Расталкиваю персонал локтями, пробираясь через толпу. Охранники у стен коридора следят за каждым моим движением. Трое у лифтов напряженно застыли, готовые к любой провокации.

Воронов уже почти у цели. Догоняю его в больничном коридоре, где каждый шаг отзывается эхом в моих висках.

– Что-то забыл? – пренебрежительно бросает в меня.

– Хочу поприсутствовать.

Отвечаю на таком же тоне и вхожу первым. Перед нами кадр из низкобюджетного порно. Пояс отца обвит тонкими кривыми ногами в белом капроне. Сдавленные стоны девушки смешиваются с тяжелым дыханием пациента. Подаю тактичный сигнал. Нас замечают.

«Только бы не слиплись» – эта мысль заставляет меня улыбнуться.

– Твою мать, Ромео!

В меня летит отборный мат, а юная медсестричка судорожно застегивает мелкие пуговицы, пряча свою неприглядную наготу. Она сползает с подоконника. Вся пунцовая и растрепанная выбегает из палаты, закрывая лицо руками.

Алая помада размазана от уха до уха. Белый халат не скрывает позора.

Отец натягивает больничные штаны.

– Стучаться не учили? – смотрит мне за спину, – А тебя я отправил обратно. Какого черта ты здесь?

Соломон выходит передо мной. Отца передергивает от дерзости его… всего лишь правой руки. Был бы у него ствол, во лбу Бляхера уже бы дымилось отверстие. Виктор Сергеевич Аристов – неуравновешенный психопат.

«И как же он Таню не убил до сих пор… между ними точно что-то есть!»

– Есть дела поважнее перепихона, Витя.

Ворон обходит отца, достает сигарету и открывает окно. Подоконник перепачкан женской смазкой и переливается как замерзшая лужа.

Запах секса смешивается с табаком и морозным воздухом.

– На комбинате беда. Мы вывезли партию на поверхность, как обычно через старый вентиляционный ход.

Эта схема была отработана годами. В шахте камни меняли на муляжи, а настоящие отправляли по подземному тоннелю. На выходе их уже ждали люди с документами на легальную поставку. Мы не крали больше положенного до определенного момента, пока жадность отца не перестала умещаться в миллионы. И подпитывал ее Соломон.

Вот он. Стоит у окна больничной палаты, наблюдает за суетой на парковке, выдыхает дым наружу. Его пальцы машинально крутят перстень большим пальцем.

Манипулятор и провокатор. Но лучший. И, главное, живучий.

– Вчера все пошло наперекосяк. Контейнер с особо крупными экземплярами, который должен был уйти через северный пост, уже ждали. Федералы действовали четко. Видимо, кто-то хорошо заплатил за информацию.

– Что случилось с грузом?

Отец серьезен как никогда. Екнуло ненасытное сердечко престарелого мачо. А огромные кулаки сжаты до побеления костяшек.

– На таможне его перехватили. Вся партия ушла федералам.

– Да как это могло произойти?! – голос дрожит от ярости, – Там же все куплены.

– Все, Вить. Часть уволены. Часть объявлены в розыск. А кто-то просто исчез. Абонент не абонент, друг мой.

Вижу, как рушится наша система. Каждый выход перекрыт. Люди, которым мы доверяли годами, сейчас разбегаются как крысы с тонущего корабля.

– Наши точки на границе накрыли, – Соломон держится хладнокровно, горящий бычок с щелчка улетает в окно. – Вся сеть парализована. За считанные часы мы потеряли пять фур с товаром. Водители уже дают показания не в нашу пользу. И это только начало. У тебя пара дней, чтобы убраться из страны. Заляжешь на дно, пока я все не порешаю.

Воронов достает билет и загранпаспорт. Протягивает отцу. Но тот не берет ничего из его рук. Он хватает его за грудки. Будто что-то осознает в ту секунду… и орет.

– Если я узнаю, что ты к этому причастен, ты умрешь самой мучительной смертью.

Отшвыривает его к двери.

– Ты уволен. Пшел вон!

Воронов поправляет пиджак и ворот рубашки. Приглаживает волосы. Бросает в нас бумаги. Он покидает нас молча.

