Глава 48. Расследование

В коридоре КБ-1 стоял привычный рассветный застой. Глухо гудели чужие голоса — сдержанные, с характерным подмосковным оканьем. Монтажницы. Обещанный Серго спецсостав прибыл на сутки раньше.

В приёмной Берии-младшего воздух можно было резать ножом.

Серго сидел за столом в той же серой рубашке, в которой ещё недавно торчал у вибростенда. Пиджак со смятым воротником висел на стуле, узел галстука съехал к ключице. На сукне — три пухлые папки с непривычно чистыми бланками, латунная пепельница, полная окурков, и чёрный аппарат ВЧ-связи. Тяжёлая штора была задернута наглухо, а зелёный абажур лампы бросал на лицо Серго землистую, нездоровую тень, добавляя ему добрый десяток лет.

— Садитесь, — бросил он, не поднимая глаз от документов.

Я занял свободный стул. Черкасов вышел. Серго никак на это не отреагировал.

— Вы слышали? — спросил он наконец, перевернув страницу.

— Достаточно, чтобы оценить масштаб, — ответил я нейтрально.

Серго немного поглядел на меня, а после просто кивнул.

— Тогда опустим подробности. Ночной сбой на вспомогательном контуре. Прорыв объекта. Погиб передовой отряд заграждения у Химкинского леса. Официальная версия — ликвидация диверсионной группы, применившей экспериментальное зажигательное оружие.

Он произнёс это с той ровной, мёртвой интонацией, с какой докладчики на Пленумах зачитывают цифры заготовок силоса. Сам не верил ни единому слову.

— Удобная формулировка, — согласился я. — Под неё можно списать любую некомпетентность.

— Именно поэтому она уже трещит по швам. Отец получил шифротелеграмму в пять утра. К шести Особый отдел уже тряс режимников. К семи вызвали меня.

Серго наконец оторвался от бумаг и посмотрел мне прямо в лицо.

— Вы писали мартовское заключение по Муромцеву. Вы предупреждали о системных рисках. Теперь поедете туда и посмотрите на результат своими глазами. Но не как сотрудник моей группы. Вы включены в приказ как независимый эксперт, которого я лично рекомендовал министерской комиссии.

Ведомственные шахматы в чистом виде. Проверка на лояльность и одновременно — легальный способ направить выводы следствия в нужную министерству сторону.

— А что с монтажной группой? — спросил я.

— Черкасов разберётся с приёмом. Комиссия уже на объекте. Вы — мои глаза, Иван. И помните… — он на секунду потянул со словами. — Не умничайте там больше, чем требуют должностные обязанности. Там и так хватает министерских чинов, которые спят и видят, как доказать, что Муромцев со своим зверинцем был кругом прав.

— Всё зависит от улик, Серго Лаврентьевич.

Он хмыкнул.

Дорога на северо-запад заняла чуть больше часа.

Волоколамское шоссе перекрыли в трёх местах. У поворота к просеке стояли серые трёхтонники с красными полосами на бортах, регулировщик в намокшей плащ-палатке остервенело махал флажком, из трубы развернутой полевой кухни валился густой маслянистый дым. По всему периметру просеки, через каждые двадцать метров, застыли солдаты со штатным автоматическим оружием. Избирательный режим. Местных колхозников и дачников заворачивали без объяснений, машины со спецпропусками проверяли по двум ведомостям.

В министерской «Победе» со мной ехали двое молчаливых сотрудников Особого отдела и пожилой военврач в гражданском драповом пальто. Врач всю дорогу курил глухой, пахнущий жжёной соломой «Беломор» и смотрел в окно с тем тоскливым выражением, какое бывает у людей, точно знающих: впереди их ждёт то, о чём потом запретят рассказывать даже жене.

У ворот секретного объекта меня накрыло знакомое чувство. Не до конца экранированный криптонит. Но для моих рецепторов — как укол иголкой под ногти.

— Товарищ Петров? — ко мне подошёл сухой полковник без знаков различия на петлицах, но с характерной выправкой старого чекиста. — Из бюро о вас предупреждали. Проходите прямо к подземному блоку. Комиссия уже там.

В подвальном ярусе царил полумрак, который редкие лампы в защитных сетках разгоняли лишь частично. С вывернутых потолочных перекрытий свисали пучки обгоревших кабелей. На наливном полу — месиво из битого стекла, фрагментов приборных панелей и клочьев брезента. Силовой распределительный щит выгорел дотла, превратившись в закопчённый железный ящик. Барокамера — Объект №12 — стояла с треснувшим полусферическим стеклом, напоминая разбитый, грязный аквариум.

