ТУРИСТИЧЕСКАЯ МЕККА В СЕРЕБРЯНОЙ ОПРАВЕ ОКЕАНА

Два года назад некая группа компаний, работающих в сфере досуга, открыла на Острове, неподалеку от южного побережья Англии, новый суперкомплекс. Вскоре это место завоевало популярность в кругах состоятельных туристов. Побывав там, наш обозреватель Кэтлин Сью спрашивает себя: «Может быть, опыт нового государства с простым названием „Остров“ окажется полезен не только для турфирм?»

Букингемский дворец в классический весенний день. В небесной вышине проплывают перистые облака, воспетые Уильямом Вордсвортом нарциссы облетают на ветру, гвардейцы в традиционных «басби» – медвежьих шапках – стоят навытяжку перед своими сторожевыми будками. Решетку осаждает толпа взволнованных зевак, надеющихся хоть одним глазком увидеть короля и королеву Великобритании.

Ровно в 11 утра распахиваются высокие балконные окна с двойными стеклами и появляются всеобщие любимцы – монаршая чета. Их величества, улыбаясь, машут толпе. Стекла содрогаются от торжественного залпа десяти ружей. Гвардейцы берут на караул, фотоаппараты бешено щелкают, как старомодные турникеты в метро. Спустя четверть часа, ровно в 11:15, высокие окна вновь закрываются до следующего дня.

Однако реальность здесь неуловимо разбавлена иллюзией. Толпы и фотоаппараты – настоящие, как и облака. Зато гвардейцы – профессиональные актеры, Букингемский дворец – копия в половинную величину, а оружейный салют оцифрован и воспроизведен электронными устройствами. По слухам, даже их величества не подлинные, ибо контракт, подписанный ими два года назад с группой «Питко» (глава – сэр Джек Питмен), освобождает их от этого ежедневного ритуала. Наши источники в «Питко» подтверждают наличие в контракте с монархами статьи о «сачковании», заверяя, однако, что король и королева не склонны отказываться от гонораров, которые полагаются за каждое появление в окне.

Итак, балаган? Да, балаган, а вернее, шоу-бизнес – и, расставляя все точки над «i», крупномасштабный. Вместе с первыми же Гостями (так здесь предпочитают именовать туристов) пришли Всемирный банк и МВФ. Их одобрение – вкупе с активной поддержкой портлендского центра нового мышления «Третье тысячелетие» – означает, что в ближайшие годы и даже десятилетия этому оригинальному Проекту будут неустанно подражать. Сэр Джек Питмен – автор идеи Острова – уступил место у руля другим, но все же не перестает ястребиным глазом следить за ситуацией со своего высокого поста Губернатора – поста, опирающегося на многовековую историческую традицию. Лицом «Питмен-хауса» в данный период является его генеральный директор Марта Кокрейн. Госпожа Кокрейн, сорокалетняя дама со стройной фигурой, мозгом университетской сборки, острым языком и целым гардеробом деловых костюмов от лучших дизайнеров, пояснила нашему корреспонденту, что одной из традиционных болевых точек туризма всегда был тот факт, что переезды между пятизвездочными достопримечательностями обычно долги и утомительны. «Помните, как вы умирали от скуки, едучи из „А“ в „Б“ через „Зет“? Помните пробки, состоящие исключительно из туристских автобусов?» Американцам, посещавшим лучшие достопримечательности Европы, все это знакомо не понаслышке: убогая инфраструктура, ничтожная пропускная способность, неудобные часы работы – все словно бы спланировано назло путешественнику. Здесь же даже открытки продаются уже с наклеенными марками.

Давным-давно это был остров Уайт, но его нынешние обитатели предпочитают иное, громкое в силу самой своей простоты название: они зовут это место Островом. Его официальный адрес уже два года, с момента провозглашения независимости, выдержан в бесшабашном пиратском стиле, столь характерном для сэра Джека Питмена. «Адм. обл. – Англия, страна – Англия» – начертало его перо. То есть «Англия, Англия». Нашим читателям непременно вспомнятся слова «Америка, Америка…».

