Раскинув руки и потянувшись, я ищу Романа, но мои пальцы натыкаются только на холодную пустую постель рядом. В замешательстве я раскрываю глаза, морщась от боли во всем теле. Страсть прошлой ночи оставила свой след: каждая мышца болит, низ моего живота ноет, будто его вырвали и пришили обратно.

Я тянусь за телефоном, все еще выключенным с прошлой ночи, зная, что меня ждут бесконечные сообщения от брата и Зои. Свет раннего утра проникает в комнату, раскрашивая пространство в мягкие тона, которые напоминают мне о витражах в церкви, пропускающих свет ровно так, как нужно.

Соскользнув с кровати Романа, я слегка морщусь, когда ноги соприкасаются с полом, боль делает каждое движение неуклюжим и мучительным.

Я шарюсь в его ящике, нахожу одну из футболок побольше. Ткань на ощупь оказывается мягкой, успокаивающей, когда я надеваю ее. Его знакомый запах пристал к хлопку – смесь сандала и чего-то темного, что вызывает мурашки.

Толкнув дверь ванной, я нахожу капельки воды от недавно принятого душа, пар, приставший к зеркалу, как воспоминание. Я вытираю запотевшее стекло тыльной стороной ладони, мое отражение становится четким: растрепанное, настоящее, мой макияж смазан от страсти прошлой ночи. Мой взгляд отслеживает бледные следы укусов на шее и то, как спутанные локоны падают мне на плечи. Я выгляжу как женщина, которую взяли без остатка, и эта мысль посылает вспышку тепла по моему телу.

Взглянув вниз, я замечаю новую щетку на стойке вместе с бутылкой геля для лица, который, как я знаю, стоит больше двух моих зарплат. Мой взгляд привлекает записка рядом. Я поднимаю ее, и губы изгибаются в улыбке, когда я читаю знакомые каракули.

Не торопись. У тебя была длинная ночь.

Р.

– О Роман, – шепчу я сама себе, улыбка становится шире, несмотря на боль в сердце. – Не заставляй меня влюбляться и в лучшую часть тебя.

Но когда я стою там, завернувшись в его футболку, окруженная его запахом, его касанием, я не могу не чувствовать, что что-то изменилось. То, что мы разделили прошлой ночью, не было просто влечением. Это была поворотная точка, когда все изменилось. И пусть я пытаюсь это отрицать, отталкивать, я знаю, что граница между нами размылась так, что этого не исправить.

С глубоким вдохом я поворачиваюсь к раковине, брызгая в лицо прохладной водой, смывая последние следы вчерашнего макияжа и оставшиеся сомнения. Но когда я снова смотрю на свое отражение, я вижу в нем что-то новое – девушку, которая увидела другую свою сторону, другую сторону Романа, и не вполне знает, что делать с этим.

* * *

Умывшись и почувствовав себя более-менее собой, я выхожу в коридор, насыщенный запах бекона плывет в воздухе. Я не тороплюсь, останавливаясь, чтобы рассмотреть малочисленные фото, которые Роман повесил на стену. Мои пальцы легко скользят по изображению с его армейской частью: его лицо обветрено, покрыто щетиной и грязью. Он широко ухмыляется, закинув руки на шеи рядом стоящих солдат, и все они лучатся дружбой, ощутимой даже через фотографию.

Я перехожу к следующему фото, резко контрастирующему с первым. Оно менее жизнерадостное, более нежное. Прекрасная женщина с короткими волосами, прикрытыми розовой банданой, держит за руки маленького мальчика с иссиня-черными волосами, помогая ему идти. Они оба смеются, их умиротворенные лица говорят о том, что этим моментом следует дорожить.

Я осторожно снимаю фото со стены, неспособная отвести от него взгляд, и иду на кухню.

Роман стоит за плитой, без рубашки, широкой спиной ко мне. Большая кружка кофе стоит на стойке, и на столе накрыт горячий завтрак на двоих. Я не могу не заметить бледные следы своих ногтей на его коже, напоминание о страсти прошлой ночи.

– Доброе утро, ангел, – с улыбкой говорит он, повернувшись ко мне. Его взгляд немедленно падает на рамку в моей руке.

– П-прости, мне просто понравилось фото, – начинаю я, вдруг робея.

– Она была светлой душой, – перебивает он и выключает плиту, прежде чем опереться на стойку. – Ты бы и не подумала, что у нее рак.

– Это… – я начинаю заново, но он заканчивает мысль за меня.

