Сильный запах бушующего костра несется к нам облаком дыма, заставляя меня и Эйдена закашляться. Запахи табака и дуба смешиваются в воздухе; дым, который, кажется, преследует нас, плотный и удушающий. Эйден не спрашивал меня больше о том, что происходит между мной и отцом Брайаром, и наша поездка была тихой.

Горы поглощают солнце, оставляя на небе медленно исчезающие цвета заката. Я закидываю рюкзак выше на плечо, думая, зачем я вообще привезла купальник. Вряд ли я позволю кому-то увидеть свое тело.

Но я позволила Роману увидеть мое тело. Я позволила ему намного больше, чем просто увидеть.

Я отталкиваю мысли о Романе, когда мы подходим к отелю Оверлук. Группа из пяти человек собралась у костра. Кто-то играет на гитаре, пока остальные лениво переговариваются. Я вижу дерьмовую машину Зака, припаркованную рядом с остальными, но заглушаю напряжение, угрожающее вырваться наружу.

Страх, который я увидела в глазах Зака, когда вошла в храм, был одновременно тревожным и приносящим удовлетворение. Но теперь, после того, что с ним сделал Роман, я чувствую себя так, будто у меня на спине мишень.

Эйден резко останавливается и сжимает мою руку, перед тем, как остальные заметят нас, его глаза внимательно осматривают меня:

– Ты точно не хочешь поговорить о том, что произошло в храме? Там был Зак? Он что-то тебе сказал?

– Нет, ничего не случилось, – улыбаюсь я, надеясь, что это достаточно убедительно, чтобы он оставил тему. – Время в церкви ощущается как пытка, – признаю я и даже не совсем лгу.

Время наедине с Романом – пытка.

Меня мучает то, как сильно я желаю, чтобы он исследовал мое тело.

Ничего хорошего в том, чтобы зайти дальше с Романом, нет. Когда я с ним, я чувствую себя на вершине мира и флиртую с опасностью. Но когда я далеко, все летит вниз, и я остаюсь наедине со своими порочными мыслями.

– Мы можем придумать причину, по которой ты пропустишь часы своей службы, – предлагает он, улыбаясь, пытаясь помочь мне так, как умеет.

– Я ценю это, Эйден, – отвечаю я, сжимая его руку. – Но уж лучше папа будет думать о том, что я делаю правильно, а не о том, где я косячу.

Эйден хмурится, явно недовольный.

– Последнее, чего папа заслуживает, – чтобы мы заботились о его желаниях, – он качает головой, отворачиваясь, когда знакомый голос зовет нас.

– Эйден, Иден! – кричит Зои, ее темные кудри подпрыгивают, когда она машет нам, сжимая выпивку в одной руке.

Лука прекращает наигрывать на гитаре и смотрит в нашу сторону, встречается взглядом со мной и улыбается, разжигая тепло в моей груди.

Вот на ком я должна сосредоточиться.

Он безопасен.

Роман – опасен. Запретен. Мимолетен. Не больше, чем испытание.

Которое я провалила с треском.

Пока мы идем вверх по холму, я вижу, как люди, заметив нас, приветственно улыбаются. Все, кроме Зака.

Его капюшон натянут на лоб, чтобы скрыть повязку, его глаза избегают встречаться с моими.

Стаканы, наполненные темно-красной жидкостью, передаются туда-сюда, и я замечаю две коробки вина на бревне – на том же, что используют для Причастия.

Иронично.

Лука откладывает гитару и похлопывает по месту рядом с ним. Я сажусь, пряча руки в карманы, когда его плечо слегка толкает мое.

– Рад, что ты добралась, – говорит Лука тепло и радушно. Зак и Натан опускают головы, когда Эйден присоединяется к нам, напряжение висит в воздухе.

Полагаю, Эйден держится в стороне с тех пор, как все завертелось.

– Что за херня с тобой случилась? – спрашивает Эйден, забирая сигарету у одного из парней, и, прищурившись, рассматривает Зака.

– Зак оступился и ударился головой о чашу святой воды, – говорит Зои, ее голос сочится сарказмом, и она делает большой глоток.