Только такой своеобычный мыслитель, как сэр Джек, мог додуматься разместить на скромной площади в сто пятьдесят пять квадратных миль всю ту «Англию» в традиционном понимании этого слова, которую захочется увидеть Гостю. В нашу эпоху вечного цейтнота очень даже неплохо посетить за одно утро Стоунхендж и дом Анны Хэтэуэй, отведать «обед пахаря», лежа среди меловых скал Дувра, а затем лениво прогуляться по суперунивермагу «Хэрродз» внутри лондонского Тауэра (причем вашу тележку с покупками покатят бифитеры!). Что же до переездов между достопримечательностями, то пропахшие бензином автобусы заменены экологически чистыми пони, запряженными в коляски. Если же пойдет дождь, к вашим услугам знаменитые черные лондонские такси или даже громадные двухэтажные автобусы. И те и другие не вредят окружающей среде, поскольку приводятся в движение солнечной энергией.

Стоит вспомнить, что история этого блистательного взлета к вершинам успеха началась с бурной критики. Планы «практически полного уничтожения острова Уайт», как это формулировалось в некоторых кругах, породили волну протестов. Теперь уже очевидно, что проблема была чересчур раздута. Памятники культуры и искусства, а также большая часть побережий и участки центральных холмов ничуть не пострадали. Но почти сто процентов жилого фонда – домов, описанных активным противником Проекта, профессором Айвеном Фэйрчайльдом из Сассекского университета как «изящные бунгало межвоенного периода и середины XX века, возможно не слишком интересные в архитектурном смысле, но с необыкновенной явственностью сохранившие дух своей эпохи», – было разрушено до основания.

Разрушено – и все же не исчезло. В «Долине Бунгало» Гости могут побродить по тщательно воссозданной типичной улице до-Островной эры. Здесь вы найдете палисадники с декоративными каменными горками, боярышником и семействами гипсовых гномов (статуй большеголовых карликов). Дорожка, вымощенная «в лоскуток» (обломками бетонных плиток), ведет к двери с рифлеными стеклами. Мелодия музыкального звонка долго еще отдается в ваших ушах, когда вы ступаете на ковровую дорожку кричащей расцветки. Летящие утки на полосатых обоях, «мягкие гарнитуры» (наборы из софы и двух кресел) и стеклянные двери, ведущие на мощенный «в лоскуток» внутренний дворик. Вновь боярышник, висячие корзинки, гномы и антикварные спутниковые антенны. Довольно мило, но скоро приедается. Профессор Фэйрчайльд заявляет, что «Долина Бунгало» – скорее пародия, чем реконструкция, ловкая подтасовка со стороны авторов Проекта, призванная обелить их преступления. Тем не менее он поневоле признает себя побежденным.

Остров принято ругать и за другое: он, дескать, предназначен лишь для элиты. Хотя большая часть расходов на пребывание на Острове оплачивается заранее, то есть входит в стоимость тура, чиновники иммиграционного ведомства, не интересуясь паспортами и справками о прививках, проверяют прибывших на кредитоспособность. Туроператорам настоятельно советуют оповещать клиентов, что те, состояние чьих банковских счетов не устроит власти Острова, будут отправлены назад первым же самолетом. В случае отсутствия мест на авиатранспорте нежеланных лиц высылают ближайшим рейсом парома, курсирующего между Островом и французским городом Дьеппом.

Недемократично? Марта Кокрейн возражает: «Мы всего лишь бережем свой дом». Вот как она аргументирует политику Острова: «Возможно, наши туры кажутся дорогими, но мы предлагаем вам то, чего вы еще никогда не испытывали. Кроме того, после визита к нам у вас не будет никакого резона смотреть Старую Англию. Составив сметы, мы выяснили: чтобы обозреть „подлинники“, вы потратите в три-четыре раза больше времени. Так что наши „накрутки“ в действительности – вернейший способ сэкономить».

Слово «подлинники» она произносит с легким пренебрежением. Это намек на третье из основных возражений против Проекта – когда-то живо обсуждавшееся, а ныне практически забытое. Имеется в виду мнение, что достопримечательности привлекают туристов не только своей древностью, но и уникальностью. Дотошные исследования, проведенные «Питмен-хаусом», доказали, что оно мало соответствует истине. «В конце прошлого века, – поясняет мисс Кокрейн, – знаменитая статуя Микеланджело „Давид“, стоявшая на пьяцце де ля Синьория во Флоренции, была убрана и заменена копией. Оказалось, что популярность „копии“ среди туристов ничуть не упала. Более того, девяносто три процента опрошенных высказались в том духе, что, увидев эту точную копию, они не чувствуют никакой необходимости отправляться в музей в поисках подлинника».

