Днем в коридорах школы не горит свет, особенно в старом корпусе, электричество экономят, а в четыре часа все еще светло, и никто не будет включать свет в коридоре, и особенно в кабинете химии. Надо сказать, что кабинет химии в старом корпусе давно переделали в кабинет для лабораторных работ — с кабинками для каждого стола, так, что с учительского места видно, что творится в каждой, а вот из соседней кабинки не видно и подглядеть как выполняет лабораторную работу твой сосед — не получится. Окна кабинета выходят на заднюю стену, туда, где густые ветви деревьев заслоняю солнечный свет даже в солнечные дни в кабинете не так уж и светло, а уж в обычный пасмурный день поздней осенью в четыре часа…

Поэтому я только слегка удивился царящему в кабинете полумраку. Пройдя в крайнюю кабинку я сел за парту. На парте, двумя полосками скотча была прилеплена записка. Записка гласила «сиди тут. Не пытайся заглянуть в соседнюю кабинку. Я обещал конфиденциальность».

Что же. Ставлю портфель на парту и задумываюсь о том, что моя жизнь продолжает подкидывать мне неожиданные повороты. Понятно, что кем-кем, а консультантом по «всем вопросам» я себя уж точно не видел. В этот момент едва слышно открывается дверь в класс — едва-едва слышно, но в кабинете химии царит такая тишина, вкупе с полутьмой, что я поневоле слышу каждый шорох. Чем хуже человек видит, тем больше напрягаются иные чувства — слух, обоняние. Вот и сейчас я слышу, как стучат каблучки туфель, как шуршит ткань, слышу даже дыхание, и — волной — чувствую цветочный запах, легкий аромат духов. Я слышу, как кто-то садится в соседней кабинке. Потом раздается стук в перегородку, которая нас разделяет — тук-тук. Стук тихий, но настойчивый.

— Да? — говорю я и понимаю, что потерял голос. Откашливаюсь и говорю, уже тверже: — да?

— Это я — говорит девушка тихим голосом, голос чуть ниже, чем я ожидал. Очевидно, что она искажает свой голос, она не хочет, чтобы я ее узнал. Значит она — из знакомых мне девушек, знакомых, но не слишком. Потому что уж одноклассницу бы я узнал, даже если бы она голос исказила. Наверное.

— Хорошо — киваю я, забыв, что она не может меня видеть. Достаю телефон и кладу его на стол — на случай, если придется посветить, а то полутьма начинает меня напрягать. Наступает тишина, в которой я отчетливо слышу ее дыхание.

— Ладно — решаю помочь человеку я: — так какие у тебя проблемы?

— Проблемы? У нас нет никаких проблем — раздается быстрый ответ. Пожалуй, что слишком быстрый. Люди, у которых действительно нет проблем при таком вопросе — задумываются, осмысливают его. И потом — с легким недоумением сообщают что таковых не найдено. Люди, которые отрицают свои проблемы — говорят слишком быстро. Нет проблем, чего ты ко мне пристал. Отстань.

Я хмыкаю. Понятно. Сейчас у меня есть несколько линий поведения и одна из них — это начать выуживать все у клиента «где лопатой, где гранатой», в час по чайной ложке, буквально выдавливая из нее правду как из тюбика с зубной пастой. Или можно поступить проще. Я встаю и беру свой портфель. Включаю фонарик на телефоне.

— Ч-что ты делаешь? — раздается голос из соседней кабинки. На этот раз голос уже не такой низкий, он скорее обеспокоенный, она не может говорить «голосом Дарта Вейдера» когда волнуется. Голос знакомый, но и только.

— Что я делаю? — повторяю вопрос я, положив руку на портфель, стоящий на парте: — я собираюсь домой. Время уже позднее, а я обещал сестре по дому помочь. Раз уж тебя помощь не нужна, значит я свободен.

— Н-но…

— Нет проблем — нет консультации — объясняю я: — передай Хироши, что деньги я не возвращаю.

— Стой! Погоди… — голос звучит сбивчиво. Я стою, положив руки на портфель и снова выключив фонарик на сотовом. Я помню, что еще Фрейзер в своей «Золотой Ветви» указывал на разницу между так называемой «ночной моралью» и «дневной моралью». Полумрак делает человека более… свободным в выражении своих чувств. Именно в темноте мы способны на поступки, которых будем стыдится при свете дня — так формулирует Фрейзер. Потому я выключаю фонарик и жду. Тишина и только частое дыхание рядом, в соседней кабинке. Еще минута нерешительной тишины и я пойду домой, думаю я, в самом деле.