Зак пялится на меня со смесью злобы и страха, как будто он ожидает, что я поспорю с ложью, которую он выдал остальным.

Я встречаюсь с ним взглядом, мой голос намеренно низок:

– Тебе стоит быть более осторожным. Могло быть и хуже.

Напряжение висит в воздухе, плотном и тяжелом. Мы без слов понимаем друг друга – это угроза, замаскированная под заботу.

Зак качает головой и пьет, не отрывая взгляда от меня.

– Как прошла служба с отцом Брайаром, Иден? – скалится Зак. – Узнала что-нибудь… полезное?

Я нервно ерзаю, уставившись на него.

– Он кажется тем еще козлом, – говорит Лука, глядя в огонь. – Не то чтобы мы часто встречались.

– Кто такой отец Брайар? – спрашивает один из друзей Луки, но Зак перебивает меня раньше, чем я могу ответить.

– Новый священник Сент-Майкл. Видел бы ты его. Он выглядит едва старше нас. И у него есть абсолютно ебнутые татуировки, – резко говорит Зак. – Кажется, ему нравится Иден. Очень. Знаешь, у меня со службой не очень, но он никогда не обращал особого внимания на меня…

– Я рассказал ему о том, что ты сделал, – сурово прерывает Эйден. Мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на него.

– Что, черт возьми, он имеет в виду? – Лука отставляет стакан, упирается локтями в колени и смотрит на Зака.

– Давай, Зак, – выплевывает Эйден. – Раз тебе нравится ворошить дерьмо, почему ты не расскажешь нашему новому другу, как сорвал свитер с Иден…

– Все нормально, – шепчу я, прерывая его.

– Иден…

– Я сказала: нормально! – отрезаю я, и повисает неуютная тишина. Я смотрю Заку в глаза, мой голос низок и полон опасности: – Зак отлично знает, что будет, если он еще раз сделает такую хуйню.

– Ага, – бормочет Зак кивая, пока пьет новый стакан. – Потому что это мне нужно быть осторожным, правда, Иден? – добавляет он, его голос сочится сарказмом.

– Иисусе, вы все звучите как ебанутые, – Зои закатывает глаза, громко икая, пока наливает в стакан еще вина. Закончив, она идет туда, где сидим мы, отталкивает Луку и сует стакан мне в грудь.

– Выпей. Поверь, я думаю, тебе понадобится.

– Иден не пьет, – издевается Зак. – Она пропускает вино на каждом Причастии. Почему это, Иден?

Его насмешливые слова висят в воздухе, и я чувствую тяжесть направленных на меня взглядов. Месяцами я держалась – избегала алкоголя как чумы. Не потому, что я такая святая, а потому, что я знаю, что происходит, когда я теряю бдительность.

Но этой ночью все ощущается иначе. Напряжение, давление из-за непрерывных уколов Зака, постоянное ближе-дальше с Романом – все это ложится на меня как удушающее одеяло. Вкус бунта, того, что никто не ожидает, вдруг кажется способом вернуть контроль.

Я бросаю взгляд на стакан, который Зои сунула мне в руки, красная жидкость плещется в опасной близости от края. Часть меня понимает, что это плохая идея, что это шаг назад, но другая часть – усталая, издерганная, отчаянно ищущая выход – хочет заглушить шум, пусть и ненадолго.

Может быть, это нездоровое желание опровергнуть слова Зака, показать ему, что я не так предсказуема, как он думает. Или это подбирающееся осознание, что Роман проник в мою душу глубже, чем я хотела бы признать, и мне нужно что-то – что угодно – чтобы оттолкнуть эти мысли, даже если только на время.

– Иден, ты не обязана пить, если не хочешь, – мягко говорит Лука, его голос – якорь во время шторма, бушующего во мне.

Но даже тепла Луки и его тихого присутствия недостаточно, чтобы остановить меня в этот раз.

Я посылаю ему легкую ободряющую улыбку, но она выглядит пустой. Моя ладонь сжимается вокруг стакана, и я делаю свой выбор.