Отец поворачивается ко мне. Его глаза налиты кровью.

– Найди Хрустальную, Ромео. Найди и привези ее ко мне любой ценой. Живой. Я вылетаю ближайшим рейсом в Эмираты.

По моим венам пульсирует ярость. Виски сдавливает. Я явно вижу теперь, как сильно она ему нужна.

– Зачем она тебе?

Лютая ревность затмевает разум. Я не отдаю отчет ни действиям, ни словам, ни громкости своего голоса. Мысленно я ударил его несколько раз по лицу ногами.

– Это не твоего ума дело. Либо ты приведешь ее живой, либо ее найдут другие, и ты тогда сможешь заполучить ее сам. Только по частям.

Вылетаю из палаты, чтобы не убить его. Конечности колбасит со страшной силой. Зубы крошатся от сжатия. Ноздри раздувает и почти выворачивает.

Соломон тем временем уже на парковке. У него новый водитель и тачка. Хочу догнать его, но он садится в машину. Авто срывается с места, оставляя за собой шлейф дыма.

Вижу, как ко мне приближается охранник. А перед глазами медсестра с размазанными макияжем. Образ потасканной шлюхи преображается. Халат остается, но под ним желанная, бархатная кожа.

Закрываю глаза. Вспоминаю наш первый раз.

Тело, туго обтянутое белым хлопком, напрягается, словно струна, когда я толкаю ее к стене. Тонкая ткань трещит под моими пальцами, но она не пытается вырваться, только делает вид.

– Я тебя не хочу… – шепчет Хрустальная, но в ее голосе слишком много притворства.

Ее зрачки расширены, дыхание прерывисто. Сжимаю тонкие запястья, фиксируя руки над головой. Хлесткий удар по щеке заставляет ее голову мотнуться в сторону. Дергается, но несильно ровно настолько, чтобы я почувствовал сопротивление.

– Борись со мной, – рычу, разрывая пуговицы. Ткань летит на пол, открывая то, что я хочу видеть.

Таня пытается ударить меня коленом, но я легко уворачиваюсь. Ее ногти царапают мои руки, оставляя красные полосы.

– Я никогда не буду делать то, что ты хочешь, Аристов, – всхлипывает, но в глазах нет слез, только вызов.

Еще один удар по второй щеке. Ее голова откидывается, но в уголках губ играет усмешка.

Поднимаю ее, вжимая в стену. Ее ноги пытаются оттолкнуть меня, но я чувствую, как они дрожат от желания. Она кусает губы, делая вид, что страдает.

– Я другого люблю, – шипит сквозь зубы, но ее тело говорит обратное.

Сжимаю гусиную шею, чуть придушивая. Хрустальная задыхается, но в ее глазах чистое наслаждение.

Вхожу резко, ломая ее сопротивление. Таня выгибается, кричит, но я чувствую, насколько ей нравится эта боль. Нравится быть беспомощной в моих руках.

Острые когти впиваются в мои плечи, оставляя следы. Она дергается, пытается вырваться, но я держу крепко. Впиваюсь в бедро, оставляю глубокие следы. Завтра тут будут синяки и корочки.

– Хва-тит… – рычит, но двигается навстречу.

Оргазм накрывает ее волной, заставляя выгнуться в моих руках. Ее тело содрогается, мышцы сжимаются. Чувствую, как ярость смешивается с вожделением. Таня не выдает ни звука, лишь оглушающие удары ее черного сердца.

Каждый раз, когда она молча кончала, я видел лишь насмешку в ее глазах. Ей всегда было мало. Она издевательски просто шла в душ и расчесывала свои липкие мокрые волосы. И это равнодушие сводило меня с ума.

– Я никогда не буду твоей, – говорила она, прыгая сверху, облизывая белоснежные зубы.

Власть – это все, что у меня есть. И лишь она лишает меня ее. Она и отец.

– Виктор Сергеевич попросил передать вам это, – в третий раз говорит наемник.

Смотрю на путь к Хрустальной, и ребра сдавливает невыносимой болью.

«КОГО… же ты любишь?»