Как полагает большинство исследователей, никакой особой логики в построении допросов на процессе 1431 г. не существовало[521]. Однако, на мой взгляд, имеющиеся в нашем распоряжении материалы дела (даже при учете вторичного характера латинского текста по отношению к французской «минуте») свидетельствуют, что процесс шел отнюдь не хаотично: между вопросами, задаваемыми обвиняемой, обнаруживалась явная внутренняя связь. Таким образом, происходила не обычная аккумуляция знаний, которые только собранные вместе способны были создать необходимый для вынесения решения эффект (в чем, безусловно, состояла цель любого светского уголовного процесса). Напротив, каждая следующая тема, затронутая судьями, хоть и порождала новые вопросы, была обычно тесно связана с предыдущей, логично вытекала из нее.

Резкую смену направленности допросов следствие по делу Жанны д’Арк демонстрировало всего несколько раз: очевидно, что делалось это лишь в том случае, когда обвиняемая категорически отказывалась продолжать разговор на предложенную тему или просила об отсрочке. Так, 27 февраля 1431 г. девушка не пожелала в течение ближайшего года уточнять, какие именно откровения получал в свое время «ее король» (rex suus), и судьи начали расспрашивать ее о посещении Сент-Катрин-де-Фьербуа[522]. Первого марта Жанна попросила о трехмесячной отсрочке для ответа на вопрос, что она знает о своем возможном освобождении из тюремного заключения, и следующей темой допроса стало наличие у нее собственной мандрагоры[523]. Третьего марта из-за отказа обвиняемой подробно описать внешний вид являвшихся к ней святых (ее «голосов») судьи были вынуждены вновь обратиться к ее возможному побегу[524].

Обычно же вопросы руанских следователей вытекали один из другого, были объединены общими темами[525], переходы между которыми происходили по довольно жесткой схеме. Иногда причина подобной смены крылась в близости рассматриваемых сюжетов. Так, 27 февраля подробный рассказ Жанны о ее знамени, с которым она не расставалась в бою, дабы никого не убивать, совершенно логично перетек в описание деталей военных операций, в которых она принимала участие[526]. Вопросы, заданные ей 1 марта и касавшиеся писем графу Арманьяку, где якобы поднимался вопрос о Схизме, вызвали интерес к другой, близкой по содержанию теме – об именах Иисус и Мария и о знаке креста, которые девушка имела обыкновение ставить под своими посланиями[527].

Переход к новому сюжету мог произойти и по ассоциации между частными вопросами, возникавшими в ходе следствия. Например, 27 февраля такая связь возникла между вопросами о том, говорила ли Жанна своим людям о ранении, которое она получит во время снятия осады с Орлеана, и о том, знала ли она сама об этом заранее[528]. Та же ситуация повторилась 3 марта, когда судьи пытались узнать, что именно говорила девушка в момент неудачного прыжка из башни замка Боревуар и не была ли она при этом так разгневана, что поносила имя Господа[529]. А 15 марта, спрашивая, не применили ли святые Екатерина и Маргарита к ней силу в качестве наказания за этот проступок, они сразу же уточнили, не совершила ли Жанна в принципе какого-нибудь преступления, за которое полагается смерть[530].

И все же чаще всего поводом для смены сюжета становился ответ Девы на тот или иной предыдущий вопрос: она как будто провоцировала своих судей, подталкивала их к совершенно определенной направленности следствия и, соответственно, интерпретации фактов. Примеры подобных логических «связок» в материалах дела встречаются постоянно. Так, 22 февраля девушку спросили о том, чему учил ее «голос», явившийся к ней в Домреми. В ответ последовал подробный рассказ о путешествии в Вокулёр, которого потребовал от нее ангел, о встрече с капитаном Бодрикуром и об отъезде в Шинон «в мужском платье и с мечом». Вполне естественно, что следующий вопрос судей касался именно последнего уточнения: «По чьему совету она надела мужской костюм?»[531]. Замечание Жанны о том, что она всегда поступает в согласии с волей Бога, сделанное 24 февраля, сразу же спровоцировало вопрос, не «голос» ли посоветовал ей бежать из тюрьмы[532]. Десятого марта рассказ девушки о «знаке», который она дала королю и который отныне хранится в его сокровищнице, вызвал закономерный интерес: «Это золото, серебро, драгоценный камень или корона?»[533].