– Знаешь, почему я не пью, Зак? – шиплю я, поднимая стакан Зои к губам и демонстративно заливаю в рот терпкую красную жидкость. Она резкая на вкус, но я не останавливаюсь. Я пью, пока стакан не пустеет, красное вино капает из уголка моего рта. Я вытираю его рукавом, чувствуя, как в животе разливается тепло, когда я встаю, чтобы налить еще.

– Потому что в последний раз, когда я пила, я проснулась в больничной палате, – холодно говорю я, наполняя стакан. Я смотрю в красную жидкость, которая будит воспоминания и заставляет кожу идти мурашками. – И я больше не была девственницей, – бормочу я, все еще глядя в стакан. Все молчат, пристально наблюдая, как я залпом выпиваю все без колебаний. – И хуже всего, – говорю я, мой голос дрожит, – что я хорошо помню только одно… мои собственные крики.

Я швыряю стакан в бушующий огонь и сую руки в карманы. Я смотрю на Эйдена, на его бледное пораженное лицо.

– Той ночью я вернулась домой, – шепчу я, слова на вкус как пепел. – Я сбежала из больницы раньше, чем они позвонили маме и папе. – Я дышу прерывисто, но продолжаю: – Эрику это сошло с рук. И всем парням его братства, которых он пустил в комнату.

Алкоголь бьет в голову, и пустой желудок только усиливает его эффект. Я беру худи за низ и стягиваю его, открывая глубокие царапины, которые оставил Эрик, теперь смешанные с порезами от бритвы, которые я оставила на себе впоследствии.

– Моя ключица до сих пор заживает, – мягко говорю я, касаясь все еще розовой кожи. – И ребра тоже.

Поджившие отметины от ногтей щиплют, когда я провожу по ним пальцами:

– Он хватал меня так сильно, что, когда я пыталась сбежать, сорвал несколько ногтей.

Я поворачиваюсь к Заку и с отвращением покачиваю головой.

– Я начала резать себя через день после возвращения, – шепчу я, закусывая щеку, чтобы не сорваться. – Вот, блять, и вся история, Зак, – мой голос становится жестче, когда я отбираю бутылку водки у Натана.

– Можете рассказывать Господу, – говорю я, отбрасывая крышку и поднимая бутылку в издевательском тосте. – Мне охрененно наплевать, что Он думает.

На этом я делаю большой обжигающий глоток из бутылки и ухожу, оставив компанию в оглушительной тишине. Никто не смеет и слова сказать, наблюдая за моим уходом. Тяжесть того, что я открыла, висит в воздухе.

* * *

– Иден, – зовет меня Лука, его голос напряжен от беспокойства, но я продолжаю идти по направлению к берегу.

Рука хватает меня за предплечье, заставляя остановиться. Я поворачиваюсь на каблуках, готовая выругаться.

– Лука, мне не нужно, чтобы ты смотрел на меня, как на побитого щенка. Смысл был не в этом, – шиплю я, глядя на него. – Мне в жизни больше не нужно верующих говнюков, притворяющихся, что заботятся обо мне.

Он закрывает рот, делает вдох и затем, к моему удивлению, подходит ближе.

– Кто сказал, что я еще один верующий говнюк, – спрашивает он спокойно. – И кто сказал, что мне все равно?

Он протягивает руку и дотрагивается до моего лица, его большие пальцы гладят меня по щекам.

Я сжимаю его запястья, прищуриваясь:

– Ты меня не знаешь, – резко шепчу я. – С чего бы тебе заботиться обо мне?

Он пожимает плечами, но смотрит уверенно:

– Слушай, мы можем неделями узнавать друг друга, строить что-то, или же ты можешь признать, что иногда людям становится не все равно и после одной встречи, – говорит он, его ладони осторожно возвращаются к моему лицо. – Думаешь, мне правда нравится тусоваться с кучкой придурков и терпеть мельтешение Зои? – он слегка улыбается, покачивая головой. – Эйден прикольный, но я пришел сюда ради тебя. Чтобы узнать тебя. Отец Брайар испортил нам первую встречу, но здесь его нет, – говорит он, оглядевшись, прежде чем вернуться ко мне. – Так что пошли меня на хрен или позволь приблизиться и покажи, кто на самом деле такая Иден Фолкнер.

