Как я уже отмечала, Людовик XI с большим вниманием относился как к уже умершим, так и к еще живущим святым и пророкам. Помимо Жана из Гента, чьей канонизации он добивался от Сикста IV, внимание короля привлек, в частности, Франциск Паолийский (1416–1507, канонизирован в 1519 г.), которого он почитал «святым человеком» и в честь которого сын и наследник Людовика, Карл VIII, основал монастырь в Плесси-дю-Парк[1385]. Вера в пророчества, особенно в те из них, что носили ярко выраженный политический характер и служили делу укрепления королевской власти, была свойственна и последующим французским королям. Карл VIII (1483–1498) и Франциск I (1515–1547) с большим почтением относились к проповедям и откровениям Джироламо Савонаролы и считали его истинным святым[1386].

Не менее ярко дух профетизма проявился в «королевской религии» Франции и после первой Религиозной войны (1560–1563), в правление Карла IX (1560–1574), на которого современники событий возлагали большие надежды по установлению мира в стране. В 1564 г. в честь короля его младший брат, герцог Орлеанский (будущий Генрих III), сам весьма склонный к мистицизму и вере в предсказания[1387], устроил в Фонтенбло праздник, где, в частности, обыгрывалось старое пророчество о французском монархе по имени Карл (втором Карле Великом), Божьем избраннике, который в скором времени должен будет отправиться в новый крестовый поход, станет императором всех христиан и освободит их от власти неверных[1388].

В связи с «теологическим поворотом» во французской историографии со второй половины XVI в. именно провиденциализм превратился в один из основных методов исторических исследований, авторы которых (как католики, так и протестанты) уделяли большое внимание роли предсказаний и откровений в судьбах королевства и разрабатывали диалектическую концепцию исторического прогресса, согласно которой человек, вершащий историю, обязан был помнить о Боге и его возможном вмешательстве в дела людей[1389]. Вот почему в этот период особое звучание вновь получила тема пророческого дара Жанны д’Арк: пусть в это время уже не появлялось новых провидцев, вера в прежние откровения была сильна, а их значение для французской истории не ставилось под сомнение.

Не случайно во многих произведениях XVI–XVII вв. Орлеанскую Деву по-прежнему сравнивали с библейскими персонажами, которые получали откровения Свыше, посредством которых Господь вершил историю и которые, таким образом, заслуживали звание истинных пророков. Наиболее часто среди них, как и в сочинениях XV в., повторялось имя Деборы, предводительницы израильского войска, вдохновительницы и главной помощницы Сисары: ей французскую героиню уподобляли Ф. де Бийон, А. Теве, Ж. дю Тилле, Ж. Мейер и П. Ле Муан[1390]. Ф. де Бельфоре упоминал в «Истории девяти Карлов» царя Давида, Иуду Маккавея и Моисея[1391]. Неменьшей популярностью пользовалось и сравнение девушки с ее средневековыми предшественницами: Г. Постель называл в этой связи имена Анжелы да Фолиньи, Екатерины Сиенской, Коломбы де ла Риета и итальянской провидицы матери Иоанны[1392], заявляя, что женский ум в значительно большей степени доступен Божественному откровению и пониманию чудес, нежели мужской[1393]. Подобные аналогии лишний раз должны были утвердить читателей в том, что и в случае Жанны д’Арк они имели дело с истинным пророком, появление которого на исторической сцене было к тому же ранее предсказано другими, не менее надежными провидцами[1394].