— Хорошо! — говорит знакомый голос: — у нас есть проблемы!

— Хм. — я сажусь на место, готовый слушать.

— Мы… обычно у нас все хорошо. Он такой внимательный, умный, проницательный, тонко чувствующий меня. Рядом с ним я чувствую себя такой защищенной, он знает, что мне нужно, знает о чем я думаю, обожает проводить время со мной. Мы… часто ходим на свидания. Он дарит мне подарки… и даже стихи мне посвящает! Ведь любовь — это святое!

— Замечательно — говорю я: — продолжай.

— Продолжать? — голос звучит нерешительно.

— Конечно. Как я могу тебе помочь, если я не знаю в чем проблема. Пока все что ты сказала — что у вас все хорошо. Или тебе все это надоело и ты хочешь все прекратить?

— Что?

— Что у вас все хорошо, все эти свидания, цветы, стихи и серенады под окном. Это же тебе нравится?

— Д-да. Мне это нравится — голос обретает силу: — мне все нравится! Я люблю его!

— Ну… вот и продолжай.

— Мне… мне хорошо — говорит голос из соседней кабинки: — хорошо, правда. Дома меня никто не понимает, мама говорит, что это все глупости и я должна учиться хорошо, а я учусь. Я учусь хорошо, разве это моя вина, что школьная программа все сложнее и сложнее, но она все равно не понимает. Репетиторы меня не понимают, старшая сестра просто дура, хотя все называют ее юным дарованием, но она просто дура. Отец просто дал мне пачку денег, чтобы я купила себе все, что я хочу, но я хочу только тихого спокойного счастья рядом с моим любимым человеком. Рядом с ним мне спокойно и легко. Позавчера мы с ним вместе гуляли по парку развлечений и ели мороженное, нам было так хорошо вместе… если бы не эта приставучка — его младшая сестра. Ненавижу ее! Говорят, что у нее какое-то заболевание, поэтому она бледная и хромает, но я-то знаю, что она просто прикидывается, чтобы он обращал на нее больше внимания! Она просто мелкая сучка, которая пожирает все время моего Аки! — голос повышается, срывается на крик и все затихает.

Я слышу тяжелое дыхание. И я понимаю, что человеку в соседней кабинке совершенно точно нужна помощь. Профессиональная помощь. Может быть даже не психолога, а психиатра. С моими познаниями тут только навредить можно, а при всей своей черствости я так поступить не могу. Не мое дело и все такое, но и усугублять страдания человека не в моих правилах. Потому надо честно сказать, что помочь ей тут только профессионал сможет и направить ее туда. Сомневаюсь, что она обратится за помощью к психологу, но по крайней мере я свое дело сделаю. Я-то думал, что ко мне тут обратятся за помощью из разряда «у меня нет клитора, помогите мне его найти» или «не могу получить оргазм с парнем, а только когда трусь этим местом об парту», а тут вот такое.

— Но у нас с ним все хорошо! — продолжает голос и на этот раз я слышу в нем легкие истерические нотки: — мы гуляем по ночам и я слышу как он разговаривает по телефону со своей мамой. Я часто вижу, как он ложится спать… у него желтый ночник с синими звездами… и… у меня действительно есть проблема!

— Слава богу — вздыхаю я: — так ты осознаешь, что у тебя проблема? — осознание проблемы это полпути до ее решения, верно?

— Да — раздается голос: — моя проблема в том, что все, буквально все — хотят отнять его у меня! Даже его сестра, его мама, его одноклассницы, его друзья, все вокруг! Они сговорились, словно бы все они заодно! Это единый заговор. Наверное, весь мир не хочет, чтобы я была с ним. А ведь любовь — это святое! Что мне с этим делать?

— Э… — к такому я не был готов: — погоди, что еще за теория заговора? Ты еще скажи, что масоны основали свои ложи чтобы не дать тебе сблизиться с твоим парнем? И что это за дела с «я смотрела как он ложится спать»? Ты что, следишь за ним?

— Вовсе нет! — отрицает голос: — просто мы живем рядом и если взять мощный морской бинокль, то все видно! Он сам хочет, чтобы я на него смотрела, иначе почему он переодевается перед окном, не задернув шторы? У нас просто такие отношения — он не хочет подавать вид что знаком со мною, хранит этот секрет, чтобы его окружение не разлучило нас с ним.

