Серго ждал. Его сухой, близорукий взгляд из-под стёкол очков был устремлен мне в лицо, фиксируя малейшее движение веко или губ.

— Мы упёрлись в расчёты, Серго Лаврентьевич, — спокойно произнёс я, откидываясь на спинку жесткого кресла.

Серго нахмурился, его пальцы, привычно крутившие трофейную перьевую ручку, замерли.

— Поясни, Петров. На материалы лимиты открыты напрямую через Спецкомитет. Если тебе нужны новые площади в Кунцеве или Горьком — отец подпишет распоряжение за пять минут. В чём затык с расчётами?

— В людях, — я сухо усмехнулся. — Посмотрите на любое наше ведущее КБ — хоть у Лавочкина, хоть у Королёва, хоть на наши собственные отделы здесь. Чтобы спроектировать одну-единственную баллистическую ракету или рассчитать фазовую матрицу для антенного поста С-25, инженерам требуется составить тысячи дифференциальных уравнений. А кто их считает? Залы расчётчиц. Сотни молодых девчонок, у которых из инструментов — логарифмические линейки да механические арифмометры. Они сидят с утра до ночи, крутят ручки этих железных коробок, перепроверяют цифры по три раза, чтобы исключить человеческую ошибку. Это крайней неэффективный подход.

Я подался немного вперёд, положив ладони на край стола.

— На разработку и доводку новой оборонной техники уходит слишком много времени. Месяцы, а порой и годы тратятся исключительно на то, чтобы переводить математику в чертежи. Человеческий фактор — вот главное узкое место всей советской промышленности. Американцы это уже поняли. Их ламповый ENIAC жрёт мегаватты энергии, занимает целое крыло института и постоянно простаивает, потому что вакуумные лампы перегорают сотнями в день. Но когда он работает, он выдаёт артиллерийские таблицы за часы, а не за месяцы. Они автоматизируют мысль.

Серго медленно снял очки, достал из кармана кителя кусок замши и принялся методично протирать линзы. Его инженерный ум, привыкший к чётким физическим величинам, мгновенно уловил аппаратную суть предложения.

— Ты предлагаешь строить электронно-счётные машины? — негромко спросил он. — ЭВМ? Но на лампах мы застрянем в том же тупике, что и американцы. Наш радиозавод не успевает поставлять качественные стеклянные баллоны для локаторов, а тут понадобятся десятки тысяч.

— Никаких ламп. Мы обойдём их за счёт элементной базы ОГ-3. Наши планарные транзисторы, которые завод в Горьком только что запустил в серию, идеально подходят для создания цифровых триггерных ячеек. Твердотельная ЭВМ будет в десятки раз меньше американской, она не будет требовать отдельной электростанции и, главное, надёжность полупроводников позволит ей работать неделями без остановки. В качестве оперативной памяти мы организуем матрицы на ферритовых сердечниках — это даст колоссальную скорость доступа к данным.

Я замолчал, давая ему время переварить масштаб.

— Тот, кто первым автоматизирует баллистические и радиолокационные расчёты, заберёт себе монополию на скорость проектирования оружия будущего, — жёстко отчеканил я. — Если расчёты, на которые у Пентагона уходят недели, наши новые машины будут делать за пять минут, мы сможем модернизировать противовоздушный щит страны быстрее, чем их аналитики успеют составить отчёт для Хрущёва или американского президента. Нам нужно монополизировать математику.

В кабинете повисла плотная, звенящая тишина. Было слышно, как за окном, на площади у ворот КБ-1, мерно гудит мотор дежурного грузовика внутренних войск. Серго умел считать аппаратные риски лучше многих министерских чиновников. Моё предложение выводило группу из разряда простых поставщиков плат для радаров в ранг создателей электронного мозга империи. Это была абсолютная, незаменимая полезность для государства.

— Монополия на математику, говоришь... — Серго наконец надел очки и посмотрел на меня с холодной, расчётливой решимостью. — Отец оценит эту формулировку. Допустим… Насколько ты уверен в успехе?

