— Что ж, не будем терять времени.

Серго посмотрел на часы, а затем сдвинул стопку папок к Черкасову.

— Через тридцать минут — по одному. Допуск оформите сами. Без лишнего шума.

Черкасов взял верхнюю папку, быстро сверил фамилию и положил обратно.

— Порядок допуска уже подготовлен.

— Тем лучше.

Серго сел обратно, открыл блокнот и посмотрел уже на меня.

— Пока подготовьте вашу речь, Петров. Но если начнёте обещать невозможное — сами понимаете...

— Об этом не стоит волноваться.

— Уверены?

— Сами увидите.

Серго хмыкнул без веселья.

— И лучше не вдохновляйте их на подвиги. Мне нужны рабочие люди, а не кружок заговорщиков против нормального порядка.

— Мне тоже.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше обычного.

— Посмотрим.

До прихода первого кандидата оставалось уже меньше получаса.

Я задумался. Конечно, не над какой-то глупой речью.

Пачка личных дел была смешанной. Не только сотрудники самого КБ-1, но и люди из всего контура «Беркута»: монтажные участки, испытания, заводские лаборатории, копировальное бюро, смежники по материалам. Все уже проходили по закрытым работам, все имели хотя бы минимальный допуск, но почти никто не принадлежал к тому спокойному слою кадров, который начальство любит ставить в центр нового дела.

Серго не дал мне полный мусор. Но и готовую гвардию не дал. Скорее высыпал на стол набор деталей из разных ящиков: полезные, неудобные, местами конфликтные, зато уже проверенные работой. В обычной системе таких людей держали там, где они приносили пользу и не слишком портили гладкость отчётов.

Пусть я и уверенно заявлял, что мне нужны их «мозги», но это всего лишь слова. Требовалось изучить людей лично, и уже тогда точно решить, годятся ли они для моего проекта.

Грубо говоря — мне предстояло понять, смогут ли они стать чем-то большим, чем случайная стопка серых папок.

*

Первым вошёл Пичужкин.

Он был не из тех фронтовиков, которые носят на лице следы войны, подобно медали. По нему было даже и не заметно, через что в действительности прошёл. Говорил спокойно, держался прямо, шагал уверенно. В кабинете задержался у двери, посмотрел на Черкасова, потом на Серго, и только затем — на меня.

— Сергей Лаврентьевич, — сказал он.

— Садитесь, — ответил Серго. — Это Иван Петрович. Руководитель опытной группы.

Пичужкин не улыбнулся. Но и не сделал вид, что не услышал.

— Руководитель? — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А у меня-то какая задача?

Хороший знак.

— Для начала простой вопрос, — сказал я. — Паять умеете?

— Хм? Да вроде не разучился пока.

— Под протоколом или руками?

Он на секунду поднял бровь.

— Руками.

Серго тихо хмыкнул.

— В деле сказано: склонен к нарушениям порядка.

Пичужкин повернул голову.

— В деле сказано много чего, Сергей Лаврентьевич. Сами понимаете.

— Например?

— Что я самовольно собрал блок, — ровно ответил он. — И это правда. Я собрал его ночью, потому что утром блок надо было сдавать на испытания. Если бы я не собрал, начальство написало бы другое слово — «Сорвал срок».

Он говорил спокойно. Без жалоб. Просто как человек, который заранее знает: объясняй или не объясняй — бумага всё равно победит.

Но попытаться стоит.

Я посмотрел на Серго.

— Вот именно таких людей вы и называете «проблемой».

— Я называю проблемой тех, кто не понимает, когда нужно остановиться. Это разные вещи, Петров.

— А вы понимаете? — спросил я Пичужкина.

Он выдержал паузу.

— Если будет чёткий приказ — пойму.

Ответ был честный. И без позы.

Я кивнул.

— Приказ будет только один. Результат важнее тщеславия. Если полезете в схему ради того, чтобы доказать, что умнее остальных, — я вас сниму. Если полезете, потому что видите ошибку, — сначала скажете об этом мне. Две минуты разговора дешевле, чем две недели расследования.

Пичужкин посмотрел внимательно.

— Понял.

Черкасов рядом с дверью сделал короткую пометку.

— Ещё вопрос, — сказал Пичужкин. — Работать где?

— Помещение под группу уже выделяют, — ответил Серго. — Пока будете работать здесь и в монтажной, которую вам покажут.

— А допуск на монтажную кто даёт?

