Собор возвышается впереди, его высокие шпили протыкают закатное небо, когда я заезжаю на практически пустынную парковку. Прошло три недели с тех пор, как все покатилось под откос, – с тех пор, как я выступила против отца и порвала с Романом. Три недели, что я пытаюсь уберечь моего брата от отцовского гнева. Три недели, что я притворяюсь, будто присутствие Луки в моей жизни – больше, чем попытка стать нормальной.

4Runner Романа припаркован рядом со входом – единственная машина в пределах видимости. Ее вид одновременно успокаивает и тревожит, учитывая то, что произойдет дальше. Я выхожу из машины, прохладный вечерний воздух ласкает мою кожу, посылая мурашки по спине. Мои руки сильнее сжимают края рубашки Романа, натягивая ее, будто бы она могла защитить меня от ответов, за которыми я пришла. Ткань еще пахнет им, сладостно-горькое напоминание о человеке, который стал одновременно моим спасителем и мучителем.

Я иду к большим деревянным дверям храма, стук моих каблуков эхом отдается в безмолвии. Дома все изменилось. Эйден притих и стал более замкнутым. Мой отец не поднимал на меня руку с того дня, но его внимание сместилось – теперь он сосредоточен на мне и более-менее оставил Эйдена в покое. Но я знаю, что это временно. Он все еще в опасности, просто пока что вне поля зрения моего отца.

Лука прилагает усилия, упорно делая себя частью моей жизни после того, как извинился за то, как он вел себя со мной после выходки Романа у водохранилища, и я сделала вид, что простила его. Но это не отношения. Это пластырь на ране, которую оставил Роман.

Деревянные двери храма тяжелы и не сразу поддаются, когда я пытаюсь их открыть. Сегодня внутри здание больше походит на крепость, чем на святилище. Тусклый свет единственной лампы в кабинете в конце коридора отбрасывает длинные тени, усиливая давящее ощущение от пространства. Каждый шаг к кабинету дается тяжелее, будто бы воздух загустевает вокруг меня, отягченный вопросами, которые горели в моем уме.

Почему Роман лгал моему отцу, говорил, что я хожу на службу, когда мы оба знаем, что это не так? Что на самом деле связывает их с отцом и что он знает о темных тайнах, скрытых в папке, которую я нашла? И почему после всего случившегося я не могу его отпустить?

Мое сердце гулко бьется, когда я захожу внутрь, пристально рассматривая хаос перед собой. Тихий щелчок закрывающейся позади меня двери эхом отдается в тишине, и я знаю, что теперь нет дороги назад. Голос Романа, низкий и усталый, прерывает тишину, вытаскивая меня из моих мыслей.

– Иден, – шепчет он, как будто произносит мое имя впервые.

Я медленно поворачиваюсь и встречаюсь с его усталыми глазами. На мгновение все невысказанное повисает между нами. Комната кажется слишком маленькой, слишком тесной для того, что сейчас произойдет.

– Мне нужны ответы, Роман, – говорю я, мой голос дрожит под весом того, о чем я собираюсь спросить. – Мне нужно знать, что происходит на самом деле.

Я останавливаю взгляд на его замусоренном столе. Бумаги разбросаны по нему как попало, неожиданно видеть такой беспорядок у человека, который обыкновенно держит все под контролем. Мой взгляд следует дальше, подмечая детали: слабый запах старой кожи, потрепанные углы толстой папки и связку ключей, забытую на пачке документов.

Я замечаю блокнот, его страницы заполнены каракулями и заметками, которые почти невозможно разобрать с моего места. В воздухе висит напряжение, ощущается что-то, спрятанное под самой поверхностью. Мои пальцы дергаются, часть меня хочет дотянуться и пролистать страницы, чтобы найти ответы, за которыми я пришла.

– Что это?

– Моя жалкая попытка найти компромат на всех больных ублюдков этого прихода, – шепчет он, перебирая бумаги. – После того собрания в воскресенье стало ясно, что мне нужно сильнее надавить на них…

– Собрание… по поводу детей из той папки, которую я видела? – спрашиваю я, он замирает.

