Федосья (в тайном постриге – Феодора) Морозова считалась, конечно, одним из сотнями исчислявшихся духовных чад протопопа Аввакума, но по сути – его истинным другом, соратником и единомышленником.
Чтобы лучше понять ее подвиги, надо точно представить себе, кем она была: верховной боярыней, близкой ко двору, имела состояние около восьми тысяч душ, из которых триста только обслуживали ее дом. Она выезжала в карете с эскортом не менее ста человек – и могла не бояться ничьего гнева, потому что принадлежала сразу к двум могущественным боярским кланам: Морозовых – по мужу, урожденная же была Соковнина. Оставшись после мужа вдовой с одним ребенком – то есть, имея то единственное положение, которое делало в те времена женщину абсолютно свободной и неподконтрольной никому, она могла бы до глубокой старости наслаждаться безбедной и приятной во всех отношениях жизнью, если бы… Если бы не решила навсегда удержать старую веру и обычай. О том, как она жила на самом деле, мы знаем из двух источников: писем Аввакума к ней и из самого трогательного его произведения – своеобразного жития, написанного им после ее гибели: «О трех исповедницах слово плачевное».
То, что мы узнаём о ней, современному человеку часто непонятно вовсе, и он все так и порывается заклеймить: «фанатичка». Потому что ведь ее-то никто не трогал до поры до времени: она могла жить в личном имении, невероятно роскошном дворце, обустроенном по западному образцу, править жизнь по собственному разумению и никогда ни от кого не слышать ни одного непочтительного слова. Но она пожелала другого.
Видите ли, молодую вдову, здоровую и цельную женщину, вероятно, сильно бороли страсти. Но далеко не каждый мужчина, который мог ей понравиться, являлся ей ровней по положению – таких было еще поискать – следовательно, на новый брак не по расчету, а по любви ей не приходилось особенно рассчитывать. У нее, конечно, происходили сильные борения и метания в этом отношении и, вероятно, она пережила и переборола в себе какое-то очень сильное чувство к мужчине после смерти мужа. Чувство, которое браком закончиться не могло по определенным обстоятельствам – и о котором знал ее духовник Аввакум: «Пресвятая Богородица заступила от диявольского осквернения и не дала дияволу осквернить душу бедную, но союз той злой расторгла и разлучила вас, окаянных (…) да в совершенное осквернение не впадете! Глупая, безумная, безобразная, выколи глазища те свои челноком, что и Мастридия. (Мастридия – христианская святая, выколовшая себе глаза, потому что их красота прельщала влюбленного в нее юношу. – Н.В.) Оно лутче со единым оком внити в живот, нежели две оце имущее ввержену быть в геену. Да не носи себе треухов тех, сделай шапку, чтоб и рожу ту всю закрыла…».
Имя ее возлюбленного в истории не сохранилось, исследователям вычислить его не удалось (юродивый Федор?). Зато очень хорошо известно, как именно совершенствовала свой дух Феодосия. Правило, данное ей духовным отцом Аввакумом, у современных христиан вызывает только усмешку: ей вменялось, встав ночью, совершать триста поклонов и 700 молитв – это, разумеется, не считая утреннего и вечернего правила – а в случае, если бы когда ночное правило проспала, то в тот день вообще не должна была ни есть, ни пить. «Не игрушка душа, чтоб плотским покоем ее подавлять!» – наставляет Аввакум. Предлагаю всем «воцерковленным» ближайшей же ночью попробовать – и положить не триста поклонов, а тридцать, встав среди ночи по будильнику. Кажется, тут и ладошку на свече жечь не потребуется…
Протопоп Аввакум был суров к ней, как, в общем, и ко всем своим чадам, и давал правила, кажущиеся нам теперь немыслимыми. Но судить мы можем только по себе – то есть, по своей полнейшей немощи: те люди имели иную закалку. Судя по распространенности аскетического делания в древней Руси, чем-то уж очень из ряда вон выдающимся это не считалось. Епитимьи были строгими и налагались буквально за все: например, если человек говорил на исповеди, что он ударил собаку, то к причастию не допускался, а ставился на три дня на поклоны. Древнерусские духовники добивались полного очищения душ своих чад перед Причастием – и преуспевали, по всей видимости… У того же Аввакума остались десятки писем к его духовным детям.
Вот только один пример – послание в московскую старообрядческую общину, где он разбирает сложные взаимоотношения своей паствы. Некая Елена Хрущова, уставщица московского Вознесенского монастыря едва не разлучила с мужем повторно венчавшуюся молодую вдову и чуть не «уморила» ее ребенка. Обратите внимание – «едва» и «чуть»! Все оказалось вполне обратимо. Епитимья, наложенная протопопом, указывает на общий высокий уровень благочестия народа – потому что выполнять ее могли только глубоко духовные люди: «3 года не сообщайся с верными, 2 лета плачь с припадающими, в притворе стоя, 2 лета в церкви да пребудеши без причащения, свещи и просвиры да не приемлет священник во олтарь от руку твоею (…); чрез день, кроме субботы и недели сухо да яж, по тысяще на всяк день метаний твори перед Господем…».