Черкасов ответил раньше Серго:

— Я.

Пичужкин повернул к нему голову, оценил и коротко кивнул.

— Свободны, — сказал Серго. — Ждите вызова.

Пичужкин встал, ещё раз посмотрел на меня и вышел.

Лозовой вошёл так, будто уже заранее в чём-то провинился.

Не потому, что боялся. Скорее потому, что привык: где бы ты ни работал руками, тебя всё равно однажды вызовут в кабинет и спросят, почему ты не спросил разрешения у бумаги.

— Садитесь, — сказал я.

Он сел на самый край стула.

— Григорий Лозовой?

— Так точно.

Серго скривился.

— Не в армии.

— Привычка, — быстро сказал Лозовой и настороженно посмотрел на Черкасова. — Я могу и по-другому…

Черкасов молчал.

Похоже, в отличие от Пичужкина он сталкивался с чекистами.

Я открыл папку.

— Скажите, товарищ Лозовой. Зачем вы переделали крепление в стойке?

Он сглотнул.

— Потому что оно «гуляло». Мы три раза ловили плавающий контакт, а потом списывали на «неустойчивость аппаратуры». Я посмотрел, понял, где люфт, и сделал по месту. А оно вон как вышло…

— Почему не доложили инженеру?

Лозовой помолчал и сказал тихо:

— Доложил бы — он бы написал бумагу. Потом ещё одну... Потом пришли бы из «режима». Потом сказали бы «не трогать». А стойка бы так и гуляла!

Серго нахмурился.

— И вы решили, что умнее всех.

— Я… Я решил, что контакт важнее. Думал, что поступаю правильно. Дело то общее!

Прозвучало не дерзко, а упрямо.

Я кивнул.

— Вы понимаете, что в другом месте за такую самодеятельность вас бы выкинули?

— Понимаю, — быстро ответил он. — Поэтому я сюда и не просился. За мной сами пришли… Зачем?

Тишина повисла короткая, неловкая.

Лозовой явно ожидал, что сейчас его начнут воспитывать.

Я этого делать не собирался.

— Хорошо. Значит так, товарищ Лозовой. Отставить волнение. Вы будете работать под присмотром инженера. Но если увидите проблему руками — говорите сразу. Не в коридоре и не после смены. Прямо в лицо. Поняли?

— А?

Он выдохнул, будто ему разрешили жить.

— Д-да… Понял.

— И ещё. Никаких «по месту» без отметки. Не потому, что я люблю бумагу, а потому что потом придут люди Черкасова и будут искать виноватого. И виноватым станете вы.

Лозовой посмотрел на Черкасова, сглотнул, а потом глянул уже на меня.

— Я понял!

Серго покачал головой, взял карандаш и поставил маленькую отметку в блокноте.

— Следующий.

Рейзман вошла без задержки и без попыток понравиться.

Села ровно, не спросив разрешения у воздуха, и сразу посмотрела на Серго. Не на меня.

Это тоже было понятно: она пришла в кабинет к начальнику, и все в КБ знали, кто здесь начальник. По крайней мере, кто был его «глазами и ушами».

— Анна Марковна, — сказал Серго.

— Сергей Лаврентьевич.

— Это Иван Петрович. Руководитель группы.

Она перевела взгляд на меня.

— Он? Вы, верно, шутите? Сколько ему вообще лет?

Серго дёрнулся.

— С чего такой вопрос?

Даже я удивился. Я выглядел вполне зрело, учитывая мой реальный возраст. Хотя, для руководителя, конечно, не особо, но всё же.

— Если от меня хотят результата, мне нужно знать, кто принимает решения. Если решения принимает мальчик, которому в голову завтра ударит романтика, я потрачу время зря, — сказала Анна.

Черкасов медленно поднял голову от своих записей.

Ей было около тридцати. Волосы тёмные, кожа бледная. Она больше походила на аристократку, чем на человека науки. Впрочем, учитывая подобную внешность, такой нрав был вполне понятен. Она буквально притягивала взгляд, особенно «романтичных мальчиков». Хотя, уверен, самодовольства там было не меньше.

Ответить пришлось сдержанно.

— В данном вопросе решения принимаю я. Романтика и форма плоти меня совершенно не заботят. Меня интересует исключительно результат. Если вы с чем-то не согласны, мне не составит труда найти вам менее «привлекательную» замену.

Она чуть прищурилась.

— Я почти оскорблена…

— У вас в характеристике сказано: склонна спорить при наличии технических оснований.