– Они не доверяют мне, Иден. Они не верят, что я один из них, потому что это не так. Знаю, ты уверена, что я часть всего этого, но я клянусь тебе, что единственное, чего я хочу, это увести тебя и тех детей подальше отсюда, – шепчет он, наконец встречая мой взгляд.

– Сделка, которую ты заключил с моим отцом…

– Была нужна, чтобы обеспечить твою безопасность, – шепчет он, повернувшись ко мне. – Он хотел навредить тебе, наказать тебя, и я не собирался позволить этому случиться.

– И поэтому ты ударил меня? – спрашиваю я, растирая предплечья.

– Он должен был думать, что я готов наказать тебя так же, как это сделал бы он, мой ангел, – шепчет он, делая шаг вперед. – Но теперь один из этих высокомерных мудаков-культистов заставил его думать, что наши отношения не так холодны, как он хотел бы.

Я делаю шаг назад, качая головой:

– И что теперь? Он думает, что ты вбиваешь в меня послушание во время службы? Что это за ебанутая логика?

Лицо Романа становится жестче, тени делают его взгляд глубже.

– Он хочет, чтобы ты была такой же покорной, как твоя мать, – горько говорит он. – Он хочет, чтобы ты склонила голову, без вопросов приняла свое место и стала образцом послушания. Он хочет, чтобы я сломил твой дух, сделал тебя чистой в его глазах, очищенной от чего-то, что, как он думает, оскверняет тебя.

От этих слов мороз по коже, но я заставляю себя отстаивать свое.

– А если нет? – я бросаю вызов, делая шаг вперед, желая знать, как далеко это зайдет.

Глаза Романа блестят от опасной смеси желания защитить и гнева.

– Если нет, Иден, ты не хочешь узнать, на что он способен? Но я не позволю этому зайти так далеко. Ты не узнаешь.

Он поднимает руку, чтобы коснуться моего лица, но я отскакиваю и бьюсь позвоночником о край стола.

– Нет, – срываюсь я, мой голос дрожит от страха и гнева. – Не трогай меня так, будто тебе не все равно.

Рука Романа висит в воздухе, он смотрит мне в глаза открыто и настойчиво.

– Мне не все равно, – говорит он, его хриплый голос полон чего-то, что я не могу распознать. – Больше, чем ты можешь представить себе, Иден. Это – желание защитить тебя – разрывает меня на части.

Его признание обрушивается на меня как волна, и какое-то время я не могу подобрать слов. Тяжесть того, что он говорит, что чувствует, давит на меня.

– Это не о тебе, – наконец выговариваю я, мой голос дрожит. – Это о том, чего хочет мой отец, как он пытается контролировать мою жизнь…

Роман делает шаг вперед, не отводя от меня глаз:

– Это обо мне, Иден. О нас. Обо всем, что случилось… Обо всем, что началось в тот день в парке.

Я моргаю, сбитая с толку внезапным переходом.

– В парке? – спрашиваю я еле слышно. – При чем здесь парк?

Его взгляд смягчается, и в первый раз я вижу уязвимость, которую раньше не замечала.

– В тот день в парке, когда я увидел тебя сидящей в одиночестве на скамейке… Я не знал, во что ввязываюсь. Но я знал, даже тогда, что не могу просто пройти мимо.

Воспоминание поднимает что-то из самых глубин, осколок момента, который я пыталась похоронить.

– Ты был там, – шепчу я, когда до меня доходит. – Это ты остановил меня.

Роман кивает, в его выражении смешивается боль и облегчение:

– Я не мог позволить тебе сделать это, Иден. Ни тогда, ни сейчас. Я присматривал за тобой с тех самых пор, пытаясь защитить тебя, пытаясь обезопасить, даже если это означало лгать, даже если это значило пойти против всего, что я должен поддерживать.

Его слова, слишком значительные, повисают в воздухе, и вдруг все приобретает смысл: то, как он вел себя, как прикрывал меня, сила его чувств.

