Вскоре наш поморский стол сверкал всем своим блеском. Поморская уха из семги, черный хлеб, лук и «Столичная» водка, «чистейшая, без обмана». Такую трапезу на границе моря и суши можно ли сравнить с жалким ассортиментом питерской «Демьяновой ухи»? Наши гостеприимные хозяева-рыбаки оказались весьма словоохотливыми рассказчиками. Выпив за дружбу и закусив огромными ломтями варёной семги с черным хлебом и луком, мы набросились на них со своими вопросами, желая выудить как можно больше интересного и, возможно, необходимого нам для дальнейшей работы. Наши хозяева были уроженцами этих мест, а, значит, настоящими поморами. На вид им было лет под сорок, хотя мы могли и ошибиться. Их лица были основательно продублены здешними ветрами и морозами, и потому определить их возраст оказалось затруднительно. От них мы узнали, что Койда – очень старое поморское село, что издревле здесь процветал зверобойный промысел, били гренландского тюленя, что и сейчас забивают их детенышей – бельков.

Последнее вызвало в нас резкое чувство протеста и неприятия такого зверского проявления дикой, первобытной жестокости по отношению к беззащитным животным, а когда мы узнали, что в здешнем колхозе с жутковатым названием «Освобождение» есть ферма, где выращивают, бельков, доводя их до нужной кондиции, чтобы потом убить… мы просто не смогли сдержаться и высказали нашим визави все, что мы думаем о таком варварстве.

Колхоз «Освобождение»… Ничего не напоминает? А ведь это страшно перекликается с сегодняшними днями и с нашими реалиями в том смысле, что нас тоже, вроде, освободили от многих хорошо забытых нами моральных обязательств, когда оказалось, что все МОЖНО, и плевать хотели на обветшавшие моральные табу и нравственные ограничения…

Странно, но наши хозяева-поморы во всем соглашались с нами: выходило, что они многое понимали правильно, что что-то внутри у них ещё не умерло, и было понятно, что не от хорошей жизни им приходилось лишать жизни морских животных и их детенышей… Кстати, они поведали нам одну интересную подробность. Оказывается, отец великого Ломоносова, почти нашего земляка, в далеком 1741 году погиб именно в этих местах, невдалеке от острова Моржовец, во время «зверобойки», как здесь коротко и буднично называют массовое убийство беззащитных детей беззащитной природы.

И чтобы закрыть эту горькую и позорную тему ужаса и человеческой жестокости, скажу, что мой единомышленник и поэт Евгений Евтушенко, в своё время написал потрясающие по силе протеста стихи, которые важно было бы, как некий катехизис, чаще повторять нам, вероломным и трагически беспамятным гражданам «освобождённой» страны. Может, я покажусь неисправимым идеалистом, но я прекрасно вижу, как сегодняшнее социальное неравенство и торжество реальной несправедливости по отношению к большинству «униженных и оскорбленных» – есть то же хладнокровное убийство человека в человеке, как это имело место с несчастными бельками. И с другой стороны, если человек убивает в себе себя, то что ему до участи какой-то живности…

Но это так – ума холодные наблюдения касательно безбожного человечества. Вот такие горькие мысли постфактум вызвало во мне название койдинского колхоза «Освобождение». Не дай Бог нам быть свободными такой свободой…

Но вернёмся в Койду 1972 года… Наше первое повечерие было очень полезным и во многом открыло нам глаза на происходящее на этих далеких берегах. Все, как везде. Сильный проглатывает слабого, как умеет, за банальное выживание… Но где в этой борьбе милосердие и подзабытое всеми слово «сострадание»?

Таких разговоров было немало, иногда казалось, что нашим человеческим братьям-работягам просто хотелось выговориться перед новыми людьми с Большой земли, и они рассказали нам предостаточно о своей нелегкой жизни. Мы не теряли время попусту, и наши папки постепенно наполнялись рисунками. Наслушавшись всякого, мы с Рыкой загорелись одной целью – показать жизнь конкретных людей, потомственных поморов, оторванных от большого мира на грани ежедневной борьбы за выживание, и максимально полно поведать об их внутреннем мире средствами нашего искусства. Это было нелегко, но дико интересно.

Так мы оба нашли свою тему для дипломной работы. Забегая вперёд, скажу, что у Рыки она называлась «Тундра и море», а у меня «Суровый берег», и материал был один – линогравюра. А в тот памятный 1972 год на внутриинститутском конкурсе по итогам летних поездок моя гравюра с тем же названием была удостоена ректорского поощрения, став третьей из отмеченных работ.