Существование на протяжении XV–XVI вв. легенд о знаке, якобы данном Жанной дофину Карлу, безусловно, свидетельствует о важности этого этапа discretio spirituum в глазах современников событий. Вместе с тем оно, на мой взгляд, указывает, что допрос девушки в Пуатье шел не так гладко, как принято думать. До самого последнего времени в специальной литературе в принципе не уделялось внимания такому важному вопросу, как использование процедуры discretio в отношении Жанны д’Арк. Подобное невнимание объяснялось, на мой взгляд, тем, что историки привыкли воспринимать данную процедуру исключительно как составную часть того или иного канонизационного процесса, ведущего к признанию (или непризнанию) какого-либо провидца или визионерки святым (святой)[202]. О святости Жанны, по всеобщему убеждению специалистов, в XV в. речь не шла. Таким образом, предположение о том, что именно discretio было взято за образец при рассмотрении данного случая, впервые было высказано только на рубеже XX–XXI вв. в исследовании Деборы Фрайоли[203].
Филолог по образованию, Д. Фрайоли досконально изучила все самые ранние тексты, относящиеся к данному вопросу, и выделила основные, с ее точки зрения, проблемы, интересовавшие советников Карла в Шиноне и Пуатье. Тем не менее она посчитала, что с окончанием допросов Жанны в конце марта и ее отъездом 22 апреля 1429 г. в Блуа, где в то время собирались королевские войска, discretio spirituum в отношении нее было завершено. Это утверждение основывалось на уверенности, что «Заключение», составленное по результатам следствия, являлось последним, завершающим данную процедуру документом: судьи поверили девушке, признав, что «в ней нет места злу», и порекомендовали дофину воспользоваться ее помощью[204]. Однако более внимательный анализ данного источника не позволяет, как мне представляется, сделать подобный вывод.
Невозможность испытать Жанну посредством знака привела к тому, что судьи в Пуатье отказались выносить окончательное решение относительно природы ее откровений, в чем, собственно, и заключался смысл discretio spirituum. Они не назвали ее истинным пророком, сославшись лишь на ее собственные слова: «Дева, которая заявляет, что послана Господом»[205]. Единственным выводом, к которому пришли королевские советники, стало решение об отправке девушки под Орлеан, где она обещала явить знак собственной избранности[206]. Таким образом, с моей точки зрения, начатая в Шиноне и Пуатье процедура осталась незавершенной, она должна была продолжаться до тех пор, пока Божественный характер миссии Девы не стал бы совершенно очевиден.
Подтверждением тому, что discretio spirituum оказалось растянуто во времени больше, чем считалось до сих пор, является и тот факт, что до отбытия Жанны д’Арк под Орлеан сторонники дофина Карла плохо представляли себе точные цели, которые она преследовала. Очевидцы ее пребывания в Шиноне заявляли на процессе по реабилитации, что главной задачей девушки было оказание помощи королю в освобождении Франции[207]. О том же говорилось и в «Заключении» из Пуатье[208]. В письме Жаку Желю Жан Жирар упоминал о «весьма многообещающих для королевства предсказаниях», которые давала Жанна[209]. Однако все эти отклики не содержали никакой четкой программы действий, что противоречило основным принципам discretio spirituum, разработанным Жаном Жерсоном.
Впервые о конкретных задачах, поставленных перед собой Жанной д’Арк, речь зашла лишь в ее письме англичанам, написанном в Пуатье 22 марта 1429 г., сразу же после окончания допросов. Поскольку составление «Заключения» Дебора Фрайоли считала завершившим процедуру discretio spirituum этапом, она рассматривала появление этого послания как исключение из правил. Действительно, обычно сочинения той или иной женщины-мистика составляли часть материалов, которые следовало изучить комиссии, созванной для проведения discretio в рамках канонизационного процесса[210]. В случае же Жанны, как полагала американская исследовательница, письмо стало результатом уже принятого решения[211]. Однако если предположить, что данная процедура не была закончена и судьи продолжали ждать знака, подтверждавшего избранность девушки, процессуальное несоответствие предположительного времени окончания discretio и времени появления письма исчезает и послание англичанам становится всего лишь еще одним, необходимым для вынесения решения в отношении Жанны д’Арк элементом.