– Моя мама, – мягко говорит он, подходя ко мне.

Он забирает рамку из моих рук, его пальцы задерживаются на изображении, особенно на ее светлой сияющей улыбке.

– Она побеждала рак дважды. Я всегда думал, что она не смогла в третий раз, потому что ее замучил мой отец, – вздыхает он, нахмурив брови, потерявшись в воспоминаниях.

– Это ты? – спрашиваю я, обводя пальцем маленького мальчика на фото.

– Удивлена, что я был таким милым? – дразнит он, ставя рамку на стойку.

Обхватив мою талию, он притягивает меня ближе. Я оплетаю руками его шею, наслаждаясь теплом его тела. Его губы легко касаются моих нежным поцелуем, мягким и ласковым, полным сладости, которой прежде не было между нами.

– Ты скучаешь по ней? – спрашиваю я, касаясь своим лбом его.

– Все время, – признается он едва слышно. – Поэтому я выбрал верить, что рай вообще существует, и поклялся жизнью, что однажды встречу ее там.

В его словах чувствуется уязвимость, возможность заглянуть в сердце Романа Брайара, которого я еще не видела целиком.

– А как ты себя чувствуешь, кстати? – спрашивает он, игривая улыбка изгибает его губы, меняя настроение.

Перемена почти осязаема, и я не могу не улыбнуться в ответ, прекрасно зная, что он имеет в виду.

– Как будто мы подрались, а не потрахались, – признаю я, чувствуя ноющую боль в каждой мышце.

Роман усмехается и сжимает мою задницу, поднимая на стойку. Его руки собственнически пробираются под футболку, которую я одолжила, ощупывая каждый дюйм меня.

– Тебе придется привыкнуть к этому чувству, если ты хочешь продолжать «встречаться» со мной, – шепчет он, хотя его выражение слегка меняется на слове «встречаться».

– Так мы теперь встречаемся? – дразню я. – Ты даже не спрашивал.

– «Встречаться» – это слишком резкое слово, – бормочет он, тяжесть его веры все еще висит на нем. – Но если кто-то еще прикоснется к тебе так, как я, он быстро узнает, есть ли Господь, – рычит он и прижимается губами к моей шее. Я хмурюсь, чувствуя, как холодный металл его кольца касается моей кожи.

– Ты снова надел кольцо, – шепчу я, не скрывая разочарования.

– Ты расстроена, – отвечает он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его руки все еще лежат у меня на бедрах.

– Когда ты надеваешь это кольцо, что это значит для тебя? – спрашиваю я, положив руки ему на грудь. – Ты бы мог выйти с ним из дома и все еще держать меня за руку?

Его челюсть напрягается.

– Иден, когда я ношу это кольцо, оно означает мою преданность чему-то большему, чем я. Здесь, в уединении моего дома, я могу попросить о прощении. Но в церкви все, что я чувствую, – это тяжесть осуждения свыше.

– Тогда сними его и не надевай, – бросаю вызов я. – Сними его.

Роман отступает, качая головой.

– Я не могу сделать это, Иден, – вздыхает он, потирая висок. – Я не могу оставить единственное, что заставило меня поверить, будто я заслуживаю что-то, кроме страдания, – молит он, и я складываю руки на груди, пытаясь скрыть боль от его слов.

– Итак, ты и я? Что это значит для тебя? – спрашиваю я, боясь его ответа.

– Ты не грех, Иден, – шепчет он, его голос смягчается. – Ты благословение, которого я никогда не ждал, но которое я не могу отпустить. Но и благословения не приходят без трудностей. Моя преданность Богу не изменилась, но это не значит, что ты менее важна для меня.

Его слова приносят чувство тепла, но я настаиваю:

– Разве невозможно смотреть на связь между нами, как на что-то большее? Может ли она значить больше, чем клятва, которую ты дал?

– В этом и сложность, – шепчет он дрожащим голосом. – Я пытаюсь найти способ почтить и мою веру, и мои чувства к тебе. Пока я ношу это кольцо, оно напоминает мне, что я могу добиться и того, и другого.

Глядя, как разворачивается его внутренняя борьба, я не могу придумать, как утешить его. Я втянула его в это, и теперь он разбирается с последствиями.

Я спрыгиваю со стойки, заключаю его в крепкие объятия и чувствую облегчение, когда он так же крепко обнимает в ответ.

– Сейчас нам не нужно ничего определять, Роман. У тебя есть я, с кольцом или без него. Носи его столько, сколько тебе нужно.

