше? Спрашивает ли кто-нибудь нашего согласия? Сейчас, когда я задаю себе эти вопросы, я с горечью констатирую, что то, что связывало меня с миром людей, было мной неуклонно разрушаемо. Во мне всю мою сознательную жизнь жил беспощадный разрушитель.

Как страшно прийти к такому печальному выводу!

Если предположить, что смысл жизни человека состоит в том, чтобы привнести в этот мир свою порцию добра, а не только отметиться фактом рождения и смерти, то, трезво оценивая свою жизнь, с этой точки зрения, я прихожу в ужас. С младых лет я вообразил, что я не такой, как все, словно кто-то шептал, что мне уготована исключительная судьба. Сколько себя помню, такие мысли не покидали меня и в средней школе. Когда же мне довелось учиться в художественном институте, они упорно продолжали одолевать меня, будоража сознание и, казалось, скрытно приготовляя к этой вожделенной исключительности… Я не знаю, какая сила внушала мне подобную мысль. Понятия «Бог», «дьявол», «Провидение» ещё были неведомы мне, возраставшему в эпоху огульного твердолобого атеизма… Я не совсем представлял себе, в каких формах в будущем моя исключительность может проявить себя, но почему-то был твёрдо уверен, что это произойдёт со мной. Не отсюда ли то томление духа, которое сопровождало меня все годы учебы и становилось все невыносимее по мере моего взросления, хочется сказать – возрастания? Возможно, в этом сыграло свою роль увлечение поэзией как искусством выражения невыразимого, где между строк можно было постичь куда больше, чем это было возможно? Я придумал себе собственную религию, назвав её Красотой. С годами я все отчётливей и восхищенней принимал её заповеди, её катехизис, всякий раз испытывая перед ней благоговейный трепет… Я именно чувствовал – мне казалось, что красоту этого мира, чтобы не обмануться в нем, можно постичь только чувствами, как только чувствами можно открыть для себя аромат розы и восхититься им.

Понимал ли я все риски такого образа жизни и существования? Всю зыбкость такого мироощущения? Ведь оголенные чувства могли в любой момент подвести, измениться, поблекнуть, превратиться в свою противоположность? Так оголенные провода могут стать источником трагедии. И это претворение чувств, их трансформация может привести к невиданным разрушениям… Кому не известно, как далеко могут завести неуправляемые эмоции? Скорее всего, понимал, но продолжал фанатично доверять своим чувствам, своему управляемому ими сердцу… Не потому ли меня так любили редкие женщины и кошки, что я самозабвенно доверялся им, чтобы однажды обмануться? Но это уже совсем другая история… Обманываться ведь тоже надо уметь и ощущать в этом привилегию, а проще сказать, награду за смелость ошибиться.

К чему это я? Может, к тому, чтобы оправдать задним числом все мои грехи, осознание которых приходило ко мне медленно и неизбежно, вплоть до невыносимости? А оно и вправду приходило все неизбежней… И уколы совести, все чаще просыпавшейся во мне, были все болезненнее и ощутимей.

Такого рода мысли временами непрошено проникали в меня, погружая в тяжелые раздумья по поводу своей шальной и дисгармоничной жизни. Так было и тогда, когда мы возвращались с Людмилой в Ленинград, подавленные многодневной усталостью дорожных дней.

Я вел свой «универсал» по широкой и усыпляющей ленте шоссе, красиво извивавшейся среди безбрежных полей Белой Руси, припадающей к своей сестре России на её границе с Псковской областью, а в голове перекатывались и кровоточили осколки давних воспоминаний, без спросу набегавших на меня из пугающих глубин подсознания, несмотря на то, что я старался употребить все усилия, чтобы отрешиться от них. Но видит Бог, с некоторых пор они уже никогда не покидали и не покинут меня, испытывая мою неусыпную совесть на её растяжимость и мучительную восприимчивость к незатихающей боли.

А утро было восхитительным. Разглаженным, млечным и нежным. А ещё – ясным и безмятежным. На душе моей посветлело, как если бы из облаков проступило нежаркое и улыбчивое солнце. Даже жужжание мотора изменилось, стало спокойней и мелодичней… Я посмотрел на жену: она, прикрыв глаза чуть выгоревшими ресницами, отрешенно и мирно дремала справа от меня, чуть склонив откинутую голову. Лицо её, покрытое веснушчатым загаром, выглядело спокойным и умиротворенным. Волна судорожной нежности накрыла меня и легким спазмом сдавила горло…

Я познакомился со своей женой Людмилой год назад неожиданно, как и своевременно, если можно так сказать. Хотя, все что с нами случается в этой жизни, всегда – своевременно. Это было в августе 1981 года. Приехав в Питер после очередной месячной отлучки в Сибирь, я чувствовал себя не в своей тарелке, чужим и нездешним, все ещё напитанным недавними переживаниями и впечатлениями иной, далекой, не городской жизни. Так, наверное, чувствует себя геолог, возвратившийся в большой город из далекой многомесячной партии, затерянной в невообразимом далеке, где-нибудь на Колыме, или Чукотке.