В этом документе, обращаясь к королю Генриху VI, регенту Франции герцогу Бедфорду и его капитанам и называя себя посланницей Господа (envoiee de par Dieu), Дева призывала их незамедлительно сложить оружие, вручить ей ключи от всех захваченных городов и заключить мир. Если же этого не произойдет, писала она, все они погибнут или будут изгнаны из Франции[212], но владеть ею никогда не смогут, поскольку существует «истинный наследник престола – король Карл» (le roy Charles, vray heritier), который в скором времени войдет в Париж, ибо «того хочет Господь, Царь Небесный» (Dieu, le Roy du ciel, le veult)[213]. В заключение Жанна заклинала герцога Бедфорда проявить благоразумие и присоединиться к французам, которые готовятся совершить «самый лучший подвиг во имя христианской веры» (les Franchois feront le plus bel fait pour la chrestienté)[214]. О своем согласии на выдвинутые условия она предлагала ему сообщить в Орлеане[215], осаду с которого требовала снять, и угрожала, что в противном случае англичанам очень скоро придется познакомиться с ней лично (la Pucelle qui vous ira voir briefment), о чем они пожалеют (a voz bien erans dommaiges)[216].
Задачи, поставленные перед собой Жанной д’Арк, были очерчены в ее письме в достаточно общих выражениях, что впоследствии породило массу самых различных интерпретаций и «списков» ее пророчеств[217]. Однако ближайшая цель казалась совершенно определенной – снятие осады с Орлеана, куда во главе королевского войска девушка прибыла 29 апреля 1429 г. Уже на следующий день она поставила англичан в известность о своем появлении, отправив им письмо и потребовав освободить герольда, доставившего ее предыдущее послание и задержанного вопреки законам военного времени. Четвертого мая к Орлеану подошло основное войско, собранное дофином Карлом и ведомое маршалом де Буссаком и сиром де Ре, и в тот же день французами была одержана первая долгожданная победа: под их внезапным (занявшим всего три часа) натиском пал форт Сен-Лу, при помощи которого англичане контролировали движение по правому берегу Луары. Шестого мая состоялся столь же удачный штурм укрепления Огюстен, прикрывавшего подступы к Турели, предмостной крепости, лишавшей Орлеан связи с неоккупированной территорией на юге Франции.
Наконец, 7 мая начался штурм самой Турели. Форт был хорошо защищен, его обороняли лучшие отряды англичан во главе с капитаном Уильямом Гласдейлом. Французы предприняли три атаки, но не смогли прорваться за баррикады, возведенные вокруг крепости. Во время одной из них Жанна была ранена стрелой из арбалета, но, по свидетельству очевидцев, продолжала оставаться на поле боя. И именно она, насколько можно судить по источникам, настояла на четвертой атаке, уговорив командиров не отступать и не откладывать сражение на следующий день. Последний натиск французов увенчался успехом: один отряд овладел баррикадой, другой пробился к форту со стороны моста. Противник стал в спешке отступать, но орлеанцы подожгли спрятанную заранее барку с хворостом и пустили ее по течению. Столкнувшись с подвесным мостом, барка подожгла деревянный настил, и часть англичан во главе с Гласдейлом оказалась на дне Луары. В 6 часов вечера 7 мая остатки гарнизона Турели прекратили сопротивление, а еще через три часа Жанна д’Арк первая проехала по только что восстановленному мосту и вошла в город через южные ворота[218]. На следующий день вражеские войска ушли из-под его стен, и осада была полностью снята[219].