– Почему ты не сказал? – говорю я, голос ломается.

– Я не знал как, – признает он хрипло. – Я не знал, захочешь ли ты вообще это слышать. Но я не мог стоять в стороне и смотреть, как твой отец ломает тебя, Иден. Ты слишком дорога мне, чтобы я позволил этому случиться.

Искренность в его словах задевает что-то глубоко во мне, что-то, о чем я старалась забыть. Я вглядываюсь в его глаза, пытаясь найти хоть какой-то признак обмана, но все, что я вижу, – настоящее, неприкрытое чувство.

– Ты спас меня, – шепчу я еле слышно. – В тот день в парке… ты спас меня.

Рука Романа наконец двигается, осторожно отводя прядь волос от моего лица.

– И я продолжу спасать тебя, Иден, – нежно клянется он. – Пока это необходимо.

Ладонь Романа остается на моей щеке еще мгновение, прежде чем он позволяет ей упасть. Атмосфера между нами меняется, напряжение усиливается, превращаясь во что-то совсем иное – что-то, что искрит от другой энергии.

Я делаю неровный вдох, пытаясь успокоиться, но то, как он смотрит на меня теперь, со смесью беспокойства и чего-то темного, мешает думать трезво. Его взгляд опускается, обводит мое тело, отмечает каждую деталь.

– Иден, – говорит он тихо, его голос низок и полон того, что заставляет мое сердце пропустить удар. – Почему на тебе моя рубашка?

Его вопрос застает меня врасплох, и я инстинктивно заворачиваюсь в ткань сильнее, будто бы это могло защитить меня от его жаркого взгляда.

– Я… я просто взяла первое, что попалось, – заикаюсь я, но ложь не убеждает даже меня саму.

Роман делает шаг вперед, его присутствие ошеломляет.

– Без белья? – шепчет он, в его голосе слышатся опасные нотки. Он протягивает руку, его пальцы легко гладят ткань, прикрывающую мою грудь. – Думаешь, кто-то не разглядит контур твоего прекрасного тела, если посмотрит повнимательнее?

Его большие пальцы обводят изгиб моей груди, прикосновение настолько легкое, что у меня идут мурашки по спине и между ног становится тепло и влажно. Я едва могу дышать – не то что ответить. Пространство между нами будто исчезло, комната уменьшилась лишь до него, до нас.

Мой разум в тумане чувственности и желания. Тяжесть его присутствия, его дурманящий запах, приставший к ткани на мне, – все это переполняет меня.

– Я надеваю ее, когда я… – мой голос затихает, слова застревают в горле, когда его большие пальцы проводят по моим соскам, холодный металл его кольца резко контрастирует с теплом его прикосновения, делая их еще тверже.

– Когда ты что, Иден? – спрашивает он требовательно и вместе с тем мягко, будто давая темное обещание. Его губы касаются чувствительной кожи на моей шее, и он прикусывает ее, слегка посасывает; достаточно, чтобы мое тело плавилось от его прикосновений, каждая мысль была о нем. – Покайся мне, милая, – шепчет он, и слова проходят сквозь меня, заставляя колени подгибаться.

– К-когда я хочу… потрогать себя, – наконец признаюсь я, и признание слетает с моих губ, как тайна, которую я хранила слишком долго. Его губы изгибаются в улыбке победителя, будто он только что выиграл какую-то неизвестную мне игру.

– Нет нужды трогать себя, красавица, – шепчет он, покусывая мочку моего уха, посылая разряды удовольствия сквозь меня. – Не тогда, когда я рядом, – его слова – это приказ, обещание.

Губы Романа в дюйме от моей кожи, тепло его дыхания остается, когда он слегка отстраняется, его взгляд пылкий и упорный. Стук сердца отдается у меня в ушах. Каждое прикосновение его кольца ощущается как клеймо, означающее, что я принадлежу ему.

– Роман, – начинаю я, но мой голос слаб, дыхание сбивается.