Но что, если он никогда его не снимет?

Что тогда?

Руки Романа обнимают мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза. От интенсивности его взгляда у меня перехватывает дыхание.

– После смерти матери я не чувствовал, будто хоть что-то в моей жизни правильно. Я думал, что невозможно испытывать хоть что-то, кроме боли, пока ты не появилась в моей жизни. Я понял, что твоя безопасность значит для меня больше, чем все остальное. Ты вдохнула в меня новую жизнь, Иден, и я говорю это не просто так…

– Отец Брайар! – раздается пронзительный голос Зои, за которым следует громкий стук во входную дверь Романа, разрезающий сокровенный момент как нож. Мы оба подпрыгиваем из-за внезапного вторжения.

Выражение лица Романа мгновенно меняется, его обычный нечитаемый взгляд возвращается, когда он отпускает меня.

– Ты сказала ей, что ты здесь? – спрашивает он, его голос становится холодным и сдержанным.

– Нет, – шепчу я, отступая от него. – Но у меня такое чувство, что я знаю, кто это сделал.

Голос Зои становится все более настойчивым, почти отчаянным, когда она снова стучит в дверь:

– Иден, клянусь, если ты там, открой дверь сейчас же!

Глаза Романа сужаются, когда он оценивает ситуацию.

– Твой брат? – спрашивает он, напряжение в его голосе не спутать ни с чем.

Я неохотно киваю, чувствуя смесь вины и досады:

– Должно быть, он догадался.

Прежде чем мы успеваем сказать что-то еще, стук в дверь усиливается. Роман вздыхает, проводит рукой по волосам, явно с трудом сохраняя самообладание.

– Мы поговорим об этом позже, – говорит он, его тон тверд, но смирен.

Я киваю, поворачиваясь к двери.

– Я разберусь с этим, – шепчу я, бросая на него последний взгляд, прежде чем взяться за ручку и приготовиться к хаосу, который ожидает меня по ту сторону.

Пытаясь опередить меня, Роман тянется к двери, но я так же быстра, мы оба пытаемся схватиться за ручку первыми.

– Она моя подруга… – начинаю я, но Роман перебивает меня.

– Твоя подруга, которая будет удивляться, какого черта ты здесь…

Мы боремся за контроль, но Роман успевает первым, заталкивает меня за дверь и распахивает ее настежь. Я слишком поздно осознаю, что он без рубашки, и слышу, как Зои громко сглатывает, когда ее взгляд падает на него.

– Отец Брайар, я не хочу вас прерывать, но… – Зои делает паузу, в ее голосе отчетливо слышится досада. – Мы с Эйденом никак не можем найти Иден, и нам интересно, приходила ли она вообще в церковь прошлой ночью…

Хочешь спрятать меня, Роман? Тогда тебе придется меня связать.

– Я здесь, Зо, – объявляю я, отталкивая Романа в сторону чуть сильнее, чем нужно. Его глаза слегка расширяются от моей бесцеремонности.

Одетая только в безразмерную рубашку Романа, я вижу, как в голове Зои крутятся колесики, пока она делает свои собственные выводы.

– Срань Господня, когда Эйден сказал, что думает, что ты провела ночь здесь, я подумала, что он шутит, – шепчет она, обвинения готовы сорваться с ее губ.

– Лука вывел меня из себя. Подумала, что смогу хорошенько потрахаться в другом месте, – говорю я с ухмылкой и наблюдаю, как Роман и Зои застывают в ужасе. – Я шучу, – быстро добавляю я, закатывая глаза. – Я была расстроена и потеряна прошлой ночью и увидела церковь. К счастью, Роман – отец Брайар – не спал и позволил мне остаться, а не объяснять все отцу.

– Господи. Вот ты где, – раздается голос Эйдена, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он поднимается по дорожке. Роман отходит подальше, стараясь не привлекать внимания к своему обнаженному торсу.

Быстро оглядевшись, Роман хватает с дивана рубашку, едва избежав взгляда Зои, которая пытается заглянуть внутрь, вероятно, даже замечает поцарапанную спину.

– Ты ранена? – спрашивает Эйден, в его голосе звучит беспокойство, когда он заходит и изучает меня взглядом.

– Пожалуйста, входите, – сухо говорит Роман, изо всех сил стараясь скрыть следы того, что произошло прошлой ночью.

– О чем, черт возьми, ты думала, выключая свой телефон? – спрашивает Эйден, качая головой в недоумении. – И почему, черт возьми, вы никому не сказали, где она была? – кричит он, направляя свой гнев на Романа.