Наверно, печать этой растерянной отрешенности на моем лице и заметил некий нестарый мужчина весьма солидной весовой категории с всегда торжествующей улыбкой на полном красивом лице городского интеллигента-математика и чудака. Он был моим соседом по подъезду дома на Большом проспекте Петроградской стороны, жил на пятом этаже и иногда встречал меня на нашей парадной лестнице, и, возможно, зная, что я художник, прямо-таки светился симпатией ко мне. Кроме того, имея в собственности крошечный «Запорожец», доставшийся ему от умершего отца, он, помимо всего прочего, хорошо разбирался в автомобилях и часто подходил ко мне на улице, выражая своё чуть наигранное (но, надо полагать, искреннее) восхищение моей недавней покупкой – новеньким, блещущим карминовыми глянцевыми боками солидным «Москвичом-универсалом» 1974 года выпуска. Это льстило мне как обладателю этой недешевой по тем временам покупки, и я часто пускался с ним в интересные разговоры по разным поводам.

Вот он однажды и пригласил меня к себе, в свою классически холостяцкую комнату на пятом этаже в большой и пугающе тихой коммунальной квартире, где я и увидел Людмилу. С его слов я понял, что их связывают дружеские отношения, как, впрочем, и с другими молодыми девчонками, которых мне приходилось встречать в его жилище. Вероятно, его своеобразное обаяние балагура и интеллигента-остроумца с тонким и, слава Богу, непошлым чувством юмора и его вечный оптимизм действовали на них неотразимо… Я был представлен в его типичной оригинальной манере: «Познакомьтесь! Это мой друг, замечательный художник и сосед-автомобилист». «Очень приятно, Людмила…» – ответила мне, стоя у широкого окна, выходившего на Большой проспект, высокая худощавая женщина приятной наружности. Она мило улыбнулась мне. В первом, пока ещё ничего не значащем разговоре, выяснилось, что Людмила пять лет назад окончила восточный факультет нашего ЛГУ и с первого дня работает в Восточном отделе Эрмитажа, куда её пригласил шеф по востфаку Университета и многолетний почтенный директор Эрмитажа Борис Пиотровский-старший. Понравились ли мы друг другу? Пожалуй… Знали ли мы о том, что знакомство, влюбленность, любовь и долгая семейная жизнь – понятия не одного словаря? Пожалуй… У каждого из нас был какой-никакой свой печальный опыт… Как бы то ни было, мы стали встречаться, тем более, было где: недавно я нашёл себе новую просторную мастерскую в мансарде дома напротив места нашего знакомства… Людмила выглядела очень худой и была, пожалуй, высокого роста, чуть сутуловатой, с по-своему красивыми правильными чертами лица, со строгой прической гладких и тонких каштановых волос. Карие глаза её были чуть раскосы и чаще всего печальны. Улыбалась она редко и, казалось, через силу, что, впрочем, было свойственно и мне. Это придавало ей некоторую загадочность… Она выглядела довольно скромно, держалась очень сдержанно и тем произвела на меня отрадное впечатление.

И то сказать: мне было уже за тридцатник, и я старался скрыть от всех и самого себя, если это было возможным в принципе, печальные обстоятельства своего недавнего разрыва с Аидой, кончившегося нападением на меня её нового любовника, преподнесенного мне в финале наших непростых отношений, как некий мрачный сюрприз, за который я едва не заплатил жизнью. Отвратительная история, впрочем, заслуженная мной вполне в силу вышеописанных свойств моей доверчивой, и, как говорят, «безбашенной» натуры. Счета были оплачены… Каждый из нас получил своё… Сделало ли это меня умнее? Сомневаюсь, хотя такое едва ли могло быть забыто, и отметины на обескровленном сердце (не одним стаканом крови пришлось расплатиться) остались довольно глубокими и долго ещё отзывались тупой и повинной болью… Потому встреча с Людмилой была для меня в тот момент нечаянным подарком Судьбы, если не сказать – настоящим спасением…

Мы стали встречаться у меня в моей мансардной мастерской в старинном доме на углу Большого проспекта и набережной Карповки, где она мне позировала для большого портрета. Я часто заезжал за ней в Эрмитаж, она встречала меня у входа близ главной Иорданской лестницы, чтобы провести по всегда пустынным залам Восточного отдела и показать старинную Восточную библиотеку, где тогда работала. Благодаря ей, мне открылся удивительный мир Эрмитажа с той стороны, о которой я не имел ни малейшего представления. Позже Люда познакомила меня со своими коллегами, штатными сотрудниками этого всемирно известного музея. Словом, это были дни и месяцы, влившие в мою душу сильную живительную струю, смывшую все тревоги и мучения последних лет, связанные с моей бывшей пассией, едва не ставшей причиной моей гибели…

Ранней весной, после недолгой вылазки в Сибирь и моего возвращения, мы поженились, и я решил летом показать ей Волгу, где сам ещё толком не был. Так мы задумали наше совместное путешествие на машине по югу России. Надо сказать, что Люда была очень легка на подъем, чем по-хорошему удивила меня. До меня она много поездила с матерью, несколько раз была в экспедициях Эрмитажа в Армении, где участвовала в раскопках армянских древностей, будучи египтологом по основной специальности, мечтала побывать в Египте…

И вот наши планы сбылись. Позади не одна тысяча трудных и счастливых километров и столько увиденного… Я с тревогой смотрел на уставшее лицо жены с чуть запавшими скулами и чуть вздрагивавшими утомленными веками, зная, что уже пять месяцев у неё под сердцем живёт и дышит наша Аленка, не мог без сердечного трепета не восхищаться её женской выносливостью и материнской силой духа…