На этом фоне новое, исключительно христианское звучание получала и история с Деревом Фей, возле которого, согласно текстам XV в., часто бывала Жанна и где, по мнению судей в 1431 г., ей являлись демоны[1395]. В сочинениях XVI–XVII вв. знаменитая Дубрава (Bois Chenu) рядом с Домреми превратилась в место, где происходили настоящие чудеса и где девушка получала откровения Свыше. Так, в частности, полагал Ришар де Вассбург, писавший в своих «Древностях Галлии»: «Однажды Дева Мария явилась ей (la vierge Marie s’apparut à elle) в то время, когда она находилась под деревом, и велела отправляться к королю Карлу, дабы оказать ему помощь и освободить от врагов. Об этом случае мне поведали многочисленные жители Домреми, где до сих пор можно видеть дерево, около которого было дано это откровение и с тех пор никогда не идет дождь или снег»[1396]. Того же мнения придерживался и А. Дюбретон: с его точки зрения, под чудесным деревом никогда не бывало не только дождя или снега, но также града, в него никогда не попадала молния, оно не было подвержено старости и червоточине[1397]. Что касается Р. де Серизье, то для него также общим местом являлся тот факт, что именно под чудесным Деревом Фей Жанна получала свои откровения (s’y entrenir plus librement avec Dieu)[1398].

Новую трактовку обрела, как кажется, и история Клод дез Армуаз, первым к которой в XVI в. обратился Пьер Сала. По его мнению, разоблачение самозванки было связано прежде всего с тем, что она не смогла сообщить Карлу VII, в чем заключался секрет, открытый ему Жанной д’Арк при их первой встрече в Шиноне весной 1429 г.[1399] О ее истории, правда, не упоминая деталей, писал и С. Шампье, полагавший, что после казни настоящей героини кое-кто из французов был уверен в том, что она спаслась[1400]. Ф. де Мезере, напротив, считал, что «вся Франция» (toute la France) знала о гибели Жанны, это, однако, не помешало Клод «настаивать, что она и есть Дева» (qui soûtenoit qu’elle estoit cette Pucelle)[1401].

Интересно также отметить, что легенда об узнавании дофина, которую считал необходимым воспроизводить практически каждый из авторов XVI–XVII вв.[1402], часто дополнялась в их сочинениях легендой о королевском секрете (тайной молитве короля). Таким образом происходило своеобразное «удвоение» знаков, которые Жанна якобы представила в Шиноне в подтверждение Божественного характера своей миссии. Данный прием был использован уже в «Анналах» Николя Жиля 1525 г., хотя автор и не указывал, какие именно «секреты» открыла девушка королю[1403]. Однако уже в «Зерцале достойных женщин» 1546 г. легенда о королевском секрете, о котором сам Карл VII якобы поведал позднее кому-то из приближенных, соседствовала с легендой об узнавании дофина[1404]. В том же виде доказательства избранности Девы присутствовали в «Истории Франции» Ф. де Мезере, посвятившего отдельный пассаж содержанию тайной молитвы короля, у Р. де Серизье и в «Истории знаменитых дам» Ж. Гийом[1405].

Использование сразу двух легенд, подтверждавших Божественный характер миссии Жанны д’Арк, свидетельствовало о том, что доктрина discretio spirituum была не просто хорошо известна авторам XVI–XVII вв., писавшим о французской героине: они специально обращались к этому сюжету, дабы лишний раз подчеркнуть, что в данном случае речь шла об истинном пророке, чьими устами говорил сам Господь. Так, Н. Жиль упоминал не только о допросах в Шиноне, в результате которых в словах девушки не было найдено «никаких суеверий и отклонений от [истинной] веры»[1406], но и о снятии осады с Орлеана как о главном доказательстве того, что она «явилась Свыше»[1407]. Этот вывод затем слово в слово повторил и А. Теве[1408]. Анонимный автор «Зерцала достойных женщин» желал и вовсе увеличить продолжительность discretio spirituum в отношении Жанны: он писал, что уже Робер де Бодрикур предпринял первые шаги по сбору информации о девушке и сделал собственный вывод о ее нравах и поведении, допросы же королевских советников в Шиноне стали вторым этапом процедуры[1409]. Еще более определенно высказывался П. Массон, полагавший, что на все заданные ей теологами вопросы Дева отвечала «самым святым образом» (sanctissima respondit)[1410]. Того же мнения придерживался и Бероальд де Вервиль: с его точки зрения, главным результатом допросов, которым подверглась французская героиня при дворе Карла, стало осознание «святости ее поступков»[1411].