Из этих исследований «Питмен-хаус» сделал два вывода. Во-первых, доныне туристы стекались толпами к «подлинным» достопримечательностям, поскольку попросту не имели другого выхода. В прежние времена человек, желающий увидеть Вестминстерское аббатство, поневоле отправлялся к Вестминстерскому аббатству. Во-вторых, как показал случай с «Давидом», имея возможность выбирать между труднодоступным «подлинником» и удобной «копией», большинство туристов отдадут предпочтение последней. «И вот еще что, – добавляет мисс Кокрейн с лукавой улыбкой. – Разве вы не согласитесь, что предлагать людям более широкий выбор – будь то блюда на завтрак или исторические достопримечательности – это демократично и прогрессивно? Мы всего лишь следуем логике рынка».

И жизнь великолепнейшим образом доказала правоту Проекта. Оба аэропорта – Теннисон-1 и Теннисон-2 – работают практически с полной загрузкой. Приток Гостей превзошел самые оптимистичные ожидания. Остров набит битком – но работает спокойно и эффективно. Заблудились? На помощь немедленно придет какой-нибудь доброжелательный «бобби» (полицейский) или «бифитер» (стражник лондонского Тауэра). «Кэбби» (таксисты) свободно владеют как минимум одним из основных туристских языков. Большинство даже говорит по-английски!

Мейзи Брэнсфорд из Фрэнклина, Теннесси, отдыхающая на Острове со своей семьей, сказала нашему корреспонденту: «Мы слышали, что в Англии все немножко обшарпанное и старомодное, – говорят, они не в силах, бедняжки, угнаться за быстрой поступью современного прогресса. Но, когда прилетели сюда, удивились ужасно. Так далеко от дома – а все как дома!» Пол Харрисон, главный советник Марты Кокрейн, курирующий стратегию и тактику в приложении к повседневной жизни Острова, поясняет: «Основополагающих принципов два. Первый – право клиента на выбор. Второй – никакого нажима. Мы никогда не пытаемся силком заставить людей наслаждаться, не внушаем им, будто им хорошо, когда им на самом деле плохо. Мы просто говорим: „Если эти достопримечательности вам не нравятся, у нас есть другие“».

Право клиента на выбор рельефно проявляется в том, как люди тратят свои деньги (в буквальном смысле). Мисс Кокрейн подчеркивает, что «Питмен-хаус» без труда мог бы надежно завуалировать финансовые операции с помощью путевок типа «все включено» либо мгновенного снятия соответствующих сумм с кредитного счета клиента. Но, как показали исследования, большинство отдыхающих получает удовольствие уже от самого акта траты денег, причем очень важно, чтобы эти траты происходили при свидетелях. Итак, для тех, кто не может обойтись без пластика, придумана «Кредитная карта Острова» уникальной ромбической формы; при пользовании ею кредитный лимит вашей постоянной карты автоматически пополняется.

Зато любители финансовых авантюр могут вдоволь чесать в затылке, разбираясь в сложной системе настоящих старинных английских денег. Ваши карманы провиснут под тяжестью разноликих медных и серебряных монет: фартингов, полупенсов и пенсов, граутов и теннеров, шиллингов и флоринов, полукрон и крон, соверенов и гиней. Конечно, в традиционную игру английских пивных – шаффлборд, или «толкай полупенс», – можно играть и пластмассовыми фишками, но как же все-таки сладко прижимать палец к блестящему и увесистому кругляшу медной монетки! Заядлые игроки от Лас-Вегаса до Атлантик-Сити знают, как холодит ладонь серебряный доллар. Здесь, в казино «Остров», вы можете делать ставки, вытаскивая из бархатного кошелька ангел-нобли (каждый равен семи шиллингам шести пенсам, каждый украшен чеканным силуэтом святого Михаила, убивающего дракона).

А каких драконов убили здесь, на Острове, сэр Джек Питмен и его команда? Если рассматривать это место не только как туристический комплекс – в чьем радужном будущем не приходится сомневаться, – но и как миниатюрное государство, каковым Остров благополучно является уже два года, какие уроки оно может преподать остальному миру?

Начнем с того, что на Острове полная занятость, что делает ненужными обременительные социальные программы. Левые критики упрямо утверждают, что эта достойная цель была достигнута недостойными средствами: всех стариков, тяжелобольных и иждивенцев «Питко» просто выслала в метрополию. Но от островитян что-то не слышно жалоб. Точно так же они не жалуются на отсутствие преступности, что позволило упразднить полицейских, службу надзора за условно осужденными и тюрьмы. Система медобслуживания социалистического толка, когда-то популярная в Старой Англии, заменена американской моделью. Каждый, будь то Гость или житель, обязан иметь страховой полис; а все остальное обеспечивают вертолеты «скорой помощи», доставляющие заболевших в Питменовский корпус дьеппской больницы.