– С ней все было в порядке, Эйден… – начинает тот, стараясь сохранить ровный тон.

– Знаете, отец, было бы очень неприятно узнать, что вы пользуетесь молодыми уязвимыми женщинами, – выплевывает Эйден резко и обвиняюще.

– Эйден, – огрызаюсь я, вставая между ними и заглядывая брату в лицо. – Роман ничего не делал…

– Роман? – спрашивает Эйден, понижая голос до шепота, стараясь, чтобы Зои не услышала. – Я думал, что между вами все кончено?

– Все стало сложнее, – отрезаю я, мое терпение истощено. – А теперь мы можем съебаться, пока ты не сделал все еще более неловким?

Я отталкиваю Эйдена, раздражаясь до предела, когда выпроваживаю его и Зои из дома. Ощутимое напряжение повисает в воздухе, и я чувствую на себе взгляд Романа, бурю эмоций, едва скрываемую за бесстрастным выражением лица.

Подойдя к двери, я оглядываюсь на Романа, и мое сердце замирает от чувства вины. Его глаза встречаются с моими, и в этот короткий миг я вижу всю силу его гнева и то потрясение, которое вызвали наши отношения.

– Скоро увидимся, Иден, – шепчет он, его голос напряжен, и он изо всех сил старается скрыть ярость, кипящую внутри. Вторжение Эйдена и Зои явно вывело его из себя, и я чувствую, как сложно будет управляться с паутиной лжи, которую мы соткали.

* * *

Захлопнув дверь, я сажусь на заднее сиденье и натягиваю на себя пару спортивных штанов, которые Зои оставила в машине после своей смены в кофейне.

Заняв места водителя и пассажира, парочка оглядывается на меня, ожидая, что я скажу что-нибудь.

– Ну разве вы оба не очаровательны этим утром…

– Ты спишь с ним, Иден? – спрашивает Эйден, срывая пластырь с раны так агрессивно, как только может.

Итак, мы ведем этот разговор?

Отлично.

– Я не сплю…

– Значит, он ходит без рубашки и готовит завтрак для всех своих алтарников, которые решили остаться на ночь? – спрашивает Зои, в равной степени недовольная моим братом.

– Вы что, сейчас оба всерьез меня допрашиваете? – уточняю я, возмущенная их реакцией.

– Ты сбежала посреди вечеринки и не отвечала никому несколько часов. А потом выяснилось, что ты провела ночь с нашим священником, с которым, между прочим, ты уже признавалась, что у тебя что-то было…

– Ты рассказал Зои? – огрызаюсь я, видя, как свободно он говорит в ее присутствии.

– Думаешь, это то, что мне хочется хранить в одиночку? – спрашивает он. – Вся моя гребаная жизнь похожа на одну большую ложь, которая собирается схлопнуться…

Качая головой, я пинаю дверь машины.

– Иден…

– Я трахалась с ним, Эйден, – шиплю я; Зои и он замирают. – И мне нравилась каждая, мать его, минута. Так что можешь бежать домой, рассказать нашему отцу и посмотреть, что, черт возьми, произойдет. Или можешь оставить меня в покое и позволить мне самой схлопнуться.

Задрав рубашку Романа, я показываю им синяки, оставленные Лукой.

– Это был Лука, а не Роман. Если вам нужен кто-то, на кого можно спустить собак, поищите в другом месте.

– Иден, мы не об этом говорим, – начинает Зои. – Он просто… старше и занимает определенное положение в нашей церкви. Священники должны дать обет безбрачия…

– Ну, этот не давал, – бормочу я. – Так вы оба сохраните мой секрет или расскажете всему миру о моем грязном грехе? – спрашиваю я, нетерпеливо постукивая ногой.

– А когда он устанет от тебя? Когда страсть выветрится и он предпочтет тебе свою веру? Что тогда? Ты готова к этому?

Тот же вопрос я задавала себе неоднократно.

– Не твоя проблема, не тебе решать, – шиплю я, открывая контакт отца на своем телефоне.

Швыряю телефон на центральный подлокотник, и они оба смотрят на него:

– Либо звоните ему, либо оставьте все как есть.

Несколько секунд посмотрев на телефон, Эйден и Зои обмениваются взглядами.

– Когда все это рухнет, Иден, не говори, что я не предупреждал тебя. – Это было последнее, что сказал Эйден, прежде чем, включив зажигание, увезти нас прочь от церкви и ночи, которую мы с Романом разделили.