Таким образом, признание Жанны д’Арк истинным пророком и святой, а характера ее миссии – Божественным логично приводило к утверждению, согласно которому девушка выступала проводником откровений, которые она получала исключительно Свыше и посредством которых Господь лично творил историю Франции. Подобное соединение в одном контексте идей провиденциализма и веры в профетизм мы наблюдаем уже у Р. Гагена в самом начале XVI в. Перечисляя задачи, поставленные Господом перед Своей избранницей, о содержании которых она якобы поведала Карлу VII при первой встрече, французский историк замечал: «Так повелел Господь»[1412]. Более развернутое понимание роли Провидения в истории применительно к деяниям Жанны давал Ф. де Бельфоре. «Неужели это новость, что Господь творит чудеса для тех, кого любит?» – вопрошал он[1413]. История Девы, писал он далее, как раз и должна убеждать всех, что Божественные решения удивительны, а Его доброта бесконечна, что Он из малого может создать силу, укрепляющую правителей и несущую стабильность королевствам[1414].

Что же касается «рационалистического» видения исторического процесса, представители которого полагали свершения Жанны д’Арк результатом политических интриг ближайших советников Карла VII, то с его резкой критикой выступал, к примеру, Ж. дю Тилле, который возражал против «легкомысленности» некоторых авторов, желавших преуменьшить заслуги французской героини[1415]. Не менее жестко высказывался и Ж. Мейер, удивлявшийся: «Кто не видит, что это сделано Господом? Кто может сомневаться в том, что произошедшее случилось лишь благодаря бесконечной Божьей милости?»[1416] Г. Постель полагал, что именно в пророчествах Жанны таилось спасение Франции[1417], эта же идея была в начале XVII в. развита Ж. Ордалем, рассуждавшим о схожести ее истории с историей Христа, появление Которого также было предсказано и Который сам являлся истинным пророком. Ордаль также сравнивал французскую героиню с первыми христианскими мучениками, имевшими откровения и погибшими, как и Спаситель, за веру[1418].

На этом фоне логично смотрелись и сопоставления событий времен Столетней войны с библейской историей, примеры из которой должны были убедить французских читателей в том, что Господь всегда присутствует в жизни людей и помогает им справиться с трудностями[1419]. Тот же Ж. Ордаль подробно останавливался на странствиях Моисея и народа Израиля в пустыне и на противостоянии Юдифи и Олоферна[1420]. П. Ле Муану сражения Девы с англичанами под руководством Господа напоминали борьбу Давида с Голиафом, Деборы с ассирийцами и Юдифи с Олоферном[1421]. Таким образом, именно через своих пророков (Жанну д’Арк и ее предшественников) Господь, по мнению всех этих авторов, управлял странами и народами, назначал правителей, устанавливал законы, наказывал за проступки и вел справедливые войны, каковым, без сомнения, являлось противостояние французов и англичан[1422].

На первый взгляд подобное провиденциалистское понимание исторического процесса и, в частности, деяний Орлеанской Девы плохо согласовывалось с героическим дискурсом, который использовали французские авторы, описывая, казалось бы, те же самые события. Превознося свою героиню как сильную и мужественную virago, новую Пентесилею и Минерву, они вместе с тем отказывали ей в самостоятельной роли на политической сцене, видели в ней лишь орудие в руках Господа. Данному противоречию, кажущемуся неразрешимым, в действительности достаточно легко находилось объяснение. Оно крылось в том, как именно авторы XVI–XVII вв. представляли себе взаимосвязь Провидения и личных устремлений своих героев, сопутствующей или не сопутствующей им удачи – фортуны.

Насколько можно судить, данное понятие появилось во французских исторических сочинениях уже в первой половине XV в. Так, Ангерран де Монстреле, рассуждая об успехах королевских войск после появления в их рядах Жанны д’Арк, писал, что «добрым именем Девы фортуна отвернулась от англичан»[1423]. Под «фортуной» при этом бургундский хронист подразумевал не что иное, как вмешательство Свыше, ибо именно Господа благодарили французы за оказанную им таким образом помощь[1424]. На тех же позициях стоял и Тома Базен, полагавший, что с появлением Жанны «движение фортуны изменилось для англичан, и французские дела улучшились»[1425]. Вместе с тем для теолога аксиомой являлся тот факт, что девушка была послана Свыше для спасения Франции, а ее пленение и смерть на костре стали результатом желания Господа наказать французов или их королей за прежние грехи[1426]. Еще более недвусмысленно высказывался Марциал Овернский, писавший, что фортуна управляется Господом[1427]. Иными словами, авторы второй половины XV в. полагали, что личная удача людей не может рассматриваться как самостоятельная, независимая сила, но представляет собой лишь одно из проявлений Провидения, желаний Господа, Который и вершит историю согласно одному Ему известному замыслу.