Ричард Поборски, аналитик из «Объединенного швейцарского банка», сказал нашему корреспонденту: «Я лично восхищен этими нововведениями. Остров – чисто рыночное государство. Правительство ни во что не вмешивается, поскольку никакого правительства нет. Соответственно, нет ни внутренней, ни внешней политики – только экономическая. Все сводится к взаимоотношениям между покупателями и продавцами. Рынок развивается свободно – его не калечат инициативы центрального правительства с его двуличными интересами и предвыборными обещаниями.

Уже не один десяток веков люди пытаются придумать, как им жить по-новому. Помните коммуны хиппи? Все они разваливаются – но почему? Потому что их создатели не понимают двух вещей: как устроены люди и как работает рынок. Но на Острове признали, что человек – это животное, движимое рынком, и рыночная стихия для него естественна, как для рыбы – вода. Воздержусь от пророчеств и просто скажу: по-моему, я видел будущее и, по-моему, оно жизнеспособно».

Но это все – долгосрочные прогнозы. Побывать на Острове («НЕ ПРОСТО ОТДЫХ, НЕ ПРОСТО ОСТРОВ», как написано на рекламных плакатах) – это увидеть Англию такой, какой вы всегда себе ее воображали, только более чистой, комфортной, приветливой – словом, менее хаотичной. Археологи и историки могут возразить, что некоторые из ее памятников нельзя назвать подлинными в традиционном смысле этого слова. Однако, как подтверждают опросы «Питмен-хауса», основной контингент Гостей Острова составляют те, кто, решив впервые посетить Англию, сделал сознательный выбор между двумя товарами – «Англией, Англией» и Старой Англией. Что вы предпочтете: растерянно метаться на ветру где-то в недрах грязного Старого Лондона, тщетно пытаясь выспросить дорогу у потока бегущих рысью горожан: «Тауэр? А это где?» – или почувствовать себя почетным Гостем? На Острове, если вам захочется прокатиться на большом красном автобусе, вы обнаружите, что два или три из них примчатся веселой кавалькадой, прежде чем вы успеете вытрясти из кармана граутсы, а диспетчерша – поднести к губам свисток.

Здесь вместо традиционного ледяного английского гостеприимства вам обеспечено радушие в интернациональном стиле. Ну а традиционная холодная погода? Она никуда не делась. Есть даже зона вечной зимы, где по снегу прыгают малиновки и можно поучаствовать в вековой местной игре – кидаться снежками в каску полисмена и удирать от него, пока он неуклюже скользит по льду. Также вы можете, надев противогаз военных времен, опробовать знаменитый лондонский туман, прозванный «гороховым супом». И дожди льют так, как льют. Но только снаружи. Однако какая же Англия, «настоящая» или иная, без дождя?

Несмотря на все демографические перемены, у многих американцев все еще пробуждаются родственные чувства и любопытство при мысли о маленькой стране, которую Вильям Шекспир назвал «дивным алмазом в серебряной оправе океана». В конце концов, именно отсюда отправился в плавание «Мэйфлауэр» (по четвергам в 10:30 можно увидеть сюжет «Мэйфлауэр поднимает паруса»). И это любопытство можно утолить только на Острове. Автор этих строк несколько раз посещала страну, которую в наше время все чаще именуют Старой Англией. Но отныне туда будут вынуждены отправляться лишь ярые ненавистники комфорта или извращенцы, питающие некрофилическую склонность ко всему отжившему. С лучшим из того, чем была и остается Англия, можно безопасно и комфортно познакомиться на живописном и отлично оборудованном ромбе Острова.

* * *

Кэтлин Сью путешествовала инкогнито; расходы на поездку полностью оплачены «Уолл-стрит джорнал».

* * *

Не выходя из кабинета, Марта могла ознакомиться с положением дел на всем Острове. Посмотреть, к примеру, как кормят Сто одного далматинца, проверить, популярен ли среди посетителей дом викария в Хауорте, подслушать дружескую перепалку между сиволапым мужиком в смазных сапогах и токийским менеджером высшего звена. Ей без труда удавалось следить за ходом «Битвы за Британию», Процесса над Оскаром Уайльдом и Казни Карла Первого. На одном мониторе король Гарольд, словно по зову рока, в последний раз поднимал глаза к небу; на другом – шикарные дамы в шляпках от Сиссинхерста высаживали рассаду и перечисляли виды бабочек, предпочитающих буддлею; на третьем рабочие покрывали искусственными ухабами поле для гольфа, названное в честь Альфреда, лорда Теннисона. Все эти картинки островной жизни, поступавшие с разных камер, Марта изучила так досконально, что уже и не помнила, видела ли их в реальности.