— Как и прежде. У меня нет сомнений. Временных рамок ставить не стану. Однако, успех гарантирую.

Серго какое-то время хмуро смотрел на меня, но уже зная, на что я способен, всё же кивнул.

— Хорошо. Под автоматизацию вычислений на полупроводниках мы выбьем любые фонды у Госплана без всяких министерских согласований. Я подключу ресурсы Спецкомитета, институты Академии наук и группу академика Лебедева в Киеве до конца недели. У них имеются наработки по ламповым машинам, так что мы заставим их переписать архитектуру под твой кремний.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что стратегический выбор сделан.

— Готовь проект технического задания на первый экспериментальный полупроводниковый комплекс расчётов, Петров. С завтрашнего дня опытная группа ОГ-3 официально ликвидируется. Вы получаете статус Литерной Лаборатории №1 при Спецкомитете.

— Полагаю, это не сиюминутное решение? — спокойно спросил я, поднимаясь со своего места.

— А сам как думаешь?

Я и не сомневался. Берия хотел использовать мои таланты на полную, и относился соответствующе.

*

Переформирование ОГ-3 в Литерную Лабораторию №1 прошло с той бюрократической стремительностью, которая была возможна только под прямым кураторством Лаврентия Берии. За три дня в КБ-1 сменились караулы. Нашу зону огородили дополнительным постом военизированной охраны, а Черкасов лично контролировал установку новых сейфов и замену замков на дверях технологического корпуса.

Девчонки-монтажницы, ещё неделю назад паявшие тестовые платы для горьковских локаторов, теперь сидели за столами, перед которыми стояли чертежи триггерных ячеек. Лозовой больше не подхалимничал со смешками — он ходил по цеху с бледным лицом, понимая, что за малейшую ошибку в учёте ферритовых колец или германиевых подложек Особый отдел спросит с него по статьям о вредительстве в особо крупных размерах.

Мне выделили отдельный кабинет в глубине корпуса — просторную комнату с окнами, выходящими на глухую стену соседнего цеха. Массивный дубовый стол, сейф со свинцовой прослойкой внутри дверей и лампа под привычным зелёным абажуром. Именно здесь я проводил ночи, но вовсе не за чертежами триггеров. Архитектуру советской ЭВМ мой разум мог выстроить за пару часов, перенеся принципы планарного монтажа и двоичной логики на стандарты пятьдесят третьего года. Меня занимало другое.

Папка с литерой «Р», которую Аристарх оставил на столе в спецхране, теперь лежала передо мной.

Моё зрение без труда пробивало плотный жёлтый картон обложки, но я сознательно открыл её руками, перелистывая пожелтевшие страницы. Хрупкая гербовая бумага с фиолетовыми штампами НКВД образца тридцать седьмого года. Оперативные сводки, рапорты заградотрядов, протоколы допросов свидетелей.

Объект «Пожар». Михаил Аркадин.

В деле тридцать седьмого года он числился как «направленный на оперативную работу по линии внутренней безопасности». Измена, дезертирство, попытка ликвидации — и последующее полное исчезновение из всех ведомственных картотек. На последних страницах папки лежал короткий рукописный меморандум самого Аристарха, датированный сорок шестым годом: «Объект переведён в статус глубокой консервации на южном стратегическом направлении. Использование ресурса возможно только при возникновении угроз высшей категории».

Но почему Аристарх говорил так уклончиво? Почему не назвал Берию по имени, почему шептал про сочтенные дни?

«Тебе не достаёт веры, юноша».

И в кого мне верить? Я привык верить только в себя.

Кто стоит за самим Аристархом? Стражи Вселенной? Или какая-то иная структура, контролирующая временные линии?

Ответов не было. Но логика требовала превентивного удара. Аристарх хотел, чтобы я нашёл Пожара и нейтрализовал его, преподнеся Лаврентию Павловичу как «контролируемую технологию».

По крайней мере стоило взглянуть.

«Посмотрим, что ты из себя представляешь, товарищ Аркадин», — подумал я, кидая папку «Р» в глубину свинцового сейфа.