Я шёл медленно, внимательно глядя под ноги и симулируя нормальное человеческое любопытство эксперта. На самом деле мне не нужно было смотреть на эти обломки, чтобы восстановить хронологию. Я помнил каждый звук этой ночи, пойманный за километры отсюда: скрежет лопнувшего фиксатора, утробный рёв, короткий хрип Шабалина и тяжелый стук тела Муромцева о стену. Теперь нужно было сделать так, чтобы эта картина выросла для комиссии исключительно из официальных улик.

— Вот здесь всё и началось, — негромко произнёс полковник, указывая носком сапога на развороченный люк барокамеры. — Выход объекта зафиксирован в ноль четыре ноль семь. Затем он пробил гермодверь, вышел на верхний контур, далее — в лесной массив. А потом…

Он осекся. Продолжать не требовалось.

Из соседнего помещения, отделённого от коридора массивной стальной дверью, доносились глухие голоса. Я настроил слух, отсекая гул работающего наверху дизель-генератора.

— …я заявляю официально, это был контролируемый этап эксперимента! — Голос Муромцева. Сиплый, надсадочный, со свистом повреждённых перепонок, но по-прежнему полный академической спеси. — Я требую, чтобы мне предоставили протоколы ликвидации подопытного!

— Профессор, успокойтесь. Вас спрашивают о нарушении литерных инструкций.

— Вы ничего не понимаете в биологии! Это управляемая система! Дайте мне описание повреждений на месте уничтожения, и я восстановлю формулу!

Фанатик. Это было даже хуже, чем если бы он выл от страха и умолял о пощаде. Такой не остановится, пока не закопает под землю пару областей. Ну или не закопают его.

Я убрал фокус со слуха и повернулся к сопровождающему:

— Профессор, как я понимаю, не пострадал?

— Хм? Да… Контузия, — сухо ответил полковник. — Кровь из ушей шла, голова кружится. Но строчит показания без остановки. Уже успел обвинить лаборанта в халатности, министерскую приемку — в саботаже, а вас — в сознательном укрывательстве информации.

— Меня? — я приподнял бровь.

— Вас. Заявил, что ведущий инженер КБ-1 Петров намеренно саботировал поставку экранированных блоков, зная, что это приведёт к перегрузке контура.

Забавно.

Я лишь плечами пожал, демонстрируя лёгкую скуку:

— Профессору стоит как-то согласовать свои фантазии с реальностью. Откуда у инженера печатных плат доступ к его секретным подвальным ампулам?

Полковник впервые за утро криво усмехнулся. Мой аргумент был ведомственным, а значит — неопровержимым. К тому же, судя по всему, он был на стороне Берии, а значит — поддерживал моё участье, и являлся неким прикрытием. Я же прекрасно понимал, что послал меня сюда не сам Серго, а его отец.

В следующем техническом отсеке, прямо на ящике из-под ЗИПа, сидел Шабалин. Молодой лаборант выглядел как оживший труп: кожа серая, губы спеклись в черные трещины, на левом виске — набрякшая кровью марлевая повязка. Он не реагировал на шаги. Поднял голову только тогда, когда военврач мягко положил руку ему на предплечье.

— Пишет, — тихо пояснил врач, указывая на блокнот в руках парня. — Слуховой нерв повреждён взрывной волной. Громкие звуки вызывают спазм. Общаемся записками.

На серой бумаге карандашом с толстым грифелем были выведены неровные, дрожащие строчки:

«Ампулы. Смывы из третьей секции. Профессор приказал взять всё, что осталось в контуре облучения. Без фиксации в журнале. Объект №12 дал реакцию. Ремни лопнули сразу. Сначала оно не бежало. Смотрело на нас. Точнее, Профессор сказал, что оно думает. ДУМАЕТ!».

Последнее слово лаборант вдавил в бумагу так, что грифель сломался.

Я почувствовал, как сопровождающие меня офицеры Особого отдела синхронно подались вперёд, вчитываясь в текст. Их зацепило слово «думало». Для госбезопасности сбежавший дикий зверь — это ЧП. Мыслящее существо со способностями прорыва — это катастрофа государственного масштаба.

— Он в состоянии продолжать? — спросил я врача.

— Руки дрожат, но он стабилен.

Я взял со стола огрызок химического карандаша, присел рядом с парнем на корточки и разборчиво написал на чистом листе:

«Что было потом?»

Шабалин долго смотрел на строчку, шевеля белыми губами. Затем медленно вывел внизу:

«Тяжёлый стук по бетону. Крик профессора, очень тонкий, как бабий. Я полз к аварийному выходу. Дверь заклинило. Было уже темно. Потом стало тихо. Очень тихо. Потом пришли солдаты».