В XVI в., однако, под безусловным влиянием итальянской гуманистической мысли в понимании «фортуны» французскими авторами произошли определенные изменения[1428]. Связаны они были прежде всего с трудами Никколо Макиавелли[1429], чье политическое учение опиралось на комплекс таких категорий, как «необходимость (necessità), «случай» (occasione), «судьба» (fortuna) и «добродетель» (virtù). При этом именно «необходимость», т. е. сила обстоятельств, неподвластная самому человеку, стояла в системе ценностей итальянского мыслителя на месте Божественного Провидения. Однако ключевым понятием для Макиавелли являлась «фортуна», от которой в конечном итоге зависели как случай, так и доблесть конкретного человека, ибо только судьба могла предоставить этому последнему благоприятный шанс проявить себя в политике и истории. В какой-то степени герой мог изменить свою судьбу, но отчасти им руководил слепой рок, проявляющийся в удаче или неудаче, к чему следовало быть всегда готовым[1430].

Конечно, французские авторы не стали столь преданными почитателями богини Фортуны, как их итальянские коллеги, но в XVI в. они тем не менее значительно больше внимания стали уделять роли человека в истории, собственным заслугам и личной удаче тех или иных героев в различных событиях. Эта тенденция коснулась не всех, и, в частности, Г. Постель в своей «Апологии Галлии» решительно отказывался принять «маккиавелистскую» концепцию истории, ставшую столь близкой некоторым из его коллег[1431]. Для него самого любое событие, произошедшее на земле, имело связь с волей Господа, мистическое значение которой лишь и оставалось познать людям. Как истинное чудо он интерпретировал победу Жанны д’Арк над англичанами, которую, с его точки зрения, следовало понимать как Божественное откровение[1432].

Тем не менее определенное влияние ренессансной концепции сильного героя с собственной, отчасти подвластной ему судьбой можно обнаружить во французских исторических текстах[1433]. Прежде всего это касается «Исследований Франции» Этьена Паскье, начавшего работу над главным трудом своей жизни в 60-х гг. XVI в.[1434] Появление подобного сочинения было связано прежде всего с кризисом, охватившим Францию после смерти Генриха II в 1559 г. Все основные общественные институты (Церковь, королевская власть, университеты) оказались скомпрометированы и нуждались в переоценке: следовало заново исследовать историю их происхождения и посредством этого оправдать их существование[1435].

Не случайно периоду Столетней войны Паскье уделил особое внимание: вся шестая книга его «Исследований» была посвящена XV столетию. Карл VII описывался здесь как безвольный и не способный ни на какие активные действия правитель. Именно поэтому Господь, желая спасти Францию от гибели, послал ему сначала опытных капитанов, а затем Деву Жанну[1436]. Истории последней Паскье отвел отдельную главу, подробно остановившись на всех этапах ее выдающейся карьеры, начиная с появления девушки при королевском дворе и заканчивая ее гибелью на костре. Однако наибольшее внимание автор уделил победоносному шествию королевских войск в долине Луары после снятия осады с Орлеана и церемонии помазания Карла VII, состоявшейся в Реймсе. Всю эту «лавину побед» (torrent des victoires) он воспринимал не иначе как «проявление доброй фортуны, которой руководила Дева, как если бы была рукой Господа»[1437].