Бывали дни, когда она безвылазно сидела в кабинете. Но тут ей было некого винить, кроме себя самой, – раз уж решила строить отношения с сотрудниками по принципу открытых дверей, не жалуйся. Сэр Джек на ее месте наверняка поставил бы дело как в Версале: робкие просители толпились бы в приемной, а ястребиный глаз Питмена разглядывал бы их сквозь дырку в гобелене. Но сэр Джек смещен – теперь он сам проситель. В поле зрения камер порой попадало его ландо и сам сэр Джек, отчаянно машущий озадаченным Гостям треуголкой. Жалостное, честно говоря, зрелище: губернатор попал в собственноручно вырытую яму, сделавшись, как и уверял Марк членов совета, беспомощной марионеткой, которая царствует, но не правит. Движимая сочувствием и цинизмом одновременно, Марта распорядилась выдавать ему побольше арманьяка.

Так, посмотрим: 10:15 – Нелл Гвинн. Привет из минувшего. Каким незапамятным прошлым казались теперь все эти споры в Комитете. В тот день доктор Макс сильно уел коллег и сэра Джека, но теперь очевидно: его демарш уберег их от будущих неприятностей. Потребовалось несколько докладов, чтобы Нелл все-таки не вылетела из английской истории; но, поскольку в Джеффов список Пятидесяти Самых-Самых Квинтэссенций она не попала, ее миф без зазрения совести задвинули на задний план.

Ныне она была милой, ничуть не честолюбивой девушкой, которая торговала соками в розлив в ларьке, стоящем в нескольких сотнях ярдов от дворцовой решетки. Однако ее натура была такой же концентрированной, как и соки, и в Нелл проглядывали черты той, кем она была когда-то, или, по крайней мере, той, кем историческую Нелл считали Гости, не исключая и читателей семейных газет. Волосы цвета воронова крыла, искорки в глазах, пикантная белая блузка с оборками, накрашенные губы, золотые украшения и живость всех движений: английская Кармен. Однако сегодня утром она сидела перед Мартой в застегнутом до горла жакете, сама на себя не похожая.

– Нелл-два дежурит в ларьке?

– У Нелл-два грыпп, – ответила Нелл, сохраняя свой тщательно заученный простонародный выговор. – В лавке Конни сядит.

– Кон-ни? Господи, как же вы… – Марта связалась по интеркому с администраторами. – Пол, можешь решить одну проблему? В ларьке Нелл сидит Конни Чаттерли. Да, не спрашивай, я знаю. Вот именно. Можешь немедленно сварганить в реквизитной Нелл-два? Не знаю на сколько. Спасибо. Пока.

И обернулась к Нелл-1:

– Послушайте, правила вы знаете. В них все ясно написано. Если Нелл-два больна, вы напрямую связываетесь с реквизитной.

– Извините, мисс Кокрейн, просто я… э-э… в последнее время что-то совсем расклеилась. Нет, я неправильно выразилась. Я попала в несколько двусмысленное положение. – Нелл окончательно перестала быть Нелл, а экран перед Мартой подтвердил, что подлинная фамилия этой девушки – двойная и аристократическая, а образование она получила в швейцарском пансионе.

Выждав, Марта переспросила:

– И что за неприятности?

– Ой, вы можете подумать, что я, ну, ябедничаю. Но с каждым днем ситуация все хуже. Я думала, мне удастся превратить это в шутку, понимаете ли, отделаться смехом, но, к сожалению… – Она приосанилась, расправила плечи. Все сходство с Нелл точно рукой сняло. – Я вынуждена подать официальную жалобу. Конни одобряет мое решение.

Конни Чаттерли и Нелл Гвинн пришли к единодушному выводу, что нынешняя хозяйка «Ларька Нелл» не обязана сносить непристойные домогательства и сексуальное преследование ни от кого, будь он хоть король Англии. А в данном случае именно о нем и шла речь. Вначале он был мил и приветлив, просил называть его Хорек-Королек – только не думайте, будто она согласилась. Но затем он начал отпускать кое-какие замечания, игнорировать кольцо, которое она носит в знак помолвки, совершать всякие двусмысленные манипуляции с фруктами. Теперь же он взял манеру донимать ее при покупателях, а те даже не заступаются – просто смеются, словно так и надо по сценарию. Невыносимо.