Стоит заметить, что никакого пастырского высокомерия Аввакум, преподнесший согрешившей такой, по его выражению, «пирожок», при этом не проявляет, по-отечески утешая ее:
«С сестрами теми не сообщайся, понеже оне чисты и святы. А со мною водися, понеже я сам шелудив, не боюся твоей коросты, и своей у меня много (…) друг на друга не дивим: оба мы равны».
Письма Аввакума к Морозовой в те дни, когда она находилась еще во здравии и благополучии, тоже строги и взыскующи – но совсем не то, когда она оказалась под арестом: «Свет моя, еще ли ты дышишь?! Друг мой сердечный, еще ли дышишь, или сожгли, или удавили тебя?! Не вем и не слышу; не ведаю – жива, не ведаю – скончали! Чадо церковное, чадо мое драгое, Феодосья Прокопьевна! Провещай мне, старцу грешну, един глагол: жива ли ты?!» – так он никогда не писал своей жене, вообще никому не писал так. Это – вопль в пустоту, наугад, вопль настоящего горя и невероятной боли за близкого человека. В тот момент Аввакум не знал еще, что она пошла уже по последним мукам: была заключена в Боровскую тюрьму.
«…Слово плачевное» он написал в начале 1676 года под непосредственным впечатлением от мученической кончины Феодосьи Морозовой, ее родной сестры Евдокии Урусовой и их подруги дворянки Марии Даниловой в земляной тюрьме в Боровске. Если Урусова и Данилова были просто его чадами, то тесная духовная дружба с Морозовой не вызывает сомнений: это никакое не житие трех мучениц, а личные воспоминания протопопа об его отношениях с Феодосьей Прокофьевной и, главное, о ее подвигах, мужестве и мучениях.
Он один на свете знал, что она носила власяницу, сплетенную из белой щетины – носила тайно, стремясь, чтобы никто не увидел. Он рассказал нам о том, что то правило, которое он сам же и дал ей, она исполняла не теплохладно, как послушание, – а слезы при этом струями лились из ее глаз. Она отказывала себе даже в исконном русском удовольствии – бане, и «ризы же ношаше в доми с заплатами и вшами исполнены». Я когда дошла до этого места… Читатель, вас когда-нибудь кусала одна вошь? Гигиена тут ни при чем: о микробах понятия не имели, так что баня топилась, в основном, для ублажения телес и, отказывая себе в бане, отказывали не в чистоте, как нам кажется, а, прежде всего, в удовольствии. Таком же, как в питии хмельного меда и прочем… Если вшей было много – то они кусали постоянно. Днем и ночью. Потому что к власянице, наверное, можно притерпеться. К постоянным укусам – никогда. Закаленная таким образом плоть уже полностью подчинялась духу…
Феодосья не сидела без дела – она беспрестанно то пряла, то шила – и тайком, чтобы не заслужить благодарности от людей, раздавала одежду и еду нищим, дома постоянно держала и лечила калек, создала и возглавила тайную старообрядческую общину. Это был деятельный, дерзновенный и бесстрашный человек, не только готовый к мученичеству, но и жаждущий его. Вот ее ответ царю Алексею Тишайшему на его уговоры перековаться: «Почто отец твой, Михайло, веровал яко же и мы? Аще я достойна озлоблению, – извергни тело отцово из гроба и передай его, проклявше, псом на снедь». На Соборе она выступила еще яростней: «Все вы еретики, власти, от перваго и до последняго! Разделите между собою глаголы моя!».
Они с Аввакумом оказались друг друга достойны, будучи людьми одного духа – и разве не похоже на наши страстные русские разговоры – не духом, а внешностью – их ненасытное собеседничество: «Аз же, приехав, с ней две нощи сидел, несытно говорили, како постраждем за истину, и аще и смерть примем – друг друга не выдадим».
Смерть, они, конечно, приняли: она с подругами пораньше, он – попозже. Но перед тем – «И быша все три на пытке пытаны, и руки ломаны. Мария же и по хрепту биена бысть немилостиво»…
Милые православные дамы двадцать первого века – в нарядных шляпках, кокетливых беретиках и модных шарфиках валом валящие каждое воскресенье к Чаше после общей исповеди – а ну, как нас по хребтине кнутом?! Да еще – немилостиво…
Они как-то ухитрились прислать из тюрьмы железные поручи и ошейники, в которые были закованы. «Аз же, яко дар освящен, восприях и облобызав, кадилом кадя, яко драго сокровище, покропляя слезами горькими…».