Победа королевских войск под Орлеаном потрясла всю Европу. Не только во Франции, но и далеко за ее пределами люди обменивались информацией об этом удивительном событии. «В субботу… седьмого мая, милостью Господа Нашего как по волшебству (comme par miracle)… была снята осада с крепости Турель, которую держали англичане», – записывал очевидец событий, орлеанец Гийом Жиро[220]. В письме к своим «добрым городам», отправленном из Шинона в ночь с 9 на 10 мая 1429 г., дофин Карл призывал сторонников «воздать хвалу доблестным победам и чудесным вещам (choses merveilleuses), о которых сообщил нам здесь находящийся герольд, а также Деве (la Pucelle), которая всегда лично присутствовала при исполнении всех этих деяний»[221]. Еще более восторженный отклик события в Орлеане нашли у итальянского купца Джованни да Молино, письмо которого 30 июня 1429 г. было отправлено из Авиньона в Венецию: «Все происходящее кажется мне великим чудом (gran meraveia)… Я вас уверяю, что без Божественного вмешательства дофин еще два месяца назад должен был бы бежать, бросив все… И посмотрите, как Господь помог ему. Подобно тому, как посредством женщины, а именно Пресвятой Богородицы, Он спас род человеческий, посредством этой чистой и непорочной девушки (per questa donzela pura e neta) Он спас лучшую часть христианского мира»[222]. Ему вторила укрывшаяся от нашествия англичан в монастыре Кристина Пизанская: «Никогда еще чудо (miracle), насколько я помню, не было столь очевидно, поскольку Господь помог своим сторонникам»[223].
«Чудо» снятия осады с Орлеана и было тем самым знаком, которого так ждали королевские советники. Оно доказывало, что Жанна действительно посланница Господа, что ее пророчества истинны и им можно полностью доверять[224]. Об этом писал Жак Желю в послании, отправленном дофину Карлу в мае 1429 г.: он призывал его «не быть неблагодарным за столь очевидный добрый знак»[225]. Ту же мысль он развивал и в специальном Dissertatio, посвященном Жанне д’Арк и созданном в мае–июне 1429 г.: уже в первых строках письма, приложенного к трактату, он упоминал о недавних «чудесах» (miranda), связанных с появлением Девы[226]. Основной текст открывался признанием автора в том, что он с предубеждением воспринял первые известия о девушке[227], однако последние события заставили его отбросить былые сомнения, он утвердился в своей вере и теперь считает, что настал момент истинной радости для всех католиков: для короля, его королевства и его «христианнейших» подданных[228]. Отныне явление Жанны представлялось Желю главным доказательством того, что события в мире совершаются исключительно благодаря Божественному провидению. Ибо сам Господь «посредством Девы» (per Puellam) оказывает помощь в возвращении французам их страны, и это «единственная и чудесная реальность» (si singulare illud et mirandum facinus consideretur), которую признает автор[229].
В отличие от Жака Желю, Жан Жерсон, который в мае 1429 г. также посвятил отдельный трактат De mirabili victoria освободительнице Орлеана[230], был значительно более лаконичен. «Это сделано Господом, – писал знаменитый французский теолог. – Ясные знаки указывали, что Царь Небесный выбрал ее в качестве Своего знаменосца, дабы наказать врагов правого дела и оказать помощь его сторонникам»[231]. Это мнение вполне, как мне представляется, разделяли и теологи, не принимавшие непосредственного участия в процедуре discretio. По мнению Генриха фон Горкума, немецкого теолога, возможно, ученика Жерсона, бывшего ректором Парижского университета, а затем вице-канцлером университета в Кёльне, деяния Жанны имели в основе добрые намерения, они воодушевляли людей и побуждали их к деяниям во имя всеобщего блага и во прославление Господа. А потому ее следует считать Божественной посланницей (a Deus missus)[232]. Ту же мысль развивал в дополнении к своей хронике Collectarium historiarum инквизитор Тулузы Жан Дюпюи, живший летом 1429 г. в Риме[233].
Авторы, чьи сочинения относились ко второй фазе discretio spirituum, не скрывали удовлетворения от того, что они дождались знака Божественной избранности Жанны, проявили осмотрительность и не завершили данную процедуру раньше срока. О времени, необходимом для вынесения взвешенного решения, и о многочисленных вопросах, возникающих во время проведения discretio, писал Жак Желю[234], отмечавший тем не менее, что в данном случае следствие завершилось совершенно однозначным выводом: Дева, безусловно, была истинной визионеркой[235]. Жан Жерсон также считал, что небольшое промедление позволило ясно понять, что Жанна послана самим Господом, спешка же, напротив, могла привести к противоположному решению[236]. Однако теперь, когда для королевских советников все стало очевидно, дофин ни в коем случае не должен был, с их точки зрения, отвергать помощь Девы: напротив, в любой ситуации он обязан был к ней прислушиваться. Желю советовал Карлу «позволить Господу, Который столько раз демонстрировал ему Свое Провидение, направлять его посредством этой юной девушки, которая послана Свыше как Его ангел»[237]. Дофину рекомендовалось следовать ее советам, не опираясь на собственное мнение и не потакая посторонним, иначе он рисковал утратить расположение Господа[238]. Ибо «когда в действие вступают Божественные силы, становится опасно, самонадеянно и безрассудно порицать и критиковать порядки, установленные самим Богом»[239].