Я поднялся, подошёл к разбитой барокамере и демонстративно заглянул внутрь, ковыряя пальцем обгорелую обшивку. Журнал наблюдений, валявшийся на полу, наполовину пропитался едким составом из аккумуляторов, но последние листы уцелели.

«…ввод катализатора в объёме 40 кубических сантиметров…»

«…температура субстрата сорок два градуса…»

«…пульс двести сорок…»

«…критический обрыв креплений…»

Дальше шла глубокая борозда от карандаша, порвавшая бумагу.

— Здесь всё очевидно, — произнёс я достаточно громко, чтобы эксперты в комнате повернули головы. — Классический аварийный инцидент, вызванный грубейшим нарушением ведомственных инструкций. Самовольный эксперимент с использованием неучтённых смывов. Попытка форсировать результаты после прямого запрета министерства на работу с активным фоном. Вина целиком лежит на руководителе лаборатории.

— Вы готовы утверждать это под протокол? — полковник прищурился.

— Если бы ошибка была системной, мы бы имели групповой прорыв по всем смежным точкам хранения, — сухо ответил я. — У нас же локальный инцидент. Один фанатичный карьерист, решивший подтасовать результаты за счёт безопасности объекта.

Логика была железной. И, главное, она устраивала ведомство Серго Берии, снимая с него обвинения в халатности.

Я вытащил свой блокнот и начал набрасывать тезисы официального заключения. Писал нарочито медленно, чтобы почерк выглядел весомым.

«1. Инцидент в секторе Химки признать следствием персональной дисциплинарной ответственности руководителя работ.

2. Вся Тунгусская группа материалов в любой форме представляет собой скрытую угрозу радиационно-биологического характера. Требуется немедленная консервация основного хранилища, полное экранирование свинцом и запрет на любые биологические протоколы без санкции Специального комитета.

3. Оставшиеся объекты третьего цикла…»

Я сделал паузу, тщательно подбирая слова. Комиссия наверняка захочет ликвидировать оставшихся подопытных от греха подальше. Но вскрытие и уничтожение — это новые анализы, новые срезы тканей, новые фиксации аномалий. Чем меньше они будут копаться в этой теме, тем лучше.

— …подлежат не ликвидации, — продолжил я вслух, дописывая строку, — а переводу в режим глухой, изолированной консервации. Без взаимного контакта камер. Без доступа персонала, имевшего отношение к группе Муромцева. Полное закрытие темы. Уничтожение — мера избыточная, которая лишит нас возможности изучить саму модель распада контура.

Полковник молчал, обдумывая формулировку. Военврач аккуратно затушил окурок о подоконник.

— Обоснуйте, — попросил он.

— Если мы их уничтожим, мы распишемся в том, что не контролируем процесс. И через год какой-нибудь очередной исследователь попытается повторить опыт по старым чертежам. Если мы закроем их в глухой изолятор под свинец — мы признаем опасность и вешаем на тему замок. Для министерства второй вариант и дешевле, и аппаратная безопасность выше.

Поставить эксперимент на паузу было разумнее всего. В нынешних реалиях у СССР просто не было человека, который сумел бы взять его под контроль. Что, впрочем, было мне на руку. Если бы Муромцев не был таким кретином, всё могло пойти по куда более опасному сценарию.

Так или иначе слово «дешевле» в советских министерствах обладало магической силой. Оно весило больше, чем любые научные аргументы.

Полковник наконец кивнул:

— Логично. Вносим в проект решения. Теперь поехали на вторую точку. В лес. Туда, где… в общем, на место встречи отряда заграждения с объектом.

За стальной дверью снова взвился сиплый крик Муромцева:

— …вы совершаете преступление перед советской наукой! Если бы мне дали новые образцы!..

Я спрятал блокнот в карман пальто и пошёл к выходу. Нужно легализовать собственные следы под видом чужой диверсии.

Вскоре я увидел знакомый карьер. Над центральной низиной военные уже успели натянуть огромный брезентовый тент, скрывающий эпицентр от посторонних глаз. Хотя, это было явно излишне, учитывая оцепление на многие километры.

Полковник шёл рядом со мной по скользкой хвое, на ходу зачитывая сухие строчки полевого донесения:

— Передовой отряд заграждения — двадцать три человека. Погибли в течение двух минут. Блокпост смят физической массой объекта. Далее — прорыв через просеку к карьеру. Здесь зафиксирован финальный огневой контакт. И… всё.

— Что значит — всё? — я слегка прищурился.

— Ни трупа существа, ни фрагментов органики. Только это.

Он приподнял край брезента, указывая на глубокую воронку у самой глиняной стены карьера.

