– Роман Викторович, адрес, – рука протягивает мне распечатку, – Вас сопроводить?

– Сам. Отмычки дай.

Беру листок. Инструмент. Пытаюсь унять дрожь в пальцах. Понимаю, что только чудо приведет ее в ее же дом.

«В любом случае, там будут зацепки, где ее найти. Хоть что-то должно быть».

Вчитываюсь. По органам расстилается жар. Стекается вниз живота. Пытаюсь сосредоточиться, но буквы разбегаются. Я будто в стельку пьян.

– Очки дать? – язвит Ворон из окна проезжающей мимо тачки.

Он знает. Все знают. Наши кошки-мышки с Татьяной – любимая пища для сплетен среди персонала.

Надо мной смеялись. Ею восхищались. Меня ненавидели. Ей сопереживали.

– Ты еще здесь? – поворачиваюсь и рукой выметаю его по воздуху.

«Я же видел, как он уехал».

Глючит. Теряю резкость изображения.

– Татьяне привет не передавай.

Слышу отголосок волнения в металлическом тембре.

– Или я от тебя передам.

Черное стекло поднимается. Соломона увозят.

Я в ауте. Меня обдает холодом. По спине будто льдом водят.

Прыгаю в свой черный крузак.

«У них что-то есть или было… а, может быть, у них втроем с отцом…» – бью пальцами по оплетке. Смотрю на костяшки. Опухшие. Разбитые. Каждый день намеренно причиняю себе боль. А должен причинять ей.

Ревность отравляет разум.

«Я убью любого, кто встанет между нами… даже отца».

Становится страшно от этой мысли. На мгновение.

В этой дороге не помню себя. На автомате давлю на педаль газа. Пару раз пролетаю на красный. Сигналят. Плевать.

«Хрустальная, я ведь как-то пережил этот год. Я ведь тебя не искал».

– Поверните налево, во двор.

Вздрагиваю от навигатора. Понимаю, что еду в абсолютной тишине. А такое ощущение, что просто оглох. Ослеп.

– Вы прибыли к месту назначения.

«М-да… это не наш с тобой дом, ягненок» – убогая обшарпанная пятиэтажка, переполненная помойка, стая бродячих псов.

Треплют мешки с мусором. Дерутся за помои. Нелюбимые. Голодные. Злые.

«Они в стае, но все равно одиноки».

– Даже домофона нет.

Пар скрывает облупленный подъезд. Сырость такая, что внутри как в сауне. Дверь заледенелая.

Второй этаж.

Вхожу в хрущевку. На мебели вековая пыль. Запах спертый. В квартире просто ледник.

«Подставное жилье» – ухмыляюсь, оставляю две полоски от пальцев на сером покрытии, – «Пустышка».

Отчаяние. Хочется завыть. Я снова ее упустил.

«Только бы увидеть ее сейчас… я бы все ей простил… я бы принял любые условия…»

Суставы начинает сводить. Разминаю шею. Хрустит. Пальцы ноют от боли. Зубы крошатся.

Вспоминаю Таню, зашивающую брюшную полость курьера. Ее изящные кисти, ловко работающие закругленной иглой.

– Ты садюга, Хрустальная.

– Вся в тебя, Аристов.

Смотрит хитро. Штопает не глядя. В ее глазах шабаш. Огонь. Любуюсь окровавленными перчатками… жду с нетерпением ночи.

Рядом с телом в лотке лежат алые бриллианты. Ягненок откусывает нитку, срывает с себя маску, халат и все остальное. Подманивает меня пальчиком, который только что побывали в чужом организме.

«Как же меня это заводило тогда… и сейчас… что б тебя!»

Беру стул и запускаю в стену. Разбиваю телевизор. Ору что-то на нечленораздельном. Срываю шторы с карнизом.

На кухню. Нож.

«В спину… от нее…»

Возвращаюсь. Начинаю кромсать диван и подушки на нем. Хочу отрезать ее из память, но ни черта не выходит. Как же больно. Внутри разрастается атомный гриб. В помещение вздымается сизое облако.

– Сука! Сука! СУ-КА-А-А!

Метаю холодное оружие. Втыкается в шкаф. Падаю на убитую мебель.

Голова кружится, веки наливаются свинцом, виски долбит. Грудину сдавливает. Внутри все кровит.

«Убить. Спасти. Уничтожить. Защитить. Она убивает… во мне отца. Каждый раз, когда я выбираю ее».

– Гребанная тряпка ты, Аристов… В кого ты превратился…

Говорю пожелтевшему потолку. Сдаюсь. Впервые в жизни сдаюсь. Перед чувствами. Перед ней. Перед собой.

Отключаюсь.

***

– Рома… – слышу во сне Танечку, она гладит мою небритую щеку своими холодными пальчиками, – Рома, очнись. У тебя лихорадка.

Просыпаюсь. Полумрак. Надо мной она. Воплоти. Я даже несколько раз закрыл и открыл глаза.

– Ты?

– Я вернулась, Аристов, – перехватывает за горло, – Не могу без тебя. Слышишь?!

И набрасывается на меня со всей своей страстью. Так, как может только она. Моя волчица в овечьей шкуре.

Делаю перехват, и девушка подо мной. Изображение плывет. Завожу руки над ее головой. Рассматриваю.

– Мой падший ангел, – шепчу.

Одной рукой собираю добрую часть жестких волос в кулак и заставляю ее прогнуться.

Впиваюсь в шею. Голова кругом. Ее запах и вкус забивает рецепторы. И я просто пожираю Хрустальную укусами, поцелуями.

Пальцы находят молнию. Вижу самое желанное тело. Прокусываю губу до крови. Упиваюсь металлическим оттенком в слюне.

– Я так ждал тебя, – голос срывается на хрип.

– Рома, у тебя жар. Тридцать девять не меньше.

Таня задыхается. А я начинаю ощущать градус, который давит на мозги и конечности.

Вожделение берет верх. Остановиться просто невозможно. Холод необжитой хрущевки наполняется горячим дыханием. Пропитывается желанием и запахом секса.

Я даже полностью не раздеваюсь. Только приспускаю штаны, когда Таня закрывается от меня.

– Надо в аптеку.

Яйца сводит невыносимой болью от ее слов…

Дикий зверь рвет меня в клочья. Но боюсь вспугнуть зверушку. Отпускаю хват. Переваливаюсь на холодную подушку.

– Не надо. Поедем в дом. Туда все привезут, – протягиваю телефон с открытым чатом, – Пиши, что нужно.

Хрустальная удивлена и даже не скрывает.

«Думала, что я возьму ее силой. Как раньше. Но я покажу, что я больше, чем одержимый властью мудак. Она будет со мной по собственному желанию».

– В дом? – она насторожена.

Набирает быстрыми пальчиками сообщение.

– Да, где мы снова встретились, – заправляю выбившийся локон за ухо.

Слишком человечный жест для меня ради нее.

Сглатываю. Застегиваю молнию куртки. И без того аппетитная грудь приближается друг к дружке.

– Там и поговорим. Да, ягненок? А чтобы ты не сбежала снова, привезем твоего друга.

Вижу, как вспыхивает ее взгляд. Как дергается один глаз. Ее ненависть будоражит. Но она ее душит, и Таня мурлычет.

– Поговорим.

«Ты полюбишь меня… я смогу все исправить».