В дверь постучали.

Берия поднял глаза от листа, на котором только что поставил короткую пометку.

— Войдите.

В кабинет вошёл Аристарх. Прежний плащ, но капюшон скинут, папка под мышкой, и лицо человека, которого за долгую жизнь уже мало чем можно было удивить. Он не торопился, но и пауз не разыгрывал. Просто закрыл за собой дверь и остановился у края стола.

Серго, стоявший у стены, посмотрел на него без особой радости.

— Лаврентий Павлович, — сказал Аристарх. — По вчерашнему человеку рядом с Никитой Сергеевичем.

Берия не потянулся за папкой.

— Говорите.

Старик достал из папки сложенный лист без бланка.

— Сегодня утром он задавал вопросы о юноше, которого провели в правительственный сектор.

В кабинете стало тише.

Я не пошевелился. Серго, наоборот, сразу посмотрел на меня. Берия остался почти неподвижен, только пальцы легли на край стола.

— Кому задавал? — спросил он.

— Одному из людей внешнего протокола. Через третье лицо. Осторожно, без нажима.

— Имя?

— В документах он проходит как Мирон Алексеевич Громов. Проверка биографии до сорок девятого года даёт слишком ровную картину. Люди, которые якобы знали его до аппарата, отвечают одинаково. Слова разные, однако смысл один.

Серго взял лист.

— Подставной?

— Вероятно.

— Вероятно? Как же. Таких совпадений не бывает.

Аристарх посмотрел на него спокойно:

— Бывают. Когда их делают специально, чтобы вы пришли именно к этому выводу.

Серго хотел ответить, но Берия поднял руку.

— Петров.

Я спокойно слушал, будто меня это вообще не касалось. Хотя, не стану отрицать, что интерес присутствовал. Тот человек явно понял, что я не простой смертный. Впрочем, это было взаимно.

Но, меня больше беспокоил Аристарх с его непонятными способностями и верностью Берии.

— Вы его вчера заметили, — сказал Лаврентий Павлович.

Я кивнул.

— Что увидели?

Пришлось выбирать слова. О человеке при Хрущёве я ничего не знал. Но и лишняя откровенность привязала бы мой способ восприятия к конкретным возможностям. Впрочем, полная скрытность выглядела бы хуже.

— Он не совпадал с возрастом, который можно было предположить по лицу, — сказал я. — Слишком экономные жесты, слишком ровная стойка. А глубже я разглядеть не смог. Словно вокруг него стоял слой помех.

Берия спросил:

— Что ещё?

— Ничего особенного. Молодые кости, ровный пульс, сильный мышечный каркас. Полная противоположность Аристарха.

Старик издал смешок. Но не похоже, что его это задело.

Берия же просто кивнул и задумчиво произнёс.

— Хрущёв собирает страховку. Это ожидаемо. Но этот дурак даже не понимает, с чем имеет дело.

Он некоторое время молчал. Потом произнёс:

— Аристарх, подготовьте по Громову отдельную справку. Без общего архива. Серго, проверьте связи по аппарату Хрущёва. Без лишнего шума. Что до вас, Петров…

Берия вернулся к листу с резолюцией. Новых условий он добавлять не стал. Лишь поставил подпись и подвинул лист Серго.

— Оформите сегодня. Без расширения круга.

Серго взял бумагу.

— Понял.

— Петров, — Берия посмотрел на меня поверх пенсне, — Не разочаруйте меня. По всем вопросам группы идёте через Серго. Попытка обойти его будет считаться не инициативой, а нарушением режима.

— Принято.

Затем он откинулся на спинку кресла.

— Присмотри за ним, Серго. Аристарх, ты останься.

Серго кивнул и собрал документы. Я поднялся следом.

У двери Берия снова обратился ко мне:

— Иван Петрович.

Я остановился.

— Результат даёт право быть услышанным. Но он же даёт мне право спрашивать с вас больше, чем с обычного исполнителя. Не забывайте об этом, когда будете требовать станки и людей.

— Так точно.

— Идите.

На этом разговор закончился.

*

Мы вышли в коридор. Офицер в приёмной поднялся из-за стола, проводил Серго взглядом и сразу сел обратно. На меня он смотреть старался меньше, чем хотелось бы обычному любопытному человеку. Значит, уже получил какое-то указание. Или просто был не дурак.

До машины Серго молчал. Во дворе серело утро. У ворот стояли двое охранников, рядом прогревался автомобиль сопровождения.

Серго открыл дверцу, но садиться не стал.