— Верно.

— Значит спорьте. Но если будете спорить ради спора или привлечения внимания — я выставлю вас за дверь.

Рейзман выдержала паузу, долго глядя на меня, после чего перевела взгляд на спокойного Серго. В итоге просто кивнула.

— Понятно. Начальник…

Меня не заботил её тон.

— Тогда следующий вопрос. Что вы будете делать, если вам принесут лак, который по документам держит напряжение, а по факту начинает плыть на температуре?

— Странный вопрос. Я не буду делать вид, что он держит, — ответила она, кривя накрашенными губами. — И, если мне скажут молчать, я напишу так, чтобы потом никто не посмел сказать: «Мы не знали». Устраивает?

Серго усмехнулся, но без веселья.

— Вы же понимаете, почему вас «списали»?

— Более чем, — ответила Рейзман, но не стала объясняться.

— Хорошо, — сказал Серго. — Вы свободны.

Она поднялась, бросила на меня взгляд, а затем развернулась и вышла.

Серго посмотрел на меня, но я в ответ просто кивнул, на что он снова покачал головой.

Кравцова оказалась полной противоположностью Рейзман.

Молодая, худощавая, с аккуратно убранными волосами и пальцами, на которых чернила въелись сильнее, чем у прожжённой машинистки. Вошла тихо, почти незаметно, но не робко. Скорее экономно, будто старалась не занимать в комнате лишнего места и не тратить чужого времени.

— Валентина Сергеевна Кравцова? — уточнил Серго.

— Да.

Голос ровный. Без дрожи.

Я открыл её папку.

Чертёжница. Техникум. Копировальное бюро. Работа с электрическими схемами, монтажными таблицами, кабельными раскладками. Взысканий нет. Поощрений тоже почти нет. Идеально незаметный человек.

На первый взгляд — пустая единица.

Но аккуратная рука в такой работе иногда стоила больше, чем громкий диплом.

— Почему вы до сих пор в копировальном бюро? — спросил я.

Кравцова на секунду посмотрела на Серго, потом снова на меня.

— Потому что там нужны люди с хорошей памятью и усидчивостью.

— И вам этого достаточно?

— Нет.

Ответ вышел коротким. Даже слишком. И она тут же потупила взгляд.

Серго чуть приподнял бровь.

— Прошу поподробнее. И без утайки.

Кравцова спокойно сложила руки на коленях.

— Ну… Я три года перечерчиваю чужие ошибки… Поэтому иногда вижу, где схема перегружена, где провод пойдёт неудобно, где монтажник потом будет ругаться. Но моя работа — копировать, а не говорить. И, по правде, я устала от этого.

— А если дать вам право говорить? — спросил я.

Она впервые посмотрела прямо.

— Тогда я буду говорить только по делу. Обещаю.

С ней было вся понятно.

— Хорошо. Ваш опыт пригодится. Мне нужны схемы, по которым можно собрать узел, разобрать его, найти ошибку и снова собрать. Без художеств. Без лишних завитков. Любая линия должна иметь смысл. Говорить придётся, даже если не хочется.

— Понимаю.

— Я так не думаю, — я качнул головой, а затем поймал её недоуменный взгляд: — Вам придётся спорить с инженерами, если они принесут вам стопку каракуль и попросят сделать из неё приличный чертёж.

Кравцова чуть заметно пожала плечом.

— Это я уже умею. Просто раньше спорить было нельзя.

Я почти поверил. Хотя, в тихом омуте, не так ли?

Черкасов сделал пометку.

Серго посмотрел на неё внимательнее.

— Понимаете, куда вас зовут?

— В группу, где будет много работы.

— Это мягко сказано.

— Я готова к трудностям. Прошу, не сомневайтесь во мне!

Ответ был неожиданный. Мне понравилось.

— Посмотрим, — я кивнул, и добавил: — Пока что свободны.

— Я… — она встала, чуть замешкалась, а затем кивнула: — Спасибо.

И вышла так же тихо, как вошла.

Серго проводил её взглядом.

— Ну, она хотя бы не будет спорить.

— Будет, — сказал я.

— С чего вы взяли?

— Спорить можно и не открывая рта. К тому же, люди быстро учатся, особенно если хотят признания.

— И откуда такой опыт?

— Читал пару книг…

— Ну конечно…

Последним пришёл Анисимов.