Казалось бы, Паскье разделял понятия Провидения и фортуны, оставляя за последней самостоятельную роль в истории. Как и в случае со штурмом Парижа, когда судьба оказалась к Жанне неблагосклонной, в рассказе о прибытии Генриха VI во Францию он упоминал о том, что и на сей раз удача была на стороне англичан: в тот самый момент, когда юный король вступил на континент, Дева попала в плен[1438]. Тем не менее при описании коронации Генриха в Париже в 1431 г. Паскье вдруг замечал, не объясняя при этом причин подобного явления, что с этого времени английский король утратил свою фортуну[1439]. Таким образом, для знаменитого французского историка удача конкретного человека оказывалась все же одним из проявлений Провидения в истории, силой, действующей не по своим собственным, но по Божественным законам, которые человеческий разум понять не в состоянии: «Когда я говорю здесь о фортуне… я понимаю под ней тайны Господа, которые человеческий разум не может понять»[1440]. Вмешательство Жанны д’Арк в дела Карла VII Паскье объяснял исключительно решением Всевышнего[1441], но вместе с тем замечал: «В начале этой главы я написал, что улучшением ситуации Франция была обязана чудесному вмешательству Господа… Но чудо это было бы тем более значительным, если бы Генрих V, новый завоеватель большой части французских территорий, оставил после смерти все свои замыслы [настоящему] наследнику, а не ребенку, которому едва исполнилось 16 месяцев»[1442].

У Э. Паскье, иными словами, оказывалось весьма сложное представление о роли Провидения и фортуны в истории: иногда они совпадали в значении, иногда представлялись совершенно различными силами. Как отмечал Жан-Клод Арнуль, именно такая сложная нарративная структура, включавшая как провиденциалистский, так и героический дискурсы, была характерна для всех французских исторических сочинений второй половины XVI – первой половины XVII в.[1443]

Действительно, если у Ж. Мейера в 1561 г. французы в своем противостоянии с англичанами оказывались обязаны победой исключительно Господу, а не фортуне, «находившейся в Его руках»[1444], то у П. Массона в 1577 г. речь шла уже о «фортуне, которая изменила Жанне» под Компьенем[1445]. Н. Вернуль полагал, что в истории действует не только Провидение, но и фортуна, которая находится в руках самих людей[1446]. Так же считал и Р. де Серизье, писавший о личной фортуне дофина Карла, которой не могли помешать никакие препятствия, поскольку сам Господь «желал утвердить ее», используя для этого «великие откровения», данные посредством Жанны д’Арк[1447]. Похожей концепции придерживался и А. Дюбретон, допускавший – вслед за Э. Паскье, – что в случае явных неудач речь должна идти именно о фортуне, а не о Провидении, отвернувшемся от людей[1448]. Ему вторили В. де ла Коломбьер, писавший, что в ситуации, когда человек оказывается ни на что не способен, ему на помощь приходит Господь, и Ф. де Мезере, полагавший, что Францией всегда управляло Провидение, хотя неудачи, преследовавшие Карла VII в начале его правления, стали следствием изменчивости его личной удачи[1449].

Таким образом, в сочинениях, посвященных Жанне д’Арк и созданных в XVI–XVII вв., мы наблюдаем весьма интересное сочетание гуманистической идеи личной ответственности людей за происходящее с христианским пониманием исторического процесса как воплощения в жизнь замыслов Господа. Как бы сильна и отважна ни была изначально Дева, лишь Божьей волей она из пастушки превратилась в воина и пророка[1450]. Лишь благодаря откровениям, полученным Свыше, она узнала, что именно ей предстоит совершить в этом новом качестве в последующие три года[1451]. И каждое из ее деяний было чудом, явленным Господом[1452].

Только как истинный пророк Жанна была достойна оказать помощь Карлу VII, стать его главным оружием в деле укрепления пошатнувшейся было королевской власти во Франции. Именно эта идея – идея зарождавшегося со второй половины XVI в. абсолютизма – получила, как мне представляется, совершенно особое звучание в рассматриваемых текстах. Не случайно главнейшей из задач, якобы поставленных перед собой французской героиней, некоторые авторы называли коронацию дофина Карла в Реймсе[1453]. Не случайно в этот период актуальной вновь стала тема святости Орлеанской Девы: ведь только святая могла прийти на помощь истинному правителю.