Всех троих заморили голодом в Боровской тюрьме; Феодосья (схимница Феодора, не забудем этого) – она умерла последняя. Их держали в одной клети, трупы ее сестры и подруги никто не убрал, пока она и сама над ними не скончалась через два месяца после смерти последней. Только тогда, никому не выдав тел для погребения, их закопали в рогоже, прямо в полу… Православные замучили православных ради Православия – это, как ни посмотри, одна из позорных страниц в нашей Истории. «Ужаснися, небо, и да подвижатся основания земли!» – так воспринял их смерть Аввакум…
Их были тысячи – шедших на смерть добровольно. Их калечили, причиняли им немыслимые мучения, моральные и физические – а они стояли в вере не менее твердо, чем первомученики. Но те терпели от язычников. А эти… Ни никониане, ни староверы, как показало время, не оказались в глазах Божьих еретиками. Церкви предстоял и другой Раскол, в двадцатом веке, – результат Кочующего Собора, когда откололась значительная часть епископата и образовалась новая Церковь, поныне называющая себя Истинно Православной. Наша признала и эту – и получила себе еще одну неснимаемую анафему. Господь разберет «в день века», как предрек Аввакум.
Они противостояли с праведной яростью – а иногда и с неправедной, как, например, протопоп Муромский Логин. Когда его расстригали в присутствии Царя и «остригше, содрали с него однарятку и кафтан, Логин разжегся ревностию Божественного Огня и через порог в олтарь в глаза Никону плевал; распоясався, схватя с себя рубашку, в олтарь в глаза Никону бросил…» – это все, заметьте, во время Литургии. Переходили в запале некоторые какую-то черту, конечно. Сам Аввакум на Соборе, где расстригали его, в знак протеста лег на пол спиной к архиереям и так лежал…
Соратников Аввакума, священника Лазаря, старца-схимника Епифания и дьякона Федора (с этим своим «соузником» Аввакум впоследствии идейно разойдется), таких же апостолов Старообрядчества, как он, известных меньше, потому что не сподобились написать собственные «Жития», «казнили» в Пустозерье – в том смысле, что не предали смерти, а вырезали всем языки – под корень, до гладкости, исправляя несовершенство московских заплечных дел мастеров, по первому разу что-то недорезавших – и отрубили правые кисти – кому по запястье, кому поперек ладони. Аввакума от «казни» такой отпросила царица – и то, промыслительно, наверное: без руки-то – чем бы он писал? Например, мы бы никогда не узнали правду, свидетельствованную им про языки его друзей. Далее – о языках – без моих комментариев, потому что тут-то слов у меня нет. У Лазаря: «Егда исполнилися два года, (…) в три дни у него язык вырос совершенный, лишь маленько тупенек, и паки говорит, беспрестанно хваля Бога и отступников порицая». У Федора: «…после опять (…) вырос и за губы выходит, притуп маленько». Епифаний: «Посем молил Пречистую Богоматерь, и показаны ему оба языки, московской и здешней, на воздýхе; он же, един взяв, положил в рот свой, и с тех пор стал говорить чисто и ясно, а язык совершен обретеся во рте». Это они все в прелесть впали или дружно застрадали галлюцинациями – слуховыми, зрительным и осязательными? Мой собственный язык здесь немеет. Но не могу не вспомнить Иоанна Дамаскина – у которого, по его молитвам к Богородице, не язык прирос – а рука, отсеченная по приказу императора-иконоборца Льва и повешенная «на торжище». Он дорисовал тогда третью руку к образу Пречистой – и так мы получили знаменитую и очень почитаемую в России «Троеручицу»…
«От света земного заперли, да свет небесный замкнуть не догадались»…
В Пустозерске провел протопоп Аввакум целых пятнадцать лет, из них двенадцать – в строжайшем заточении в земляном срубе, где оставили только одно маленькое окошко для подачи пищи и вынимания нечистот, причем воды на полу было «по колени». Грязь казалась невероятной даже для того небрезгливого времени – настолько, что «в грязи той сидя», нельзя было носить никакую одежду – узники сидели обнаженные, каждый в своем срубе, имея на себе только «крест с гойтаном»… Тем не менее, в окошечко передавались, верно, все же, принадлежности для письма – потому что практически все наследие Аввакума написано именно тогда и в таких условиях. Интересно, какой еще писатель мог бы создать при всем этом три объемные книги? Он же написал «Житие», «Книгу бесед» и «Книгу толкований», да это если не считать относительно небольшое «О трех исповедницах слово плачевное», и бесчисленных писем и челобитных, причем, каждый из этих документов уникален, с какой стороны ни взгляни… Из чего должен был быть сделан такой человек, откуда прийти на землю – куда уйти?