Эта идея получила интересное развитие и в откликах сторонних наблюдателей. Дабы подчеркнуть связь, которая отныне установилась между дофином и Всевышним через посредство Девы, Генрих фон Горкум вводил в свое повествование совершенно вымышленную, но оттого не менее убедительную историю с Божественной инвеститурой – передачей Французского королевства в управление от Карла Жанне д’Арк как представителю самого Господа[240]. Этот сюжет затрагивал и Жан Дюпюи, описывавший, как однажды девушка якобы попросила короля сделать ей подарок, и этим подарком должно было стать не что иное, как его королевство. После некоторых раздумий тот согласился, и Жанна приказала составить хартию, подтверждавшую этот дар, и торжественно зачитать ее перед собравшимися. Однако спустя всего мгновение она передала Французское королевство во владение самого Господа, а еще через секунду, повинуясь полученному Свыше приказу, вновь вручила страну ее королю[241].
Военный характер чуда, явленного Жанной д’Арк, не смущал окружение дофина: библейская история Гедеона, упоминавшаяся еще в «Заключении» из Пуатье, и его победа в сражении, которая явилась знаком, дарованным ему Свыше, должны были подготовить сторонников Карла именно к такому развитию событий. «По плодам их узнаете их», – цитировал Евангелие от Матфея Жак Желю[242], полагавший, что помыслы людские открыты лишь Господу, людям же остается судить об окружающих по их поступкам[243]. Что же касается Девы, то ее основную задачу архиепископ видел отныне в руководстве королевскими войсками, в разгроме противника, изгнании его и возвращении королю его земель[244]. Безусловно, в Dissertatio чувствовалось знакомство его автора с письмом Жанны д’Арк англичанам и, точно так же как и там, всячески подчеркивалась активная роль девушки в будущем претворении ее пророчеств в жизнь.
С последним – очень важным в его глазах – обстоятельством Желю связывал и использование Девой мужского костюма. Он отмечал, что закон может быть нарушен вследствие необходимости, и различал законодательство (писаный закон) и закон жизни, когда время, место и обстоятельства оказываются важнее любых условностей. «Знать закон означает знать не законодательство, но цели», – заявлял он[245], объясняя, что мужской костюм был нужен Жанне для выполнения ее миссии: «Господь мог приказать, чтобы Дева стала предводителем вооруженных людей и направляла их, чтобы она могла сражаться и смело побеждать в привычном [для этого] облике, в мужской одежде»[246]. Идентичными оказывались аргументы, приведенные в оправдание мужского костюма Жанны д’Арк и Жаном Жерсоном. Этому вопросу была полностью посвящена вторая часть De mirabili victoria, где говорилось, что юридические ограничения, налагаемые древним законом (т. е. запрет на ношение женщиной мужского костюма, упоминаемый во Второзаконии[247]), в данном случае снимаются, поскольку должны учитываться такие показатели, как «время, необходимость, цель, способ и прочие условия». Кроме того, добавлял Жерсон, закон не запрещает «ношение мужского костюма и доспехов Девой, являющейся воином и действующей по-мужски»[248]. С «потрясающей активностью» и военным образом жизни связывал мужские доспехи Жанны и Генрих фон Горкум[249]. Когда же она оставляла поле битвы и слезала с боевого коня, писал он, она вновь становилась «исключительно наивной, неопытной в светских делах [особой], беззащитной словно ягненок»[250]. Впрочем, Горкум все же ставил ей в пример Есфирь и Юдифь: по его мнению, эти библейские героини (несмотря на то что их наряды были чересчур соблазнительными) смогли сохранить свою женственность даже в самые опасные моменты жизни[251].
