ГЛАВА 24

Станция буквально кишела немцами. Как муравейник в середине жаркого солнечного дня. Суета была рабочей. Почти каждый из врагов был занят своим делом. Значительная часть гитлеровцев находилась в патрулях и на постах.

Четверть часа я присматривался, оценивал ситуацию и слушал чужие разговоры. После чего в одном из станционных зданий разговорил «языка». Им оказался обер-лейтенант из охранного полка сверхтяжёлого железнодорожного орудия. Вот что я узнал от него.

«Дора» по факту состояла из пяти эшелонов. Самым большим был первым. Он включал в себя сорок три вагона, в которых ехала охрана, обслуга орудия, кухня и прочие немцы. Во втором вагонов было шестнадцать и внутри них располагался кран для монтажа и всяческое вспомогательное оборудование. Третий состав был почти равен второму — семнадцать вагонов. Вот он-то уже вёз часть самой пушки и мастерскую. Четвёртый состав по числу вагонов находился на втором месте. Целых двадцать штук были отведены для перевозки ствола и механизмов заряжания. И последний десятивагонный эшелон перевозил, собственно, снаряды для «Доры». По сути, эти два последних состава и были сверхорудием. Кстати, по словам «языка» в вагонах с зарядами поддерживалась особая температура.

— Н-да, это вам не какой-то артиллерийский расчёт. Это целая миниатюрная армия со всеми подразделениями: тыл, кухня, снабжение, ремонтники, охрана, ПВО, бронетехника и так далее, — покачал я головой, когда закончил допрос обер-лейтенанта.

Увы, но на станции в данный момент присутствовали только эшелоны с первого по третий. Самые важные четвёртый и пятый где-то отстали. И это несмотря на то, что этим составам давали зелёный свет везде, пропуская их первее всех.

После допроса лейтенанта я отправился на поиски командира эшелонов, который следил, чтобы весь местный бардак находился в чётко очерченных границах. Некоего полковника Нахтнебеля. В идеале бы найти настоящего командира «Доры», но «языки» утверждали, что пушкой командовали аж несколько человек. Начиная с сумасшедшего фюрера до начальника соединения тяжёлых орудий некоего генерал-майора Цукеркорта (дал же бог фамильичку). Но сам генерал сейчас уже в Крыму, ищет подходящую позицию для сверхорудия. На месте всем хозяйством управлял Нахтнебель.

Полковника я застал за проведением «пятиминутки». Он одновременно распекал часть офицеров и отдавал указания другой части. Всего их было двадцать три человека. Среди них наличествовала даже одна женщина в сером невзрачном двубортном кителе с четырьмя пуговицами в два ряда и такого же цвета форменной юбке. На голове у неё располагалась пилотка с немецким орлом. Служащая немецкой вспомогательной службы связи, если не ошибаюсь.

Для меня данное совещание оказалось очень удачным моментом. Сразу в одном месте собрались все ответственные по «Доре» старшие офицеры. Заговор массового сна в считанные секунды вырубил всю компанию врагов. Один из немцев оказался очень крепок. Он неприятно удивил своей сопротивляемостью к чарам. Когда все уже попадали головами на стол. Этот обер-лейтенант сделал попытку дотянуться до кобуры. Но магия всё-таки оказалась сильнее его воли и внутренних резервов организма.

Далее пришло время тщательного допроса оберста. От него я узнал точные координаты места, где застряли последние два эшелона. Как и причину задержки. Таковых было две, и обе стали неслучайными. Первая — наши партизаны или рейдеры из диверсионной группы уничтожили железнодорожные пути. Причём не абы как, а взорвали все шпалы на протяжении нескольких километров. Возможно, ситуацию слегка преувеличили те, кто отвечает за «чугунку», но там точно не парой рельс обошлось. А вторая — рванул котёл в локомотиве одного из секретных составов. Там подозревается конкретно диверсия от тайной закладки взрывчатки в паровоз, до замаскированной под кусок угля мины, подброшенной в тендер на одной из станций, где паровозы заправлялись водой и углём. Возможно, оба происшествия связаны друг с другом. Или просто совпадение. Угольная мина могла ждать своего часа не один месяц. При том, что уничтожение железнодорожных путей диверсантами-красноармейцами и партизанами идёт уже давным-давно. Сейчас, летом, она только набирает обороты.

Узнав всё, что хотел, я оставил спящих немцев. Перед уходом накрыл всех чёрным проклятьем. Я же говорил про удачное стечение обстоятельств с этой «пятиминуткой»? Раз — и крупное воинское (причём элитное) формирование обезглавлено. А когда я лишу их орудийного ствола и боеприпасов, то на истории «Доры» можно будет поставить крест. До конца войны немцы не смогут её восстановить.