– Продолжай повторять мое имя, Иден, – шепчет он, его тон одновременно требовательный и отчаянный, будто ему так же необходимо услышать это, как мне – сказать. Его пальцы возятся с пуговицами рубашки, каждая расстегивается мучительно медленно. – Шепчи его, кричи. Просто дай мне услышать свой прекрасный голос. Он никогда не надоест мне.

От его слов по спине бегут мурашки, и я почти поддаюсь, почти позволяю последней пуговице расстегнуться, когда внезапное желание разобраться заставляет меня сжать его руку, останавливая. Я смотрю ему в глаза, пытаясь найти Романа, которого, как я думала, я знала, под обжигающим желанием, туманящим его взгляд.

– Мой отец… – эти слова – жестокое напоминание о перевернутом мире, который ждет нас снаружи.

– Хочет, чтобы я доказал, что ты нетронута, чиста, – Роман выплевывает эти слова, будто оно жжет его язык. – Он уверен, если у тебя… потечет кровь… во время какого-то извращенческого ритуала, то это будет значить, что ты еще не запятнана грехом.

– Но я не… – признаюсь я, мой голос дрожит.

– Я знаю, – говорит Роман сквозь сжатые зубы, едва сдерживая гнев. – Но он верит, что если у тебя пойдет кровь во время… Я даже не знаю… ритуала или какого-то наказания, может быть? Это докажет ему, что ты невинна, что ты все еще… чиста в его извращенном понятии.

От этой мысли мне становится противно, тяжесть того, на что он намекает, сдавливает мне грудь. Пальцы Романа висят над последней пуговицей, его кольцо холодит кожу. Несмотря на то что напряжение между нами усиливается, он не собирается снимать кольцо, и ужасающее понимание приходит ко мне.

– Тогда сделай так, чтобы кровь пошла, Роман, – говорю я, в моем голосе сталь, хотя от страха сжимает горло.

Он останавливается, ищет мой взгляд, любой знак того, что я не имела в виду того, что сказала. Секунды тянутся, и я могу видеть боль в его глазах, отчаянное нежелание вредить мне, пусть он и попался в сеть ненормальных требований моего отца.

– Иден… – его голос надламывается, но я остаюсь твердой, зная, что все, что произойдет, повлияет не только на нас двоих.

Я выдерживаю его взгляд не моргая, слова висят между нами как вызов, просьба, капитуляция – все вместе. Решение за ним, и комната будто затаила дыхание, ожидая, что произойдет.

– Или я выхожу отсюда, чтобы встретиться с Зои и Лукой…

Прежде чем я успеваю закончить, его губы накрывают мои, прерывая угрозу настолько яростным поцелуем, что у меня сбивается дыхание. Последняя пуговица на моей рубашке поддается его силе, и ткань соскальзывает на пол, забытая. Закинув мои руки себе на шею, он поднимает меня на стол за петли на джинсах, прижимая меня к себе; его твердый член давит на мое бедро, посылая дрожь желания по всему телу.

Когда его рука движется к кольцу, символу всего, за что он пытается держаться, я вновь прижимаю его руку к столу, не позволяя, чтобы этот момент был запятнан виной.

– Не…

– Отпусти, – шипит он, в его глазах пылает огонь. – И надень на себя, – закипает он, крепче сжимая мой подбородок. – Я хочу, чтобы моя преданность тебе была равна моей преданности Господу, Иден, – шепчет Роман, его голос дрожит от нескрываемых эмоций. Он освобождает палец от кольца и поднимает его перед моей протянутой рукой. – Я буду целовать землю, по которой ты ходишь, Иден Фолкнер, пока ты сможешь удерживать демонов, идущих за мной следом, – шепчет он, его дыхание обжигает мою кожу. – Ты уверена, что выдержишь? – спрашивает он, встречаясь взглядом со мной, разыскивая хоть толику сомнения.

– Надевай проклятое кольцо, Роман, – резко говорю я, наклоняясь, пока наши лица не оказываются напротив.