Использование ресурсов Литерной Лаборатории №1 открывало передо мной колоссальные возможности. На правах руководителя стратегического проекта по созданию ЭВМ я получил личный доступ к спецсвязи Спецкомитета и архивам распределения фондов МВД по всем закрытым зонам СССР. Официально мне требовалось изучить энергетические и климатические условия в регионах, где планировалось развертывание будущих вычислительных центров ПВО. На деле же я искал Аркадина.

Мой разум анализировал ведомственные сводки с быстротой, недоступной ни одному аналитическому отделу спецслужб. Я отсекал тысячи пустых рапортов, выискивая специфические маркеры: аномальные тепловые выбросы в тайге, засекреченные инциденты на военных полигонах Сибири, закрытые литерные дела Третьего управления, проходящие под грифом «Особая физика».

Поиски заняли три ночи. Система советского делопроизводства была неповоротливой, но абсолютно педантичной. Если объект «Пожар» существовал на балансе государства, он неизбежно оставлял финансовый и материальный след — пайки спецобеспечения, лимиты на спецтранспорт, шифровки кураторов.

Я нашёл его след в сводках Главпромстроя за сорок второй год, откуда цепочка тянулась к секретному объекту на южной оконечности полуострова Таймыр — зоне, официально закрытой под геологическую разведку урановых руд. Объект «Норильлаг-Спецвыживание». В документах пятидесятого года объект сменил шифр на «Ангар-9». Никакого урана там не было. Но в ведомостях снабжения значились контейнеры со свинцовой футеровкой и регулярные вылеты спецсамолетов Ли-2 из Красноярска.

Михаил Аркадин был там. Заперт в условиях вечной мерзлоты, глубоко под землей, в бункере, который система использовала как живой реактор для проведения скрытых термических испытаний сплавов.

Я закрыл ведомственный журнал, аккуратно затушил лампу под зелёным абажуром и подошёл к окну. Ночная Москва тонула в густом весеннем тумане.

«Ангар-9. Таймыр».

Расстояние для человека — недели пути на поездах и самолётах через пересыльные пункты и спецпропуска Первого отдела. Для сына Криптона, способного прорезать стратосферу на гиперзвуке под защитой собственного аэродинамического кокона, это был вопрос нескольких минут.

Возможно, Аристарх думал, что я буду действовать как обычный министерский карьерист — слать запросы, формировать отряды зачистки из оперативников Особого отдела с наганами, плести интриги в кабинетах Серго. Но я не был карьеристом. Я был прагматиком, у которого в руках находилась сила, способная ломать тектонические плиты. Так какой смысл терять время?

Я должен был взглянуть на Пожара со стороны. Оценить плотность его термических потоков, понять механизм его пирокинеза и, возможно, использовать в своих интересах. Его грехи меня мало волновали.

Я тихо открыл фрамугу окна. Во дворе спал часовой, прислонившись спиной к будке КПП. Его сердцебиение было ленивым, редким — пятьдесят ударов в минуту.

Волевое усилие — и моё тело плавно, без единого звука оторвалось от паркетного пола, зависнув в воздухе в полуметре от стола. Мышление смертного, приковывавшее меня к земле, послушно уступило место криптонским рефлексам. Я сгруппировался, скользнул тенью сквозь открытое окно в сырой туман подмосковной ночи и рванул вертикально вверх, в чернильную пустоту стратосферы, гася звуковой хлопок биополем.

Плотные слои весеннего тумана смазались в сплошную серую пелену, которая через две секунды осталась далеко внизу. Мир стремительно терял привычные очертания. Темно-синий бархат подмосковного неба за несколько мгновений перешёл в глубокий, чернильно-чёрный цвет открытого космоса. Атмосфера истончилась, превратившись в узкую, светящуюся сапфировым светом кромку на горизонте Земли.