— Ага. Вот значит как. — медленно говорю я. Диагноз ясен. Она сталкерша. Бедный паренек и не подозревает, что его разглядывают по вечерам в мощный морской бинокль. И в парк они ходили «вместе» — он с сестренкой, а она — позади, в плаще, черных очках и прочих атрибутах шпиона из дешевого фильма. У парня проблемы, у нее — еще большие проблемы, а я тут сижу и потею за пять тысяч иен. Это того не стоит совершенно точно. Вот сейчас я встану, извинюсь, что ничего не могу сделать ни с такой большой и чистой любовью, ни со всемирным заговором против этих Ромео и Джульетты, или скорее — Ромео и мисс Хайд, слэш доктор Джекил, попрощаюсь и вперед. Как там — мы дадим тебе бадью, кинем в воду и адью. И пятиметровой палкой к этому дерьму не притронусь.

— Ты веришь мне? — раздается голос. Она уже сделала вывод и противоречить ей сейчас — бесполезно. Надо соглашаться. Единственный способ хоть как-то достучаться до таких людей — сперва согласиться с ними. Только тогда они начинают слышать тебя. Иначе — все впустую.

— Конечно — отвечаю я, прилагая все свои усилия к тому, чтобы звучать как можно более убедительно: — конечно. Верю.

— В то, что нас хотят разлучить — веришь? — снова спрашивает голос. Мне это не нравится, но мне нужно продержаться лишь некоторое время, соглашаясь с ней и кивая, а когда она устанет — деликатно и ненавязчиво «сделать ноги». А потом найти Хироши, вернуть пять тысяч иен… да, именно вернуть, хотя тут морального вреда мне на тридцать тысяч нанесено уже, но — не желаю с этим связываться. Это ж как «жароптицево перо» — из разряда «много, много непокою принесет оно с собою». Нахрен, соглашаемся и машем. С сумасшедшими только так. Земля плоская? Еще какая! Луна сделана из сыра? Конечно, только из пармезана! Все хотят разлучить одну пару? Да, мировое правительство ночами не спит, думает какие бы еще козни подстроить!

— Верю — опять прикладываю усилия к лицедейству. Получается уже легче. Ну чего стоит — самому поверить, что вся человеческая цивилизация прикладывает усилия к тому, чтобы эти двое не дай бог не потрахались и не стали жить долго и счастливо. Хотя, судя по всему, паренька-то ждет немаленький такой сюрприз… девушка с характером. Не дай бог ему потом еще и на измене попасться… убьет же. Или хозяйство во сне отрежет. Как там — Васька проснется, а голова в тумбочке. Или яйца.

— Интересно … — бормочет голос из соседней кабинки. Раздается какой-то невнятный шорох, словно что-то разворачивают. Что-то, завернутое в упаковочную бумагу.

— Что именно интересно? — делаю вид, что вовлечен в беседу. Надо поддерживать интерес, в конце концов она устанет, и мы пойдем домой. Я и сумасшедшая из соседней кабинки.

— Интересно, что ты сам сознался во всем! — голос из соседней кабинки срывается на крик и раздается глухой удар в перегородку, разделяющую нас. Я включаю фонарик на телефоне и направляю его на перегородку. Из картонной перегородки, пробив ее наполовину — торчит лезвие кухонного ножа. Здоровенного такого кухонного ножа. Мысли проносятся в голове галопом — девушка со странностями, темный кабинет, нож! Нож! Хватаю его за лезвие, не давая ей вырвать нож из перегородки, тяну его вниз, разрезая перегородку. Картон очень плотный и лезвие идет с трудом, но это по крайней мере не дает ей вырвать его и попытаться пырнуть меня. Понимая, что это тупиковый путь — мы стоим по разные стороны, держим нож посередине, застрявшим в перегородке — я начинаю разговор.

— В чем это я сознался?! — спрашиваю я, повышая голос.

— В том, что это ты напал на моего Аки, желая разлучить нас! — кричит она из-за перегородки: — я видела, как у него все лицо разбито! Ты хочешь, чтобы я его разлюбила!

— Что?! — так, действительно эта ненормальная зациклилась на тот самом Акихиро, сейчас мне его даже немного жалко, мало того, что по роже получил, так еще и такой вот у него «подарочек» напротив дома живет. С мощным морским биноклем.