Марта отпустила Нелл домой и распорядилась, чтобы его величество в три часа дня явился к ней в кабинет. Она справилась с его графиком работы: ничего особенного, утром – турнир между любителями и профессионалами на Теннисоновском поле, затем окно и в 16:15 награждение героев «Битвы за Британию». Тем не менее король вошел в кабинет, набычившись. Он все еще не привык к мысли, что его запросто могут вызвать на ковер. В первый раз он уселся на трон – ждать, чтобы Марта пришла сама. Но вместо нее прибыл вице-губернатор, бывший депутат палаты общин и королевский адвокат сэр Перси Наттинг и, весь светясь от многовекового злорадства, печальным голосом настойчиво повторял, что его величество, согласно всем юридическим нормам, обязан подчиняться как условиям контракта, так и исполнительной власти, которая ныне является на Острове верховной. По предыдущим вызовам Марта знала, что король явится весь красный и с порога начнет жаловаться.

– Ну и что я, по-вашему, натворил? – поинтересовался он, изображая из себя ребенка перед гувернанткой.

– Боюсь, ваше величество, на вас поступила официальная жалоба. – Титул Марта употребила не из подобострастия, но чтобы напомнить: положение обязывает.

– И от кого же вдруг?

– Нелл Гвинн.

– Нелл? – изумился король. – Во дает! Откуда вдруг такой гонор-то?

– Значит, вы признаете, что жалоба соответствует действительности?

– Мисс Кокрейн, если человеку нельзя немножко пошутить насчет варенья…

– Дело гораздо серьезнее.

– Ну ладно, было дело. Я сказал… – Король на четверть улыбнулся Марте, точно сообщнице. – Я сказал, что в любой момент позволю ей выжать мои грейпфруты.

– И кто из ваших сценаристов это сочинил?

– Не забывайтесь, мисс Кокрейн. Это все я сам, – произнес он с явной гордостью.

– Верю. Но я еще не решила, смягчает ли это вашу вину или, наоборот, усугубляет. А непристойные жесты также были спонтанной импровизацией?

– Что-о?

Взгляд Марты был суров; почувствовав его на себе, король невольно пригнулся.

– Ну вообще-то… вы знаете, это я так, для смеха. Господи, настоящая полиция нравов. Да вы хуже Денизы. Иногда я жалею, что я не там. Жалею, что не остался настоящим королем.

– Речь не о морали, – произнесла Марта.

– Правда? – В глазах короля блеснула надежда. Слово «мораль» и его огорчительно разнообразное практическое содержание он привык ассоциировать с неприятностями.

– Нет, в моем понимании это не что иное, как нарушение контракта. Сексуальное преследование запрещено. И точно так же запрещено поведение, которое может скомпрометировать репутацию Острова.

– А-а, вы хотите сказать, «поведение нормального мужчины».

– Ваше величество, я издам административное предписание, запрещающее вам ухаживать за мисс Гвинн. В ее биографии есть… кое-какие загвоздки.

– О боже, только не говорите, что у нее триппер.

– Нет, тут другое. Мы не хотим, чтобы люди очень уж интересовались ее историей. Некоторые Гости могут неправильно понять. Ведите себя с ней так, точно ей… э-э-э… пятнадцать лет.

Король раздосадованно вскинул голову:

– Пятнадцать? Если она малолетка, я – царица Савская.

– Да, пятнадцать, – повторила Марта. – С точки зрения свидетельства о рождении. Давайте порешим на том, что на Острове – на острове – Нелл пятнадцать лет. И в том же смысле, на Острове, вы… король.

– Да я и так король! – вскричал он. – Везде, всегда, хоть в Африке!

Только пока ходишь по струнке, подумала Марта. Королем тебя делают контракт и наше соизволение. Если ты не подчинишься приказу и будешь сослан в Дьепп первым же паромом, никакого вооруженного восстания не будет. Так, мелкая проблема для отдела кадров. Претенденты на трон всегда найдутся. А если монархия очень уж раззадорится, всегда можно вывести на сцену Оливера Кромвеля. Хорошая мысль, кстати.

– Штука в том, мисс Кокрейн, – заныл король, – что она мне всерьез нравится. Эх, Нелл, Нелл… По ней видно, она не просто торговка. Я уверен, узнай она меня получше, нас водой не разольешь. Я бы научил ее говорить по-человечески. Вот только, – опустив глаза долу, он покрутил на пальце кольцо с печаткой, – вот только, кажется, у нас первый блин вышел комом.