Уподобление Жанны библейским персонажам в связи с ее военной карьерой заслуживает особого внимания. Дебора Фрайоли, анализируя различные этапы discretio spirituum, писала, что подобное сравнение было весьма странно и нетипично для средневековых трактатов, посвященных этой проблеме[252]. Данное утверждение, однако, не соответствует действительности, поскольку уже в De distinctione verarum revelationem a falsis Жан Жерсон в качестве образца смирения приводил в пример пророка Моисея, протестовавшего против приказа Яхве отправиться к фараону, а также Иоанна Крестителя, отказывавшегося крестить Христа[253]. Таким образом, наличие библейских аналогий в сочинениях, относящихся к процедуре discretio в отношении Жанны д’Арк, безусловно, имело важное значение.
Наиболее часто здесь упоминалась Дебора, пророчица, предводительница израильских племен и одна из «судей Израилевых». На нее ссылался Жан Жирар в письме, адресованном Жаку Желю, видевший в ее судьбе определенное сходство с историей Жанны д’Арк[254]. О ней писал и сам архиепископ Амбрена: оценивая действия своей героини под Орлеаном, он отмечал, что Господь может даровать победу женщине, «как это видно на примере Деборы»[255]. Желю вторил Жерсон, сравнивавший подвиг Девы с «не менее чудесными» (non minus miraculosa) деяниями пророчицы[256]. Генрих фон Горкум полагал, что Жанна, как и Дебора, спасет свой народ[257]. Так же считала и Кристина Пизанская[258]. А Жан Дюпюи, напротив, заявлял, что военные свершения Девы значительно более удивительны, нежели действия библейской героини, которая «лично никогда не участвовала в сражении»[259].
Впрочем, ветхозаветная пророчица была далеко не единственным персонажем, с которым сравнивали Жанну д’Арк cторонники дофина весной и летом 1429 г. Жак Желю, к примеру, использовал образ пророка Самуила[260], а Жан Жерсон – Иуды Маккавея и Моисея[261]. Генрих фон Горкум уподоблял девушку Давиду, Иосифу, Моисею и Гедеону[262]. Кристина Пизанская также упоминала Моисея и Гедеона[263]. Выбор этих героев был, на мой взгляд, далеко не случайным. Всех их объединяло нечто общее – то, что имело для сторонников дофина Карла особое значение в политической обстановке, сложившейся во Франции. Все они являлись предводителями своего народа, сражались за его освобождение и чаще всего руководствовались откровениями, полученными Свыше. Таким образом, они представляли тот особый тип библейских пророков, характерный прежде всего для Ветхого Завета, который отличали способность и желание действовать, активно вмешиваться с Божьей помощью в ход событий и изменять их ход к лучшему, когда никто ни на что уже не надеется[264].
Тип «активного» пророка был хорошо знаком французским средневековым авторам: часто именно он, а не кто-то из ветхозаветных царей, становился в их сочинениях образцом для подражания для того или иного монарха. Так, Карла Великого и Людовика Благочестивого уподобляли Давиду, а Людовика Святого – Давиду, Моисею, Соломону, Гедеону, Самуилу и Маттафии, отцу Маккавеев[265]. Начиная с середины XIV в. с Давидом последовательно сравнивали всех французских правителей – от Карла V до Карла VIII[266]. Как мне представляется, те же самые аналогии были использованы в случае с Жанной д’Арк, дабы лишний раз подчеркнуть действенный характер предлагаемой ею помощи. Не менее важным являлось и то обстоятельство, что все без исключения ветхозаветные пророки, с которыми сравнивали французскую героиню, всегда одерживали верх над своими врагами. Они были победителями, и эта особенность имела определяющее значение в формировании образа Девы на самом раннем этапе ее политической и военной карьеры.
