Смешение двух типов дискурса – агиографического и героического – мы наблюдаем уже в «Корабле знаменитых женщин» С. Шампье 1503 г. Все исследователи, использовавшие его сочинение при анализе истории Жанны д’Арк, всегда обращали внимание лишь на небольшую главку, непосредственно посвященную деяниям французской героини. Здесь Дева уподоблялась царице амазонок Пентесилее, во главе своего войска явившейся на помощь осажденным троянцам и погибшей в сражении. Таким образом, по мнению историков, Шампье рассматривал Жанну как «воина», как одну из многих других «сильных женщин», прославившихся своими боевыми подвигами и именно по этой причине заслуживших память потомков[1338]. Тем не менее, стоило лишь обратить внимание на общее строение «Корабля знаменитых дам», чтобы понять, что трактовка истории Орлеанской Девы у его автора носила значительно более сложный характер.

Сочинение Шампье было разделено на несколько частей, в которых «биографии» выдающихся женщин прошлого были объединены тематически. Сначала рассказ велся об античных героинях, затем – о героинях Ветхого Завета. Третий же раздел сочинения начинался с истории Девы Марии и был посвящен житиям святых – Юлианы, Августы, Кристины, Женевьевы, Маргариты, Марины, Марии Магдалины, Петронеллы, Пелагии и т. д. Именно после этих рассказов автор помещал историю Жанны д’Арк, снабдив ее следующим подзаголовком: «Знаменитые женщины, о причислении которых к святым нам ничего не известно»[1339]. Таким образом, французская героиня, с точки зрения С. Шампье, являлась не только амазонкой и второй Пентесилеей – она оказывалась святой, пусть даже и не признанной официально.

Подтверждением этому служили и следующие за историей Орлеанской Девы рассказы о Бланке Кастильской, «святой даме» (saincte dame) и матери Людовика Святого, а также о семи каппадокийских мученицах (martyres), принявших смерть на костре за истинную веру. Последняя в этом ряду история повествовала о Жанне, королеве Иерусалима и Сицилии, правившей «с большим умом и смелостью», т. е. являвшейся, по мнению автора, настоящей virago. В канонизации именно этих героинь не был уверен С. Шампье, что, однако, не мешало ему рассматривать их как истинных святых, пусть даже и сильных духом женщин.

Одновременное использование агиографического и героического дискурсов мы находим и в анонимном «Зерцале достойных женщин» 1546 г. Автор, на протяжении всего повествования рассуждавший о совершенно мужских способностях Жанны на поле битвы, переходя к описанию обвинений, выдвинутых против нее, вдруг заявлял, что «ничего, кроме святости и христианского образа жизни» судьи в ней не нашли[1340]. Таким образом, он уподоблял процесс 1431 г. процедуре discretio spirituum, как это делали и авторы XV в.

Соединение в одних и тех же сборниках историй вполне светских (и даже языческих) героинь с рассказами о святых в какой-то степени, безусловно, являлось результатом влияния не только сильной агиографической, но и итальянской гуманистической традиции. Представители последней также создавали жизнеописания святых, хотя и предпочитали им светских исторических персонажей[1341]. Однако с середины XVI в. французские авторы совершенно сознательно начали не столько уподоблять, сколько противопоставлять Жанну д’Арк, казалось бы, ими же самими избранным для нее прототипам.

Эта тема самым подробным образом оказалась рассмотрена, в частности, у Г. Постеля. Уже во вступлении к своим «Удивительным победам женщин нового мира» он отмечал, насколько мало его интересуют «Семирамида и амазонки, а также все прочие греческие и римские героини». В пассаже, посвященном непосредственно Орлеанской Деве, Постель уже открыто критиковал тех, кто хотел поместить рассказ о жизни и достоинствах «святой Жанны-Девы» (la Saincte Jehanne la Pucelle) рядом с «античными выдумками» (les fables antiques)[1342]. С его точки зрения, своим спасением от английского ига Франция была обязана не столько силе французской героини, сколько ее «чудесам, силе и пророчествам»[1343].

Еще более определенно высказывались авторы первой половины XVII в. Так, противопоставление «Минервы» и «Святой Девы» использовал в Ж. Ордаль, называвший Жанну также «христианской virago» (Christiana virago) и «нашей христианской амазонкой» (Christianae nostrae Amazonis)[1344]. Для М. Форнье, автора «Истории Альп-Маритим», которому мы обязаны пересказом писем Жака Желю, отправленных им дофину Карлу и его советникам весной 1429 г., Жанна и вовсе являлась «святой амазонкой» (saincte amazone)[1345]. Развивая идеи, высказанные до него Г. Постелем, П. Ле Муан писал, что дух, вдохновивший девушку на подвиги, прибыл из значительно более дальних мест, нежели страна амазонок, «из более высокого и чистого места»[1346]. По ее поступкам, полагал автор, действительно можно решить, что она – новая амазонка, однако на самом деле она – не только воин, но и пророк[1347]. Точно так же и для В. де ла Коломбьера Жанна представлялась «амазонкой, совершающей чудеса»[1348], а Ж. Гийом прямо заявляла, что в этой девушке соединились «самые высокие достоинства, как героические, так и христианские (tant heroïques, que Chretienes)»[1349] и что с ее смертью «церковь оказалась лишена посредничества и молитв святой»[1350].

Использование в описании Жанны д’Арк одновременно двух типов дискурса, героического и агиографического, открытое противопоставление французской «святой» многочисленным viragos прошлого в сочинениях второй половины XVI – первой половины XVII в. не следует рассматривать как нечто исключительное. Напротив, подобное изменение парадигмы, в рамках которой прочитывался образ Девы, шло в полном соответствии с так называемым теологическим поворотом во французской историографии данного периода. Для него, как отмечал Клод-Жильбер Дюбуа, было особенно характерно обращение к агиографическому и мистическому дискурсам, которые использовались авторами-католиками в пику их коллегам-протестантам и их трактовке исторического процесса[1351]. Начиная со второй половины XVI в. история вновь переживала этап сакрализации, когда в любом событии прошлого искали прежде всего религиозный смысл, когда особое внимание вновь стало уделяться мученикам за веру и их роли в истории, когда новое звучание получили тексты Священного Писания, в которых авторы-католики искали образцы для понимания современности[1352]. Таким образом, по выражению К.-Ж. Дюбуа, историописание во второй половине XVI – первой половине XVII в. оказалось «блокировано» теологией[1353].

Именно эти более общие принципы развития французской историографии нашли отражение и в трактовке личности Жанны д’Арк в данный период, не позволив ее истории стать полностью светской. Вне всякого сомнения, сравнения с Камиллой, амазонками и их царицами, уподобление Афине/Минерве в произведениях XVI–XVII вв. ясно указывали на определенные сдвиги в восприятии Орлеанской Девы, превращали ее в героя, рыцаря, воина. Однако вместе с тем представление о ней как о святой, появившееся после процесса по реабилитации 1455–1456 гг., продолжало последовательно развиваться и позднее, достигнув апогея к середине XVII в.

Насколько можно судить, этот феномен, связанный прежде всего с пониманием исторического процесса и его причинно-следственных связей, никогда не становился предметом специального рассмотрения. Он тем не менее заслуживает самого пристального внимания, поскольку позволяет понять, как в сознании французов Нового времени сформировалось представление о необходимости официальной канонизации Жанны д’Арк.