— Вы довольны?

— Ну… Можно и так сказать. Лабораторию я получил.

— Вы получили поводок, Петров. Просто довольно длинный и с хорошим финансированием.

Спорить было бессмысленно.

— Значит, надо сделать так, чтобы его не стали дергать почём зря.

Он посмотрел на меня устало и без улыбки.

— За такие фразы вас однажды могут поставить к стенке.

— Может быть. Но пока что меня хотят просто использовать.

И это было взаимно. Только глупцы считают власть простой пирамидой, где достаточно залезть наверх и заставить всех смотреть снизу вверх. На деле такой путь быстро превращает человека в раба собственной должности, страха и необходимости всё время доказывать, что он главный.

— Разница иногда заканчивается за одну ночь, Петров... Не все мыслят так, как мой отец. Помните об этом.

С этим было невозможно поспорить. Берия был действительно уникальным механизмом. Даже Сталин это знал, чем и пользовался.

В машине Серго просматривал резолюцию отца и делал пометки прямо на полях. Я же смотрел в окно и делал вид, что меня занимает серое московское утро.

На самом деле я слушал.

Не слишком жадно. Просто позволил слуху зацепиться за знакомые голоса в доме за спиной, пока машина ещё не ушла слишком далеко.

Говорил в основном Аристарх.

— Аппаратчик не оставляет за собой пустые места в памяти людей. Он точно один из «них», но куда более изощрённый и опасный.

— Разве Он не зачистил их всех в тридцать седьмом?

Пауза.

— Если бы это было так просто… Но этот заметно наследил. До революции. При дворе. В охранных сводках.

Я чуть сильнее повернул голову к окну.

«До революции? Интересно».

Учитывая, что его костные ткани явно не соответствовали подобному возрасту.

Серго рядом шелестел бумагами. Не смотрел на меня.

— Ты выяснил, кто он? — спросил Берия.

— Каждый раз разное имя. В одном деле — Мирон. В другом — Савельев. В третьем — иностранная фамилия, записанная с ошибкой. Но описания совпадают не полностью. Это и настораживает.

— Почему?

— Потому что нормального человека описывают одинаково. Но этого каждый вспоминает по-разному…

Дальше я выловил ещё несколько важных фраз.

«…при Николае…»

«…не постарел…»

«…Распутин…»

Самое простое объяснение напрашивалось само: какая-то местная тёмная фигура из имперских времён, человек при дворе, советник в тени. Но слишком многое не сходилось. Распутин был удобной легендой, почти магнитом для всякой мистической грязи, но человек в сером пальто не походил на сектанта, пророка или деревенского гипнотизёра.

Он был другим.

«…есть непрямые свидетельства времён Филарета…»

«…иконопись с его лицом…»

Аристарх постепенно наводил меня на мысль.

«…фотография размыта, но черты идентичны…»

В памяти всплыли старые комиксные обрывки. Бессмертный советник. Вечный дикарь в дорогом костюме. Человек, который переживал империи не потому, что прятался от истории, а потому что умел становиться рядом с теми, кто её двигал!

«Сэвидж?»

Мысль была неприятной и, что хуже, слишком правдоподобной.

Вандал Сэвидж в Москве рядом с Хрущёвым — звучало как анекдот. Но после криптонита в Тунгусском секторе, фокусов Аристарха и мутантов Муромцева само слово «анекдот» стремительно теряло прежний смысл.

По крайней мере мне было совсем не смешно.

Конечно, доказательств не было. Только плохая фотография, икона времён первых Романовых, странные свидетельства, чутьё Аристарха и моё собственное чувство, что на площади я смотрел на кого-то очень древнего, и опасного.

Но если это действительно он…

Тогда Хрущёв мог быть не только будущим победителем аппаратной драки. Он мог оказаться ширмой для существа, которое играло в такие игры задолго до появления партии, Советов и даже самого Кремля в его нынешнем виде.

Машина свернула, и голоса окончательно утонули в расстоянии.

Я отпустил слух.

Нужны доказательства.

Но если это и вправду Сэвидж золотого или серебряного веков, то у меня могут возникнуть осложнения. За пятьдесят тысяч лет он мог собрать достаточно артефактов, чтобы угрожать даже криптонцу.

*

Вскоре мы прибыли в КБ-1, а затем началась рутина.

Подбор персонала. И Серго не стал облегчать мне задачу и пускать всё на самотёк. Он занялся этим вместе со мной.