Он вошёл без робости, но и без начальственной выправки. Пожилой, широкоплечий, с тяжёлыми рабочими руками, которые ни один костюм уже не мог сделать кабинетными. В личном деле он числился инженером-технологом. В жизни — мастером, которого бумага догнала позднее, чем опыт.

На Серго он посмотрел уважительно. На Черкасова — равнодушно. На меня — с откровенным сомнением.

— Иван Петрович, значит, — сказал он.

— Будем знакомы.

— Вы довольно молоды.

— Со всеми бывает.

— Бывает, — согласился Анисимов, с легким смешком. — Только металл от возраста начальника мягче не становится.

Серго отвёл взгляд в сторону, чтобы не выдать улыбку.

Я положил ладонь на его папку.

— Здесь три докладные о браке. Во всех трёх вы спорили с начальством.

— Я не спорил. Объяснял.

— Разницу не оценили?

— Начальство редко любит разницу, когда она идёт против их фантазий. Но я уже слишком стар, чтобы выдумывать байки ради чужой выгоды.

Голос у него был глухой, немного хриплый. Не фронтовой, а цеховой. Такими голосами разговаривают люди, которые много лет перекрикивали станки, но не привыкли перекрикивать кабинеты.

— Что вам известно о печатном монтаже? — спросил я.

— Слыхал об этом, — ответил Анисимов. — Видел немецкие платы. Красивые, но хрупкие заразы. Для выставки самое то, но не по-нашему это. Капиталистам лишь бы продать, да побольше, а если сломается, так ещё продать.

— В ваших словах есть крупица логики, но выводы явно хромают.

— Да ну? А вы сами то за станком работали, юноша? Наши работяги паяют не для выставки, а для нужды страны! Если медь отойдёт, если лак вспучится, если отверстие поведёт, красивая идея пойдёт в брак вместе с докладом или головой!

— Вот поэтому вы мне и нужны.

Даже невзирая на патриотичный пыл. Хотя, именно поэтому и в результате сомневаться не стоило. Такие люди работали на совесть, и ставили интересы других выше своих собственных. Правда на практике, как видно, мало кому подобный настрой был полезен.

Анисимов замолчал.

Он явно ожидал спора. Возможно, даже хотел его. Старые мастера не любят, когда юнец начинает учить их ремеслу словами из будущего. Но признание конкретной проблемы было для него понятнее любой командной интонации.

— Я не собираюсь делать красивую игрушку, — сказал я. — Мне нужна технология, которую можно повторить. Не один раз и не руками одного золотого мастера. Мне нужна серия, пущенная на поток.

Анисимов чуть сощурился.

— Серии сразу точно не будет...

— Разумеется. Сначала будет грязь, брак и ругань. Готовы к этому?

— Ха… — у старика вдруг изменился взгляд: — Хорошо, если в таком порядке. Обычно у нас сначала выдумают правила, потом из-за этого начинается ругань, а грязь уже никто не признаёт. Только трусы и вредители.

Рейзман могла бы это оценить.

— Вы будете смотреть на материалы, травление, сверловку и пайку. Если я предложу невозможное — скажете сразу. Ясно?

— А если скажу, что половина ваших идей мальчишеские бредни?

— Значит, проверим, и посмотрим, так ли это на самом деле.

Анисимов впервые почти улыбнулся.

— Смелое заявление.

Затем он посмотрел на Серго.

— И кто отвечать будет, когда всё пойдёт по одному месту?

Довольно пессимистичный настрой. Но, это не проблема.

Серго ответил раньше меня:

— Петров.

Анисимов снова посмотрел на меня.

— Тогда посмотрим, какой вы начальник, Иван Петрович.

— Посмотрим, какой вы мастер.

На этом разговор закончился. Анисимов поднялся, кивнул Серго и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, в кабинете стало тише. Словно после каждого человека в комнате оставалась не фраза, а новая линия напряжения.

Серго закрыл блокнот и несколько секунд молчал.

— Вы действительно выбрали самых неудобных из возможных. В начале я ещё сомневался, но теперь уже не сомневаюсь.

— Удобных вы бы и без меня пристроили к удобной работе.

Серго какое-то время молчал, а после выдохнул и посмотрел на Черкасова.

— Состав фиксируем?

— После подписи и допуска на помещение, — ответил майор.

— Допуск получите сегодня, — сказал Серго.

Черкасов кивнул.

Далее оставалось дело за малым — получить помещение, выбить оборудование и проверить, не развалится ли этот странный состав при первом же столкновении с настоящей работой.