Без колебаний он надевает кольцо мне на палец, оно ощущается чужим, тяжелым и все же правильным. Быстрым движением он разворачивает меня, пока я не прижимаюсь спиной к его груди, и наклоняет меня над столом. Одним движением он стягивает с меня штаны, затем крепко берет рукой за волосы.

Роман замирает, пожирая глазами вид перед собой, напряжение ощутимо искрит между нами. Его штаны остаются на нем – символ сдержанности, который едва ли мог его остановить.

– Что ты?..

– Я не буду трахать тебя в доме Господа, – шепчет Роман низким и опасным голосом. – Не своим членом, по крайней мере.

Он тянется к книжному шкафу и обхватывает пальцами мраморную статуэтку Эйфелевой башни с вытянутым гладким основанием.

– Следующий урок, – шепчет он, осматривая длинный конец мраморной статуэтки. – В прошлый раз было шесть дюймов, теперь семь, – он улыбается, его глаза темны от желания. – Всего два дюйма, и ты будешь готова ко мне, – предупреждает он, его слова – мучительное обещание.

Он тянется за небольшой бутылочкой на полке, держит ее так, чтобы я видела – флакон святой воды.

Неторопливо он льет святую воду на фигурку Эйфелевой башне, позволяя ей капать на мой позвоночник. Прохладная жидкость течет между лопаток, по спине, и, наконец, по моим складочкам, где смешивается с теплой влагой; мой клитор пульсирует от предвкушения.

– Вот, – шепчет он, его дыхание согревает мое ухо. – Я тебя благословил, – насмехается он, стягивая с меня белье, обнажая полностью. Его палец нарочито медленно скользит по теплой коже, дразня, его прикосновение – одновременно обещание и угроза.

– Хотя это было необязательно, да? – шепчет он, касаясь гладким концом фигурки моих складочек, дразня основанием у входа.

– Какое там у тебя стоп-слово, мой ангел? – спрашивает он; мой лоб прижат к столу.

Я кусаю себя за щеку, подавляя смешок.

– Покайтесь, отец, – усмехаюсь я, изогнувшись, чтобы видеть его, его рука все еще в моих волосах. – Это мое стоп-слово.

Мягкий вздох срывается с его губ, смесь веселья и чего-то более темного, первобытного:

– Нам придется немало каяться после этого.

Неторопливо он входит концом Эйфелевой башни в меня, я издаю стон, и звук многократно отражается в пустой комнате. Роман сжимает волосы сильнее, тянет на себя, входя глубже, гладкий мрамор растягивает меня так, что поджимаются пальцы. Мое тело выгибается, грудь вжимается в холодное дерево, пока я собираюсь с духом, чувствуя, как тяжесть фигурки заполняет меня дюйм за дюймом.

Я резко вздыхаю, смесь удовольствия и боли посылает взрывные волны сквозь мое тело. Все семь дюймов уже внутри, и Роман останавливается, давая мне почувствовать каждый дюйм, прежде чем медленно начинает вытаскивать его назад.

– Хорошая девочка, – шепчет Роман, его голос полон удовлетворения, когда он видит, как я извиваюсь под ним. – Теперь переходим к интересному.

Он вталкивает статуэтку обратно с силой, которая заставляет меня закричать, мои руки сжимают края стола так, будто от этого зависит моя жизнь. Роман не сдерживается, быстрыми и уверенными движениями погружает ее в меня с интенсивностью, которая заставляет голову кружиться, мое тело где-то между раем и адом.

– Роман, – я хватаю ртом воздух, имя срывается с губ как молитва, тело трепещет от каждого толчка.

– Вот так, мой ангел, – рычит он, свободной рукой зажимая мой рот, заглушая стоны, и не снижает темп. – Бери. Бери все.

Звук мрамора, двигающегося туда-сюда, скользкого от моего возбуждения, заполняет комнату, чувства переполняют меня, когда Роман доводит меня до безумия, толкая к пределу того, что я могу перенести.

– Покайтесь, – шепчу я в его ладонь, мой голос не громче вздоха.