Я подошёл к краю. Под подошвами хрустнуло. Звук был странным — так трещит не галька и не мерзлая земля, а тонкое бутылочное стекло. Моё тепловое зрение спекло подмосковную глину и песок в монолитную зелёную массу. Температура плавления такого субстрата — около тысячи семисот градусов. Напалм дает меньше. Термитные шашки оставляют характерные окалины железа. Здесь же контур был идеально чистым, круглым.

У самой стены из застывшего месива торчал искривлённый кусок толстой броневой стали.

— Применение направленного кумулятивного заряда? — спросил один из сопровождавших нас режимников, заглядывая в яму.

— Исключено, — я покачал головой. — Кумулятивная струя оставляет узкий пробиваемый канал и тонны мелкодисперсной копоти. Здесь воронки взрыва нет. Грунт выжжен локально, сверху вниз. Как будто сталь и глину резали колоссальной температурной дугой без применения открытого пламени.

Каждое моё слово было технически точным, но уводило следствие как можно дальше от концепции «живого существа».

— Зажигательная смесь? — спросил полковник.

— Стоит проверить архивы Третьего управления по трофейным немецким разработкам конца войны, — подсказал я, на ходу придумывая ложный след. — Проекты типа «Zündgerät» или экспериментальные фосфорные составы для люфтваффе. Наверняка кто-то из специалистов вывез чертежи. Поиск по этой линии займет у следствия месяца два-три. Как раз хватит, чтобы страсти улеглись.

Я обошёл воронку по периметру. Мой взгляд фиксировал идеальную чистоту моей работы: ни капли крови кадавра, ни единого химического маркера, который мог бы выдать человека. Чисто.

— Товарищ Петров, — окликнул меня Черкасов от края оцепления. — Вас просит подойти представитель Специального отдела. На северный склон.

Я поднял голову. Аристарх стоял у самой кромки леса, словно соткавшись из утреннего тумана. Старый брезентовый плащ, глухие сапоги, покрытые жирной глиной, руки привычно спрятаны за спину. Лицо — сухое, неподвижное, как маска из папье-маше. Старик смотрел на меня в упор.

— Товарищ Аристарх, — громко сказал я, направляясь к нему.

Старик дождался, пока я приближусь, и медленно пошёл вдоль края воронки. Словно шёл по дорожке подмосковской дачи.

Сердце Аристарха работало со знакомой механической регулярностью. Ровно. Никаких аритмий от созерцания катастрофы, никакого учащения пульса при моем приближении. Чистый, глубокий ритм, какой бывает только у людей, чья нервная система давно выжжена до основания какими-то запредельными нагрузками. Или у тех, кого я просто не умел читать до конца. Потому он продолжал вызвать у меня чувство легкой неуверенности каждый раз.

Впрочем, его участье здесь не было удивительным.

— Здравствуй, Иван.

Аристарх наклонился, поднял с земли крошечную каплю застывшего силикатного шлака, покрутил её в узловатых пальцах. Поднёс к лицу, будто пытался уловить запах, но выбросил обратно.

— Он сгорел заживо, — заметил я, останавливаясь в двух шагах. — Есть подозрения?

Старик не ответил. Он поднял глаза на серое, затянутое тучами небо, с которого снова начинал накрапывать мелкий, холодный дождь. Капли падали на его сморщенный лоб и медленно скатывались по щекам.

— Огонь шёл сверху вниз, — негромко, почти интимно произнёс он. — Вы обратили внимание? Земля не разбросана. Она вдавлена и оплавлена из поднебесья.

Я держал паузу, не позволяя лицу выдать ни единой эмоции. Старик бил прямо в физику процесса.

— Некоторые типы зажигательных систем при воздушном подрыве дают именно такой вектор, — ответил я ровным, сухим голосом.

— Может быть, — согласился Аристарх, и в его голосе проскользнула странная, пугающая мягкость. — Но не с такой ювелирной точностью. Словно небеса, не приняв рождения чудовища, покарали его. Что думаете, Иван?

Вопрос повис в сыром воздухе карьера.

Я просто пожал плечами:

— Я предпочитаю не множить сущности без должной необходимости.

Аристарх чуть заметно улыбнулся. Улыбка была старой, выцветшей и совершенно недоброй. Но после он вдруг повернулся ко мне и тихо сказал:

— Сегодня вечером.

— Хм?

Он развернулся и медленно пошёл в глубь леса. Без охраны, без сопровождающих. Солдаты внутренних войск у оцепления расступались перед его брезентовым плащом молча, без команды, словно повинуясь древнему животному инстинкту перед опасным хищником.

Я стоял у края воронки и смотрел ему в спину.

«Он не перестает меня раздражать».

Сегодня вечером? Это приглашение?