– Ваше величество, – произнесла Марта уже менее сурово, – на Острове много других женщин, которые могут вам «всерьез понравиться». Причем подходящих по возрасту.

– И кто же, например?

– Ну, не знаю…

– Не знаете. И никто не знает, как тяжело быть в моем положении. Вечно все пялятся, а ответить взглядом на взгляд не смей, а то потащат на этот ваш… коммерческий трибунал.

– Что ж, есть Конни Чаттерли.

– Конни Чаттерли? – изумился до глубины души король. – Она всем гопникам дает.

– Леди Годива?

– Пройденный этап, – сообщил король.

– Я о Годиве-два говорю, не о первой. Разве я вас не видела на прослушивании?

– Годива-два? – Лицо короля просияло, и Марта узрела «легендарное обаяние», с ритуальной частотой упоминаемое в лондонской «Таймс». – А знаете, мисс Кокрейн, вы просто друг, товарищ и сестр. Нет, конечно, Дениза тоже, – торопливо добавил он. – Дениза – свой парень. Но не все понимает, ну вы меня понимаете. Годива-два? Да, помню, я еще подумал: «Девушка просто класс, то, что надо Хорьку-Корольку». Надо ей звякнуть. Пригласить на капучино. Вы ведь не…

– Биггин-Хилл, – распорядилась Марта.

– А?

– Сначала Биггин-Хилл. Медали героям.

– И не много ли им медалей, этим героям? А может, пусть Дениза меня подменит, только на сегодня? – умоляюще посмотрел он на Марту. – Нельзя? Ну ладно. В контракте записано, да? Блин, за что ни схватись, все в этом гребаном контракте. Ну ладно. Годива-два. Вы настоящий друг, мисс Кокрейн.

Итак, король вошел, передергиваясь от гнева, а ушел, подпрыгивая от радости. Марта переключила один из мониторов на военно-воздушную базу Биггин-Хилл. Кажись, все нормально: одни Гости толпились перед маленькой эскадрильей «харрикейнов» и «спитфайров», другие играли в компьютерную игру «Воздушный бой», третьи ходили по баракам, что стояли на краю летного поля. Здесь их взору представали герои в овчинных пилотских куртках, греющие руки над парафиновыми горелками или играющие в карты, ожидая, пока приказ «На вылет!» не прервет задорные танцевальные мотивчики, звучащие из патефона. Героям можно задавать вопросы и получать ответы, лаконичные и спокойные, как и положено в трудные военные годы. Проще пареной репы. Наше дело правое. Фриц на свою же бомбу сел. Мы им показали. Болтун – находка для шпиона. Затем герои возвращались к своей карточной игре, и, пока они тасовали, снимали колоду и раздавали, Гости могли вдоволь поразмыслить о том, что вся жизнь этих людей – азартная игра: судьба когда джокер, а когда и злорадная дама пик. Медали, которые сейчас вручит им его величество, заслужены сполна.

Марта вызвонила своего личного референта.

– Викки, когда из Бэ-Ха позвонят насчет телефона Годивы-два, дайте его, я разрешаю. Но только не первой Годивы – строго второй. Спасибо.

Викки. Это вам не бесконечная череда Сюзи. Не то что у сэра Джека. Первое же, что сделала Марта, заняв кресло гендиректора, – это потребовала называть референтов их подлинными именами. Также она приказала разгородить логово сэра Джека на кофе-бар и мужской туалет. Мебель губернатора – точнее, ту часть обстановки, которая была сочтена служебной, а не личной собственностью, – раздали по отделам. Бранкузи сэр Джек отстоял. Взамен дворец вытребовал себе баварские камины, которые теперь служили хоккейными воротами в спортзале.

Марта урезала штат личной обслуги губернатора, свела его транспортный парк к одному-единственному ландо, а самого сэра Джека переселила в более соответствующее его статусу жилище. Некоторые ее шаги не понравились Полу: он заявил, что приказ приставлять к сэру Джеку только референтов-мужчин – мелочная месть. Были ссоры. Сэр Джек капризничал, как Виктор, и дулся, как трагический актер, а его телефонные разговоры (оплачиваемые компанией) отличались поистине вагнерианской нескончаемостью. Марта отключила ему телефон за неуплату. Также она запретила ему давать интервью, даже тем газетам, которыми он еще владел. Ему остались мундир, титул и право участия в некоторых формальных церемониях. По Марте, этого было вполне достаточно.