– Не сейчас, – шипит он, его ладонь перемещается от моего рта к горлу, сжимая так, что я вижу звезды. – Не раньше, чем ты станешь кричать мое имя.

Его рука на мой шее, фигурка Эйфеливой башни, заполняющая меня полностью, и огромная сила его толчков – всего этого слишком много. В глазах все расплывается, комната крутится, когда удовольствие и боль переплетаются, затягивая меня, пока я не теряюсь в них; мое тело извивается в его руках.

– Роман! – кричу я, слово вырывается из моего горла, когда на меня обрушивается оргазм и тело содрогается от его силы, слезы текут по лицу, когда я совершенно отдаюсь ему.

– Хорошая девочка, – шепчет он, в его голосе хрипотца от его собственного едва сдерживаемого желания. Он замедляется, вытаскивая фигурку из меня дюйм за дюймом. Он оставляет меня жаждущей, опустошенной и все же настолько удовлетворенной, что я едва могу дышать.

Роман отпускает мою шею, и я падаю вперед, полностью вымотанная, каждая мышца дрожит от силы того, что только что произошло. Мгновение он наслаждается своей работой, его рука поглаживает меня по позвоночнику почти благоговейным жестом.

– Мы еще не закончили, мой ангел, – шепчет он, его голос – обещание большего, когда он поднимает меня со стола и разворачивает лицом к себе.

Глаза Романа темнеют, когда он смотрит на меня, вызов в моих глазах побуждает его зайти дальше. Без предупреждения он вталкивает статуэтку обратно в меня с силой, которая вызывает взрыв удовольствия в низу моего живота. Я кричу, звук эхом разносится по комнате, мои руки сжимают стол, в то время как Эйфелева башня движется во мне, становясь более скользкой с каждым толчком. Стол качается подо мной от этой силы, дерево скрипит, а темп Романа ускоряется, его собственные вздохи смешиваются с моими в нагретом воздухе.

– Иден, – шепчет он, его голос груб и полон чего-то первобытного. – Господи, какая красивая киска.

Он размыкает пальцами мои губы, и без колебаний я кусаю их достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Металлический вкус растекается по моему языку, и вид его крови на моих губах сводит его с ума.

Хватка Романа усиливается, и он сильнее входит статуэткой в меня, уложив на спину одним легким движением. Мои ноги закинуты ему на плечи, и, пока он удерживает Эйфелеву башню на месте, я чувствую его всем естеством, извиваясь под ним, полностью в его власти.

Распростертая на его столе, я смотрю на него с вызовом во взгляде, мой язык медленно слизывает кровь с губ. Этот вид разжигает в нем что-то темное, и он бросает взгляд на свой укушенный палец, потом на меня, в выражении его лица желание смешивается с чем-то первобытным.

– Хочешь играть грязно? – спрашивает он, его низкий рык вызывает у меня мурашки. Я подношу руки к груди, прикасаюсь к соскам, слегка выгибая спину и прижимаясь к столу так, что его глаза голодно сощуриваются.

Глаза Романа темны от решимости, первобытной силы, которая посылает мурашки по спине. Он не колеблется. Удерживая мои ноги на своих плечах, он толкает статуэтку в меня с силой, которая выбивает воздух из легких, я выгибаюсь, приподнимаясь со стола. Этот угол с поднятыми ногами приносит новое, усиленное удовольствие, столь же нестерпимое, сколь и упоительное. В моих глазах все плывет от слез, когда смесь боли и удовольствия поглощает меня, а мое тело дрожит, неумолимо удерживаемое им.

– Трогай себя, – приказывает Роман резким голосом. – Трогай себя, пока я тебя трахаю.

Моя рука подрагивает, когда я подношу ее к клитору, пальцы едва касаются чувствительной точки, маленькие круги, которые я вырисовываю вокруг нее, посылают разряды наслаждения по моему телу. Боль становится острее, с каждым толчком я все ближе к грани, мои крики эхом отдаются от стен маленького кабинета. Свободной рукой Роман вцепляется в мои бедра, продолжая входить в меня статуэткой, каждое движение приближает меня к финалу.