Серго сидел — за своим столом, я — сбоку, у приставного. У двери стоял майор из режима, незнакомый, плотный, с лицом человека, который привык быть неприятной частью любого разговора. Звали его, судя по удостоверению, Черкасов. Он стал первым, кого ко мне приставили, и спрашивать разрешения, конечно же никто не стал.

— Прежде чем начнёте, — сказал майор, — хочу обозначить порядок. Все работы через режимную часть. Все записи в конце дня в сейф. Любой лист, любой обрезок схемы, любая испорченная плата — только под опись. Без моей подписи из помещения ничего не выйдет.

Серго не вмешался. Смотрел на меня.

Проверка началась раньше, чем открылась первая папка.

— Разумно, — сказал я.

Черкасов моргнул.

— Но, если вы будете останавливать работу из-за каждого обрезка фольги, через месяц у нас будет образцовый журнал и ни одного рабочего узла. Поэтому порядок такой: вы отвечаете за контур, я — за результат. Спорные случаи выносите Серго Лаврентьевичу. Сразу. Без воспитательных бесед с инженерами.

Его направил ко мне лично Берия. Это было нетрудно понять даже без суперслуха.

Майор посмотрел на Серго.

— Так и будет, — подтвердил тот.

Черкасову это не понравилось. Зато стало понятно, что он умеет держать лицо.

— Принято.

Я открыл первую папку. Вся эта «безопасность» была смешна, учитывая мои способности. Но, пусть так.

«Посмотрим, что они приготовили».

Кандидат шёл как идеальный подарок режимной части: старший инженер, член партии, характеристики ровные, дисциплина без взысканий, в общественной работе активен. Слишком активен. В производственных отчётах почти всё было написано чужими руками, зато протоколы собраний он подписывал часто и с удовольствием.

Смешно.

— Нет, — сказал я, отбраковывая этого слюнтяя.

Серго поднял глаза:

— Быстро.

— Мне нужны люди, которые будут работать, а не руководить собраниями.

— Но у него хорошая характеристика.

— Поэтому пусть остаётся там, где характеристика важнее навыков.

Черкасов сделал пометку. Очень аккуратно. Серго улыбался.

Вторая папка оказалась интереснее. Радиоинженер Пичужкин, сорок два года, фронтовик-связист, после войны — заводская лаборатория, потом КБ. Взысканий два. Оба за нарушение порядка оформления работ. В одном случае собрал опытный блок до утверждения чертежа, во втором полез менять схему в готовом изделии без подписи начальника группы.

Уже лучше.

— Этот сойдёт, — сказал я.

Серго взял папку.

— Нарушитель?

— В первую очередь он понимает, что схема иногда врёт, пока её не потрогаешь руками. Этого достаточно. С дисциплиной можно поработать.

Серго хмыкнул, но согласился.

Третья, четвёртая и пятая ушли обратно почти сразу. Красивые дипломы, слабая практика, слишком много общих слов. Один кандидат умел писать так, будто собирался защищать не схему, а собственную непогрешимость. Другой три года занимался тем, что перекладывал ответственность между отделами. Третий имел отличный доступ, но в графе о самостоятельных разработках стояла пустота, прикрытая длинной характеристикой.

Не удивительно, система ценила как раз исполнительных, а не самых способных. К тому же, способные зачастую мыслили нестандартно и мало заботились о характеристиках. У них просто были другие приоритеты. Хотя, конечно, бывали и исключения.

Потом мне попалась тонкая папка без громких рекомендаций.

Случай был интересный.

— Кто это? — спросил я.

Серго даже не посмотрел.

— Техник. Кажется, из участка испытаний.

Звали техника Григорий Лозовой. Двадцать семь лет. Образование среднее специальное. В характеристике — «склонен к несанкционированным рационализаторским предложениям». Взыскание за то, что переделал крепление в стойке без согласования с инженером. Примечание рукой начальника участка: «После переделки отказов не выявлено».

Я кивнул.

— Этого тоже.

Серго наконец заинтересовался:

— Вы всерьёз решили набрать подобный штат и надеетесь на приемлемый результат?

— Понимаю ваш скепсис, но я смотрю на факты. Человек дал результат, а начальство вместо благодарности придумало формулировку.

— Может быть, он просто самовольный идиот?

— Значит, проверим.

Папка Лозового легла рядом с Пичужкиным.

С химиком вышло хуже. Первые трое были либо слишком академичны, либо явно берегли себя от грязной работы. Четвёртая папка принадлежала женщине: Анна Марковна Рейзман, тридцать один год, материалы, лаки, изоляция, эвакуация в Казань, потом закрытая лаборатория по кабельным покрытиям. В характеристике — сухая фраза: «В общении резка, склонна спорить с руководством при наличии технических оснований».