— Ты пытался изуродовать его! — кричит она: — умри! — нож начинает ерзать и, понимая, что я не удержу его рукой — я сгибаю лезвие вбок и ломаю его. Она вытаскивает обрубок. Что же, думаю я с обрубком она не так опасна, как с целым ножом. Краем глаза отмечаю, что у меня течет кровь но не чувствую боли, адреналин бушует внутри. Я выскакиваю из кабинки и бросаюсь к выходу, дергаю дверь и… заперто. Ну конечно, она подготовилась, она заперла дверь, когда вошла сюда. Я оборачиваюсь и вижу ее. Мой телефон с включенным фонариком остался в кабинке и сейчас я вижу в полутьме ее размытую фигуру с ножом. С целым ножом. Ну конечно, у нее есть второй нож. Я могу многое рассказать о человеке с ножом. Как именно он будет двигаться, если он умеет владеть ножом. Как он будет двигаться, если он не умеет это делать. Но самое главное знание, которое вдолблено в голову — никогда нельзя недооценивать человека с ножом. Какой бы он ни был. В данной ситуации я бы предпочел, чтобы напротив меня стоял взрослый мужчина с ножом — он по крайней мере был бы предсказуем. И мог бы прислушаться к голосу разума.

— Стой!! — говорю я, когда она приближается. Хотя нет, не говорю — рявкаю. Это командный голос на низких частотах, голос, от которого неподготовленные люди замирают на месте — на долю секунды, но все же. Она замирает и я — бросаюсь на нее. Нелогично? Да нет, наоборот. Если ты держишь дистанцию в такой ситуации, то ты просто даешь человеку время пырнуть тебя туда, куда он хочет, да хоть имя на ягодице вырезать. Но человек с ножом не ожидает что на него бросятся, и когда это происходит, он автоматически сделает простое действие, чтобы удержать вас на расстоянии — ткнет ножом. В средней плоскости, в район груди или живота, обычный тычок. Если давать волю, то человек с ножом будет наносить разные удары и порезы, предсказать которые трудно и невозможно, но в этой ситуации — он ткнет вас ножом по абсолютно предсказуемой траектории. Конечно, это не гарантирует успех, знать траекторию и суметь реализовать это знание — две большие разницы и делать это можно только в отчаянной ситуации. Мысленно я готов получить лезвие в бок — я разворачиваюсь, пропуская тычок кухонным ножом, перехватываю руку и коротко бью головой в лицо. Тумц!

Девушка оседает на пол, а я остаюсь стоять с кухонным ножом в руке, свистящим дыханием и бешено колотящимся сердцем. Первым делом — осматриваю ее. В полутьме толком не видать лица, но пульс прослушивается, нос вроде не сломал, хоть и разбил в кровь, жить будет. Других ножей, лезвий, иного оружия на теле нет, связал руки за спиной своим ремнем, оставил на полу. Осмотрел себя, удерживая дрожь в руках. Порез ладони не такой глубокий как я думал, но все же кровоточит, я, наверное, все тут вокруг заляпал, и свою форму и ее и кабинет. Кроме пореза, который я затянул носовым платком — иных повреждений нет. Так, теперь — обдумать ситуацию. Варианты действий. Самый простой — вызвать школьное начальство, которого и нету уже в школе. В смысле — поставить в курс дела начальство. Вариант так себе, в результате все огребут по шапке, а от возможных посягательств на мою жизнь это ее не отвадит. Никто не станет ее изолировать, инцидент замнут, да еще и меня крайним сделают. Дескать заманил девушку в старый корпус да надругаться хотел, едва она отбилась. И самое главное — проблему это не решит, а меня в действиях ограничит. Второй вариант — сделать что-то с этой проблемой самостоятельно. У девушки крыша потекла на почве воображаемой любви, а потом аниме по яндере сделали свое черное дело, вот и пошла, прикупила пару ножей в хозмаге. Поступок импульсивный, если бы она и вправду меня зарезала — ее бы вычислили влет. То есть она не сколько продуманная психопатка, сколько эмоционально нестабильная. Откуда вымышленная любовь? Ясно откуда — от недостатка собственной значимости, любви в семье, настоящих отношений и неверия что она такого достойна. Блин, могу и ошибаться. Но время, время, время. Девушка на полу начинает ворочаться, приходя в себя. Господа знатоки, время истекло, внимание — правильный ответ.

Я сажусь рядом с лежащей на полу девушкой и смотрю на нее в упор. Мне надо чтобы она мне поверила. А поверить она мне может только если я сперва соглашусь с ней.

— Знаешь, ты права — говорю я и ее глаза расширяются: — ты права. Это заговор. И меня специально послали, чтобы заставить тебя разлюбить твоего Аки. Я — наемник. Но ты не знаешь самого главное. Почему меня послали и кто меня нанял.

— И кто же? — хрипит она с пола, пытаясь перевернуться на спину.

— Человек, который любит тебя всем сердцем — отвечаю я и она замирает: — он просто жутко тебя ревнует к Аки, вот и решился на крайние меры. Любовь… — пожимаю плечами я: — ведь любовь — это святое.