– Роман… – резко вдыхаю я, мой голос стихает, а оргазм становится ближе – неостановимая сила, рождающаяся в низу моего живота.

– Кончи для меня, мой ангел, – резко говорит Роман, не оставляя места для сопротивления.

Приказ ломает что-то во мне, и я издаю крик, а оргазм обрушивается на меня как приливная волна. Мои мышцы сжимаются вокруг статуэтки, и влага покрывает ее, слезы струятся по моему лицу от чистой силы. Рука Романа замирает, он смотрит мне в глаза и быстро вытаскивает Эйфелеву башню, мы оба смотрим на следы крови, оскверняющие ее поверхность.

Без единого слова он подносит статуэтку к своим губам, слизывая мою кровь и свидетельство моего оргазма, не отводя глаз от меня. От этого вида мурашки идут по коже, но обдумывать происходящее нет времени: Роман бросает Эйфелеву башню на стол и падает на колени между моих ног. Его руки тянут меня вперед, пока я не оказываюсь на краю стола; его хватка жесткая, но не болезненная.

– Роман, что ты делаешь? – шепчу я, мой голос еще подрагивает после оргазма.

– Привожу тебя в порядок, – шепчет он, его голос мягок, но настойчив. – Я же сказал, если ты будешь хорошей, я тебя награжу.

Он покрывает поцелуями внутреннюю сторону моих бедер, теперь его прикосновения нежны – резкий контраст с недавней жесткостью. Его язык медленно рисует дорожку по моим складочкам, слизывая влагу и кровь. Мои руки запутываются в его волосах, притягивая его ближе, пока его язык творит чудеса. Нежность его прикосновений почти невозможно вытерпеть после грубости того, что было раньше.

Роман не останавливается, пока не очищает каждый мой дюйм, его рот тепло и нежно прикасается к чувствительной коже. Когда он наконец встает, я тяжело дышу, мои ноги подрагивают от не прошедшего до конца наслаждения. На его нижней губе остается немного крови, и прежде, чем он успевает заговорить, я притягиваю его к себе и начисто слизываю ее, мой язык очерчивает контур его губ.

Он отвечает тут же, захватывая мои губы поцелуем настолько же отчаянным, насколько и всепоглощающим. Наша кровь смешивается – яркое напоминание о жестоком наслаждении, которое мы только что разделили. Я обнимаю ногами его талию, притягивая его к себе, нуждаясь в его тяжести, пока успокаиваюсь после оргазма.

Мы целуемся, пока хватает воздуха, потом я отстраняюсь, мой взгляд притягивает окровавленное распятие на столе.

– Этого будет достаточно, чтобы убедить его? – спрашиваю я почти шепотом.

– Понятия не имею, – шепчет он, и неопределенность тяжело повисает между нами.

Роман мрачнеет, глядя на вспыхнувший экран моего телефона, на котором всплывают сообщения от Зои и Луки, разрушая мгновение спокойствия, окутывающего нас. Он сильнее сжимает мое бедро и медленно покачивает головой.

Его пальцы скользят по моему телефону, он прищуривается, с низким рыком удаляя сообщения от Луки.

– Но что я знаю, так это то, что этот говнюк Лука ходит по тонкому льду. Но, к несчастью, он может быть нам полезен.

– И как же? – спрашиваю я, наклоняясь ближе, мой нос касается его, пока жду ответа.

– Твоему отцу будет трудно поверить, что мы в отношениях, если ты будешь встречаться с Лукой, – шепчет он, усаживая меня обратно на стол. Его руки движутся с удивительной нежностью, когда он помогает мне надеть рубашку и осторожно застегивает ее на груди.

– Я не встречаюсь с Лукой…

– Я знаю. В ином случае я бы убил его, – говорит Роман почти буднично, прежде чем встречается взглядом со мной, на его лице появляется понимание. – Это беспокоит тебя? – спрашивает он, смягчившись, его ладони лежат на моих бедрах. – Потому что я серьезно.