На высоте тридцати километров звёзды перестали мигать. Они горели ровными, ледяными точками, неоновыми иглами пробивая вакуум. Я выровнял траекторию, разворачивая вектор своего поля строго на север-северо-восток. Под моим коконом, укутанная в ночные тени, лежала огромная, бескрайняя равнина Евразии. Отсюда, сверху, не было видно ведомственных границ, колючей проволоки и блокпостов МГБ. Только редкие, тусклые созвездия городов: Ярославль, Кострома, блёклая нитка огней вдоль русла Волги.

— Вот это вид…

Завораживает.

Скорость росла. Воздух, даже в этих разреженных слоях, с шипением набегал на моё биополе, превращаясь в тончайшую плазменную мантию, обволакивающую тело. Температура на внешней кромке кокона подскочила до тысячи градусов, но внутри, в моем личном пространстве, царил абсолютный, мёртвый покой. Я двигался со скоростью, превосходящей скорость звука в несколько раз, бесшумной серебряной стрелой пронзая ночь.

Мой мозг работал параллельно физическому полёту, выстраивая карту Таймыра. Географические координаты «Ангара-9» были уже вшиты в память. Первым я миновал Уральские горы — узкий, изрезанный ущельями каменный хребет, похожий сверху на хребет доисторического ящера, засыпанный мартовским снегом. Затем пошла бескрайняя западносибирская тайга. Зелёное море, скованное льдом и вечной мерзлотой.

Минута, три, пять.

Плотность городов внизу упала до нуля. На смену редким огонькам рабочих посёлков пришла абсолютная, первобытная тьма Севера. Енисей открылся огромной, широкой полосой, застывшей под белым панцирем льда. Воздух здесь стал сухим, звенящим от космического холода. Я начал плавное снижение, меняя угол наклона тела и гася кинетическую энергию.

Полуостров Таймыр встретил меня ледяным, штормовым ветром, который гнал позёмку по бескрайней, плоской как стол тундре. Голые скалы плато Путорана проступили сквозь туман суровыми, рублеными силуэтами. Где-то здесь, в тригонометрическом квадрате сорок два, у подножия безымянной сопки, засыпанной многометровым слоем слежавшегося снега, располагался «Ангар-9».

Я опустился на наст в трёх километрах от предполагаемых координат. Мои сапоги сухо хрустнули, погрузившись в плотный, как бетон, северный снег. Вокруг царила глухая, полярная тишина, нарушаемая лишь завыванием бурана в распадках скал. Температура воздуха — минус тридцать пять, но для моих клеток этот холод был неощутим.

Я закрыл глаза и активировал слух, убирая все поверхностные фильтры. Сначала сознание заполнил гул ветра, шуршание миллиардов ледяных игл, бьющихся о скалы. Затем я опустил фокус глубже, пробивая базальтовую породу и вековую мерзлоту.

Один километр вниз. Два километра.

Есть. Из недр сопки доносился ритмичный, низкочастотный гул. Так работают тяжёлые судовые дизели типа 3Д6, используемые на закрытых стратегических объектах в качестве автономных генераторов. Глухой, металлический стук поршней, вибрация выхлопных коллекторов, замурованных в скальную породу. Частота — пятьдесят герц. Ритм ровный, стабильный.

Следом я включил рентгеновское зрение, снимая слои грунта, как шелуху с луковицы. Наст, линзы ископаемого льда, пласты промерзшего базальта. На глубине пятидесяти метров скала сменялась рукотворной конструкцией. Толстые тюбинги из серого чугуна, усиленные стальными распорками. Провода в свинцовой оплетке, уходящие в глубь подземного комплекса. План «Ангара-9» предстал передо мной во всех объёмах.

Это был не просто бункер. Это была подземная тюрьма-лаборатория, спроектированная с одной целью — удерживать внутри колоссальный источник тепла. Центральный зал представлял собой огромную сферическую камеру, облицованную толстыми плитами из тугоплавкого вольфрамового сплава. По периметру сферы шли змеевики водяного охлаждения, по которым под огромным давлением прокачивалась ледяная вода из подземного озера, унося излишки тепловой энергии обратно в мерзлоту. Огромный живой термостат.