Особенно ярко, однако, подобная логика построения допросов проявила себя в тех случаях, когда речь заходила о колдовстве. Своими собственными словами Жанна как будто давала материал для все новых и новых подозрений в том, что она является «обычной» ведьмой. Уже на первом допросе 21 февраля 1431 г., когда судьи занимались выяснением личности обвиняемой, расспрашивая ее о происхождении, родителях, обстоятельствах крещения и о ее возрасте[534], девушка рассказала, что трем известным ей молитвам – Pater Noster, Ave Maria и Credo – ее научила мать и, кроме матери, в вере ее никто не наставлял[535]. Судьи, естественно, сразу же потребовали подтвердить эти знания и прочесть Pater. Но Жанна отказалась, заявив, что сделает это только на исповеди[536]. В столь категоричном отказе состояла ее первая – но далеко не последняя – ошибка, ибо невозможность публично произнести текст молитвы, с точки зрения людей XV в., являлась одной из отличительных черт «настоящей» ведьмы, боявшейся перепутать слова и тем самым выдать себя[537].

На втором допросе, последовавшем 22 февраля, Жанна отказалась отвечать на вопрос, причащалась ли она в иные дни, кроме Пасхи. Вместо этого она начала рассказывать судьям о своих «голосах», сообщив, в частности, что при первом их появлении она сильно испугалась[538]. Это заявление было также расценено судьями как верный признак ее колдовских наклонностей и дало повод затронуть одну из самых важных для них тем – об отношениях обвиняемой со святыми. Их следующие вопросы (каким образом она видела свет при их появлении; чему учили ее «голоса» и т. д.) были, на мой взгляд, логически связаны именно с этим необдуманным ответом и направлены на выяснение того, не являлись ли ее «святые» обычными демонами, посланными Нечистым. В том же ключе можно интерпретировать и сообщение Жанны о ее визите к герцогу Лотарингскому, который, принимая девушку за опытную деревенскую знахарку, хотел узнать, как ему поправить здоровье: для судей одного упоминания подобной просьбы было достаточно, чтобы увидеть в обвиняемой ведьму[539].

Двадцать четвертого февраля у Жанны попытались узнать, почему, по ее мнению, Господь может не одобрить ее правдивые ответы на вопросы следствия[540]. Девушка возразила, что некоторые из откровений, которые она получает посредством своих «голосов», касаются не ее лично и уж тем более не судей, но самого короля. И она очень хочет, чтобы тот о них узнал[541]. Это последнее замечание сразу же повлекло за собой логический вопрос, не может ли она подчинить себе «голос», дабы он передал ее сообщение по назначению[542]. Как свидетельствуют материалы ведовских процессов XIV–XV вв., идея о наличии у ведьмы или колдуна своего личного демона, «запертого» в зеркале, кольце или каком-то ином амулете и используемого для самых различных нужд, была весьма распространена в Европе[543]. Именно на этом «знании» и основывались руанские судьи, задавая свой вопрос.

Столь же распространенное мнение о магических свойствах мандрагоры, полезной как для наведения любовного приворота, так и в обретении богатства[544], оказалось задействовано следствием на допросе 1 марта. Жанна, категорически отрицавшая наличие у себя этого корня, тем не менее допустила досадную оговорку. Она не только вспомнила, как слышала в детстве о росшей в Домреми мандрагоре, но и уточнила, что это «опасная и злая вещь» (res periculosa et mala)[545]. Ее неосторожные слова позволили судьям развить тему в нужном им направлении: уточнить, что мандрагора произрастала рядом с Деревом Фей и что служит она для получения богатства[546], а также убедиться, что их обвиняемая прекрасно разбирается в различных видах колдовства.

Наконец, 15 марта еще одно необдуманное замечание Жанны о том, что ее «голоса» суть «добрые духи»[547], дало ее судьям возможность задать, очевидно, самый важный для них вопрос. Основываясь на идее Блаженного Августина о демонах, способных принимать облик ангелов, они поинтересовались: «А если дьявол примет форму и вид доброго ангела, как она узнает, хороший это ангел или плохой?» Не слишком уверенный ответ обвиняемой мог лишь укрепить судей в их подозрениях[548].

Примеров, когда сами ответы девушки «подсказывали» ее противникам дальнейшую тактику, слишком много, чтобы приводить их все. С обвинением в колдовстве в той или иной степени оказалась связана, с моей точки зрения, бóльшая часть вопросов, заданных Жанне как на публичных заседаниях, так и на закрытых сессиях, проводившихся в тюрьме[549]. Эти вопросы вовсе не были случайными – напротив, они легко группировались по темам и были призваны составить у окружающих совершенно определенное мнение об обвиняемой.