Среди небольшого автопарка на железнодорожной станции я выбрал «кубель», выкрашенный в шаровый цвет со светло-коричневым брезентовым тентом. Машина выглядела самой ухоженной и полностью укомплектованной. На территории станции я ехал без проблем, так как здесь был своим благодаря машине. А для патрулей за её пределами у меня были заготовлены все необходимые пароли и отзывы. Как и документы. Чаще всего хватало их, чтобы посты отдавали мне честь и пропускали дальше. Для самых упёртых у меня был заговор подчинения.

— А вот и вы, мои хорошие, — тихо сказал я, смотря на застывшие на одном месте два коротких эшелона. Для них немцы построили временный тупик-отвод, отведя ценные составы с главного пути для замены пострадавшего паровоза. Кстати, прошли неполные сутки уже, но состав до сих пор стоит обезноженным. Неужели так непросто снять какой-нибудь паровоз с обычного состава и поставить его на сверхважный, который находится под личной протекцией Алоизовича? Или к паровозу нужна ещё надёжная команда машинистов, чтобы не повторилась ситуация со взрывом котла? Или даже такая протекция не позволяет вмешаться в хвалённый орднунг, чтобы остановить случайный эшелон и забрать его главную движущую силу?

Но как бы там ни было, вся эта ситуация была мне только на руку. Многочисленная охрана, которая включала даже несколько зенитных установок, для меня словно бы не существовала. Я незамеченным прошёл сквозь все посты. Мимо патрулей с собаками. Мимо «секретов».

Ствол «Доры» внушал. В нём было не меньше тридцати метров длины. Правда, он оказался составным. Кусками, так сказать, выглядел меньше. Но всё же, всё же… Те мортиры, которые я уничтожил под польским городком чьё название вылетело из головы, и рядом с суперорудием не стояли. Буквально детский совочек на фоне ковша фронтального погрузчика. Шашкой тротила и парой ручных гранат её вот так с ходу не выведешь из строя.

Впрочем, за минувший год я стал значительно сильнее. И искать взрывчатку долго не нужно, тут её хватало. Проблему детонаторов решу с помощью гранат.

Первым делом я занялся стволом. С конструкцией, которая выдерживала мгновенный подрыв полтонны пороха пришлось повозиться. Наверное, это была картина из течения сюрреализма: мимо десятков охранников курсирует туда-сюда человек в немецкой форме с мешками, полными трубочного пороха, гранат и сапёрных зарядов-шашек. Первые не обращают на второго внимания, так как не видят. А второй их игнорирует, так как смотрим пункт один.

Всё это я укладывал в самом уязвимом месте ствола. Собрать его после взрыва будет невозможно. Разумеется, всю взрывчатку я заговаривал на усиление. Эти примерные два центнера общей массы пороха и гранат с толовыми шашками рванут не слабее ФАБ-1000. Прочие детали ствола без казённой части с механизмами заряжания — это просто толстенные и длинные трубы необычной формы из дорогой легированной стали.

Следующими моими целями стали вагоны с зарядами и снарядами для «Доры». Там было всё намного проще. Четыре заговора на два снаряда и две укупорки с порохом. Плюс десять заговоренных гранат, которым выпала роль детонаторов.

На курсах повышения боевой подготовки я получил огромный багаж знаний. В том числе и минно-взрывного дела, с которым нельзя и близко сравнивать то, чему научился на СВО. Благодаря им я был уверен в своей закладке. Рванёт ровно тогда и так, как я хочу.

И всё полыхнуло точно в назначенный час. Ярчайшая вспышка осветила небо и землю, разогнав на мгновения сумерки позднего вечера. Почва под ногами бешено затряслась. А деревья в роще, в которой я устроился, закачались будто в сильную бурю. Спустя несколько секунд пришла воздушная волна, срывающая листву и мелкие веточки.

— А теперь вишенка на торт, — произнёс я, вставая с земли и быстрым шагом направившись в сторону составов. Хотелось убедиться в качестве совершённой диверсии — раз. Попробовать заснять разрушения на фотоаппарат — два. И оставить свой традиционный автограф — три.

Фотоаппарат мне достался шикарный и с полным комплектом сопутствующего оборудования в чемоданчике. Нашёл среди вещей одного из немецких офицеров на станции, где сидит сейчас основной состав «Доры». Возможно даже, что принадлежало всё это богатство одному из тех, кто сейчас умирал или уже умер от проклятья.