Прежде чем он произносит еще хоть слово, я сокращаю расстояние между нами и вжимаюсь губами в его губы. Он притягивает меня к себе, и я обнимаю его за шею, углубляя поцелуй. Его губы нежные, но мне нужен контроль – что-то настоящее. Я кусаю его нижнюю губу достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Он резко вздыхает у моих губ, его язык проникает мне в рот, когда поцелуй становится яростным и чувственным. Вкус его крови мешается со вкусом вина на моем языке, когда он вжимает меня в ближайшее дерево и грубая кора сдирает мне кожу.

Боль – это хорошо.

– Черт, – выдыхает он, слегка отстранившись, на его губе видна капля крови. – Я не хотел толкнуть тебя так сильно…

Схватив за воротник, я притягиваю его к себе.

– Я не сломаюсь, Лука, – шиплю я. – Не веди себя так, будто я хрустальная.

Его глаза расширяются, губа все еще в крови. Мои мысли возвращаются к Роману…

Я слизываю кровь с нижней губы Луки, и он смотрит на меня с недоверием. Невозможно не заметить напряжение в его теле и не ощутить, как твердеет член в темно-серых спортивных штанах.

Я жду, когда он перехватит инициативу, сожмет меня, сделает что-нибудь…

– Наверное, нам нужно подождать, – говорит Лука, краснея.

Твою мать.

Я накосячила.

Проведя рукой по волосам, я откидываюсь на дерево.

– Прости, Лука. Я знаю, что это было слишком…

– Дело не в этом, – говорит он, его голос становится мягче, когда он смотрит мне в глаза. – Просто… Я хочу, чтобы это что-то значило, Иден. Не только сегодня, а по-настоящему. И сейчас мне кажется, что тебе слишком тяжело. Я не хочу быть еще одной вещью, о который ты пожалеешь утром, – он проводит рукой по моей руке и берет ладонь. – К тому же, Эйдену не нужна еще одна причина, чтобы беситься сегодня, – говорит он с нежной улыбкой. Доброта Луки похожа на луч света в темноте.

Но проблема в том, что я не хочу света.

Я жажду темноты.

Я жажду Романа.

Но это неправильно.

Это все так неправильно.

– Эй, – мягко говорит Лука, не давая мне кусать ногти. – Пожалуйста, посмотри на меня.

Я колеблюсь, но потом встречаюсь с ним взглядом.

– Я не жалею о том, что сейчас случилось. Кровь была новинкой, – признает он, нервно трогая губу. – Но это точно не напугало меня, если ты волнуешься об этом. Я просто не думаю, что трогать тебя, пока ты пьяна, хорошая идея.

Боже, он такой добрый.

Почему же, мать твою, я сейчас сухая, как пустыня Сахара?

– Да, – я выдавливаю улыбку. – Кажется, я слишком увлеклась.

– Попросите прощения, – требует Зои, волоча Натана и Зака за уши, а Эйден идет за ней. Друг Луки идет с ними, едва сдерживая смех.

Лука стоит передо мной, раздраженный, пока я прижимаюсь к дереву, чтобы успокоиться.

Парни резко останавливаются, обоим явно стыдно и неловко.

– Просите прощения, или кто-то будет держать вас, пока я пинаю прямо между ног, – угрожает Зои, ее голос суров.

– Ладно-ладно. Прости, Иден, – бормочет Натан, смиренно качая головой.

– Отлично, – резко говорит Зои. – Теперь ты, Зак.

– Все нормально, – прерываю я, бросив взгляд на перевязанную голову Зака. – Правда, Зак? – мягко спрашиваю я, пристально за ним наблюдая.

– Дело прошлое, Фолкнер, – отвечает он с улыбкой, но что-то не то слышится в его голосе. – Так вот, где то озеро, о котором столько говорила Зои?