Продуманность такого подбора аналогий становится, как мне кажется, особенно заметной в сравнении. Известно, что на появление при французском дворе странной девушки, обещавшей лично спасти королевство от захватчиков, в первой половине 1429 г. возникла масса откликов – и не только собственно французских. Так, в июле – сентябре того же года было создано одно из первых немецких произведений, посвященных Жанне д’Арк, – Sibylla Francica[267]. Анонимный автор трактата избрал похожий путь для объяснения интересующего его феномена: он сравнивал девушку с ветхозаветными пророками, однако делал это по-своему. «Французская сивилла» сопоставлялась им с Иеремией, Исаией, Иезекиилем и Даниилом. Все они, как и Жанна, заботились о своем народе и его освобождении[268], однако существенным отличием этих пророков от тех, чьи образы использовали французские авторы, являлось их личное невмешательство в ход истории: они были всего лишь советниками царей, но сами не участвовали в восстаниях и войнах. Таким образом, немецкий клирик, используя знакомую любому средневековому автору систему отсылок к библейским текстам, совершенно иначе оценивал появление Жанны д’Арк и ту роль, которую она должна была сыграть. Он отводил ей место помощника будущего короля, но не рассматривал ее в качестве активного участника грядущих событий.
Однако для советников Карла желание Жанны лично сразиться с врагом имело, как мне представляется, решающее значение: они всячески подчеркивали ее уверенность в победе и стремились передать эту уверенность своим сторонникам. Тем не менее в специальной литературе до сих пор не обращалось никакого внимания на существование подобных аналогий. Единственное исключение было сделано для Деборы, хотя ее образ всегда рассматривался историками исключительно в связке с другими «женскими» аналогиями, подобранными средневековыми авторами для Девы, – Есфирью и Юдифью[269]. Подобное сравнение объяснялось просто: французская героиня была женщиной, но при этом собиралась сражаться и возглавить армию, а потому для нее следовало найти в прошлом подходящую «пару», с которой она бы легко ассоциировалась, не вызывая при этом отторжения. Так была выбрана Дебора – идеальный со всех точек зрения библейский персонаж: женщина, которой постоянно давались откровения Свыше, которая не только предсказала победу в войне с захватчиками, но и сама выступила во главе войска[270].
Как мне представляется, «женская» составляющая в сопоставлении Жанны д’Арк с Деборой, безусловно, имела место, однако являлась не самой существенной чертой, сближавшей двух героинь. Значительно важнее половой принадлежности ветхозаветной пророчицы оказывался характер войны, которую она вела с врагами своего народа. Война Деборы, как, впрочем, и война Гедеона, Давида и Иуды Маккавея, носила освободительный, священный, а потому справедливый характер. Все ветхозаветные герои, с которыми сравнивали Жанну д’Арк, боролись за свои земли и свободу собственного народа. Именно в этом ряду, на мой взгляд, следовало рассматривать Дебору, сюда же советники французского дофина стремились поместить и свою новую героиню, дабы заранее, еще до начала ее активных военных действий подчеркнуть их справедливый характер[271].
Особое внимание данной проблеме уделил в своем Dissertatio Жак Желю. Он привел пять причин, почему помощь Господа, пославшего Деву, была заслужена французами. Во-первых, писал он, дело дофина было правым, ибо он являлся единственным сыном Карла VI, его родители состояли в церковном браке, что делало его законным претендентом на престол. Таким образом, лишение его прав наследства следовало считать противным естественному, Божественному и человеческому закону. Во-вторых, необходимо было учитывать заслуги предшественников Карла, ибо Франция всегда оставалась наихристианнейшей страной, свободной от ереси. В-третьих, Желю указывал на недостойное поведение англичан во время военных действий: их плохое отношение к пленным, отказ от погребения убитых воинов, истребление представителей Церкви, девственниц и беременных женщин, стариков и детей. В-четвертых, он настаивал, что английский король не имел никаких прав на Францию и узурпировал то, что не принадлежало ему по праву. Наконец, в-пятых, он отмечал, что война, начатая англичанами, имела куда более разрушительный эффект, нежели разорение одной страны: они спровоцировали волнения во всем христианском мире[272]. Жан Жерсон, подводя итог процедуре discretio spirituum в отношении Жанны д’Арк, называл цель, которую она преследует, «справедливейшей», поскольку она заключалась в восстановлении короля в его законных правах на королевство и в изгнании захватчиков[273]. Наконец, идея справедливой войны находила свое развитие в трактате Жана Дюпюи, который писал, что, хотя деяния Жанны, безусловно, превосходят возможности, присущие ее полу, она сражается за нужное и правое дело[274].