Подрыв удался на все сто! Вагоны с боеприпасами перестали существовать вместе с окружающей местностью. Платформы со стволом и механизмами к нему сильно покорёжило. А в месте, где сработал мой фугас зияла воронка. Повреждённый ствол «Доры» валялся в десяти метрах от неё. Несколько рельсов торчали из земли вертикально. На парочке их болтались остатки шпал в виде крупных щепок с болтами, а три были полностью голыми.

Попались мне и убитые фрицы. Как и раненые. Многие из последних доживали свои последние часы, так как раны их были ужасны. Собственно, почти все минно-взрывные ранения крайне тяжёлые. Практически всегда они идут рука об руку с травматической ампутацией. Со всех сторон неслись стоны, крики и отчаянные призывы о помощи.

— Helfen Sie…

— Zur Rettung…

— Ich bin verletzt… bitte helfen Sie jemandem…

Один из немцев уставился прямо на меня, несмотря на то, что я находился под заговором скрыта. Говоря цинично — это был «самовар». От рук и ног остались кровавые разлохмаченные культи.

— Mach mich fertig, — едва слышно прошептал он.

— Добить? — переспросил я его на русском.

Отказывать врагу в этой просьбе я не стал. Не дай бог оказаться на его месте. Лучше смерть, чем такое прозябание. Наверное, он бы и так в ближайшее время умер. Ведь на смертном пороге открывается глазам многое. Например, скрывающийся под чарами русский волхв.

Я достал из кобуры пистолет, сдвинул пальцем предохранитель, навёл оружие на умирающего и спустил курок. Выстрел раздался необычно сухо и тихо после грохота взрыва, чьи отголоски всё ещё шумели в ушах. В центре лба человеческого обрубка закраснело крохотное отверстие.

Фотографировать убитых и раненых немцев я не смог. Как бы там ни было, но пока во мне ещё было что-то от обычного человека, и фиксировать на плёнку человеческие страдания мне было неприятно. Хотя, наверное, если бы взорвал эшелон с теплушками, то мог бы взять в кадр всё: искорёженные пути, вагоны и тела. Там психика работает иначе. Трупы и раненые — результат тяжёлой работы диверсанта.

Кстати, среди русских солдат никогда не было такого, чтобы из мёртвого тела врага делать трофей на память. Про азиатов, африканцев и прочие подобные цивилизации промолчу. У них специфический менталитет, порой с уклоном в жестокость, которую они фиксировали для потомков. А вот все эти цивилизованные государства вроде англичан, французов, немцев и прочих не чурались подобной гнуси. Сначала это были черепа и скальпы, ещё картины. Причем не батальные или зарисовки после битв, как у русских художников, а казни, трупы под ногами победителя, убийство врага, у которого на картине не было ни шанса. Смакование победы и унижений врага. Потом началась эпоха фотографирования. И опять «цивилизованный» Запад отличился. Первыми вновь оказались англосаксы. Фотография трупов буров, негров, китайцев и… русских. В интернете легко можно найти фотографии столетней давности, где американцы и англичане позируют на фоне расстрелянных бойцов Красной Армии и казнённых местных жителей. И какой только мерзости не находили на немецких плёнках красноармейцы. Потом опять были американцы с Кореей и Вьетнамом. Войска НАТО, где каждой твари по паре имелось, продолжили эту мерзкую традицию. Наверное, поэтому никто из них нас и не любит. Они не могут понять, как можно прощать врага, вести себя с ним благородно, не выжигать мирные деревни с городами дотла и не сжигать напалмом армии, когда солдаты в них уже сдались и получили обещание пощады. В их стратегии нет прощения. Мало того, она предусматривает унижение оставшихся в живых, запугивание их акциями жестокости над их соплеменниками. Чтобы уже у детей побеждённых в крови закреплялся страх.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!..

Фотоаппарат то и дело издавал свой рабочий звук. Жаль, но многие кадры не получатся. Тут причина и во времени суток, и в моём непрофессионализме. Но самые яркие, подсвеченные горящими обломками и лужами топлива, окажутся на страницах газет. Мало того, через десятилетия их станут показывать в музеях и в панорамах, перепечатывать, оцифровывать и вставлять в википедию.

И уже в самом конце этой миссии я заранее подготовленной белой краской вывел на уцелевшем вагоне ёмкую надпись, от которой, готов поклясться, у нацистских главарей зады подгорят, как на адской сковородке.

«Я снова это сделал! Карацупа».