Те, кто способны отстаивать позицию, — большая редкость. Хотя, это может быть и признаком глупости. Но мне важнее всего результат.

— Берём.

Серго посмотрел на фамилию и задержался чуть дольше обычного.

— Еврейка? Да ещё и женщина. Интересный выбор.

— Я понимаю, что вам доставляет удовольствие критиковать мой выбор, но вы ведь не всерьёз судите людей по их фамилии и полу?

Серго кивнул.

— Но вы же понимаете, почему она до сих пор не в хорошей группе?

— Понимаю. Тем более берём.

Он отложил папку к выбранным, но поставил на уголке маленькую отметку.

— За неё отвечаете лично.

— Я за всех отвечаю лично.

— Вот именно.

— Давайте лист.

Черкасов поднял глаза от своих записей. Кажется, впервые за всё время он посмотрел на меня не как на проблему режима, а как на будущий источник дополнительной бумажной боли. Это он ещё не знает, как быстро я умею писать, и с чем ему предстоит иметь дело.

Чертёжника нашли быстро: молодая выпускница техникума, аккуратная рука, опыт в копировальном бюро, ни одного самостоятельного решения. Для чертёжника это было почти достоинством. Её папку я оставил после двух минут просмотра.

Технолога пришлось выбирать дольше. В конце концов я остановился на пожилом мастере с оборонного завода, которого в бумагах называли инженером-технологом только из вежливости. Формального образования не хватало, зато в деле лежали три докладные о браке, где он спорил с начальством и каждый раз оказывался прав. Такой человек мог не знать красивых терминов, но знал, как металл, лак и медь ведут себя в руках живого рабочего.

Через полтора часа на столе осталось шесть папок.

Пичужкин. Лозовой. Рейзман. Чертёжница Кравцова. Старый технолог Анисимов. И Черкасов — не в папке, а живым напоминанием, что ни один мой шаг теперь не будет чисто техническим.

«Нужно будет ещё решить проблему с документами».

Вначале я могу и сам, но потом стоило бы позаботиться о машинистке или толковом секретаре. Кое-кто из знакомых вполне мог бы подойти.

Остальные дела лежали отдельной стопкой.

Серго посмотрел на неё, потом на выбранных.

— Вы только что выбросили больше половины предложенного состава.

— Я оставил тех, с кем можно сделать результат.

— Вы явно ничего не смыслите в людях, Петров. Пичужкин будет спорить. Рейзман будет спорить. Анисимов половину ваших слов сначала просто не признает. Лозовой может полезть руками туда, куда ему не велели. Ваш состав крайне ненадежный, пусть я и могу признать умения некоторых. Но в подобных вещах важнее всего не умение, а сотрудничество, вы ведь это понимаете?

Конструктивная оценка инженера-конструктора.

— Исполнители будут ждать инструкции. Мне же нужны люди, которые увидят ошибку раньше, чем она попадёт в отчёт. Будут спорить? Пусть спорят. Именно так и приходят к лучшему решению.

Серго молчал достаточно долго, чтобы я понял: он не согласен полностью, но спорить пока не будет. Для него это тоже была проверка. Пусть не моя первая схема, не первый прибор, а первый состав. Люди, через которых я либо докажу свою пользу, либо сам принесу ему повод для удара.

Он взял верхнюю папку из выбранной стопки.

— Ладно. Будь по-вашему. Сегодня их вызовут. Первичный разговор проведёте при мне.

— При вас и при майоре Черкасове, — уточнил я.

Режимник едва заметно напрягся.

— Само собой, — сказал Серго. — Он ведь теперь тоже часть вашей «маленькой лаборатории».

Маленькой.

Смешное слово. Но он снова упустил главное.

Она была моей. И никакие наблюдатели со стороны уже не имели значения.

Впрочем, времени было меньше, чем хотелось бы.

Я положил ладонь на тонкую стопку выбранных дел.

Серго посмотрел на выбранные папки так, будто видел не людей, а первые контуры проблемы, которую сам же помог создать.

И был прав.

Лаборатория ещё не существовала, а моя линия внутри системы уже начала обрастать именами. Опасения были обоснованными, но он ещё не подозревал, как скоро его собственная фамилия станет не защитой, а клеймом. А может быть, и поводком — только уже на его шее.

____

(На бусти уже вышли 42-43-44-45-46 главы)