– Я знаю, – шепчу я, отведя его волосы. – Твоя тьма не пугает меня, Роман. Тени окружали меня всю жизнь – мой отец, эта вывернутая наизнанку церковь. Я научилась жить с этим, даже находить с этом утешение. Поэтому я не подпускала Луку слишком близко. Я знала, что ты так отреагируешь, и честно? Я приняла это. Ты не единственный, кто готов пройти по границе между светом и тьмой.

Глаза Романа сужаются, гнев и что-то более глубокое блестит в них. Он сильнее сжимает мои бедра.

– Он прикасался к тебе? – его низкий голос полон опасности.

– Мы целовались, – бормочу я, чувствуя, как напрягаются его пальцы. – Но чтобы тебе стало легче, – продолжаю я, надевая его кольцо обратно на свой палец, – он никогда не получит этого.

Не давая ему времени ответить, я беру его за плечо и толкаю в офисное кресло; он явно приходит в замешательство, когда я отворачиваюсь. Я дотягиваюсь до его телефона на столе, снова стягивая рубашку через голову, прежде чем оседлать его бедра, прижавшись спиной к груди. Я кладу его руки себе на грудь, побуждая сжать ее покрепче.

– Иден…

– Тихо, Роман, – шепчу я, открывая камеру на его телефоне, мое тело прикрывает его лицо от объектива.

Я делаю несколько фото, запечатлевая, как властно держат меня его руки, наши лица скрыты, но интимность момента ясна.

Повернувшись к нему лицом, я вновь надеваю рубашку, перекидываю ноги через его бедра, пока он держит меня, его лицо выражает одновременно раздражение и что-то еще – что-то почти нежное. Я показываю ему фото, и, к моему удивлению, на его щеках появляется легкий румянец.

– Чтобы воспоминания остались подольше, – шепчу я.

Я засовываю телефон ему в карман, моя рука проводит по все еще твердому члену, чувствуя его тепло сквозь штаны.

– Мне надоели уроки, Роман, – шиплю я, – в следующий раз я хочу по-настоящему.

Соскользнув с его колен, я поднимаю свои штаны и белье, надеваю их, пока он смотрит. На его лице – замешательство и неверие.

– Куда ты? – спрашивает он, в его голосе слышны нотки чего-то, похожего на отчаяние.

– На романтический ужин, – вздыхаю я, расправляя одежду, позволяя себе окинуть его взглядом напоследок. – Не то, что мы можем сейчас себе позволить, но стоит это изменить, – поддразниваю я, игриво улыбаясь.

– Что? Пойти на свидание? – спрашивает он, подозрительно щурясь. – Священники не ходят на свидания.

– Да? Что ж, полагаю, ты будешь первым, – предупреждаю я, прицельно глядя на него. – Или же я трахну Луку.

Его глаза распахиваются от шока, он смотрит на меня с открытым ртом.

– Господь с вами, отец, – поддеваю я с усмешкой, пока иду к двери. – Считайте это платой за то, что влепили мне чертову пощечину.

Я выхожу из комнаты, оставляя его раздумывать над выбором, который ему дала. Что бы он ни сделал дальше, я пойму все, что мне нужно, – сколько в этом плотского, сколько в этом настоящего.

Я иду к машине, сердце колотится в груди. Забравшись внутрь, я быстро пишу Луке и Зои, мои руки трясутся от адреналина.

Когда я собираюсь завести мотор, мой телефон вибрирует от нового сообщения.

«Р: У меня. Завтра вечером. Ну, когда все дети соберут конфеты и лягут спать. Хочешь настоящее свидание? Ладно. Ты едва сможешь ходить в начале ноября».

Мои губы растягиваются в усмешке, когда я открываю календарь на телефоне. Завтра Хэллоуин.

Ночь дьявола.

Евр 12:28: Вот почему мы, которым дано владеть непоколебимым Царством, должны быть благодарны Богу и в благодарности поклоняться Ему так, как Ему приятно, с благоговением и страхом.