Пререкания из-за прав и привилегий сэра Джека – или секвестров и унижений, как предпочитал выражаться он сам, – помогли завуалировать тот факт, что вступление Марты в должность гендиректора на деле мало что изменило. Замена эгоистической автократии слегка ограниченной олигархией была актом необходимой самозащиты; но на Проекте как таковом это почти не отразилось. Финансовые структуры были творением специалиста в подтяжках Королевского казначейства; а отделы разработки концепций и мониторинга Гостей претерпели очень легкую реорганизацию. Флегматичный Джефф и огнеглазый Марк остались при своих должностях. Главная разница между бывшим и нынешним гендиректорами состояла в том, что Джек Питмен громогласно веровал в свой продукт, а Марта Кокрейн молчком не верила.

– Но если продажный папа мог править Ватиканом… – случайно сорвалось с ее языка после утомительного дня.

Пол уставился на нее испепеляющим взглядом. Он не терпел никаких шуточек насчет Острова.

– По-моему, дурацкое сравнение. И вообще, не думаю, что при продажном папе дела в Ватикане шли лучше. Отнюдь.

Марта мысленно вздохнула.

– Наверное, ты прав.

Когда-то они вместе боролись с сэром Джеком, что должно было укрепить их союз. Но, кажется, вышло совсем наоборот. Что же, Пол искренне верит в идею «Англии, Англии», разве не так? Или его вера – лишь симптом угрызений совести?

– А знаешь, давай позовем твоего бездельника, доктора Макса, и спросим, кто лучше руководит крупными политическими и религиозными организациями: идеалисты, циники или нормальные практичные люди. Спорим, он сорок бочек арестантов наговорит.

– Замнем. Ты прав. Мы здесь не католической церковью рулим.

– Да уж, по всему видно.

Его тон – педантичный, фарисейский – показался Марте невыносимым.

– Послушай, Пол, мы сорвались на спор, а с чего вдруг – я не понимаю. Я вообще в последнее время ничего не понимаю. Но если речь о цинизме, спроси себя, далеко бы ушел сэр Джек, не будь в его характере необходимой доли цинизма.

– И это тоже цинизм.

– Тогда сдаюсь.

Теперь же, сидя в своем кабинете, она подумала: в одном Пол прав. Я воспринимаю Остров как всего лишь благовидное и хорошо отлаженное средство для зашибания денег. Однако я им управляю, видимо, так же хорошо, как управлял бы Питмен. Может, это и оскорбляет Пола?

Подойдя к окну, она окинула взглядом пятизвездочную панораму, когда-то выбранную для себя сэром Джеком. Внизу, на мощеной улочке, затененной выступающими верхними этажами домов в стиле «фахверк», Гости отворачивались от подобострастных лоточников и нищих, чтобы полюбоваться, как пастух гонит стадо на рынок. На среднем плане сверкали в вечерних лучах солнечные батареи двухэтажного автобуса, припаркованного у Мемориального Стэкпуловского пруда; еще дальше, на общинной лужайке, шумно играли в крикет, и кто-то как раз бежал к калитке. Наверху, в той единственной части панорамы, которая еще не принадлежала «Питко», реактивный самолет компании «Островфлот» делал вираж, чтобы половина его оплаченного груза могла окинуть прощальным взглядом теннисоновские холмы.

Марта отвернулась, хмуря лоб, ощущая, как сводит челюсти. Почему все в жизни шиворот-навыворот? В Проект она не верит – но успешно воплощает его в жизнь; а вечером возвращается с работы домой вместе с Полом – к тому, во что верит (или хочет, силится верить), – и все из рук валится. Она стоит одна, без брони, без цинизма, не абстрагируется, не иронизирует, она одна, она в одиночку разбирается с простыми человеческими взаимоотношениями, томится и тревожится, стремится к счастью изо всех сил, как умеет. Почему же счастья все нет и нет?

* * *

Доктора Макса она уже несколько месяцев как собиралась выгнать. Не из-за какого-либо заметного со стороны нарушения контракта; отнюдь, любой инспектор буквально влюбился бы в Официального Историка за его пунктуальность и преданность делу. Более того, Марта его обожала, так как давным-давно разглядела под колючками и сарказмом доктора Макса нечто совсем иное… Теперь она видела в нем человека, панически боящегося простоты, и этот страх находил отзвук в ее душе.

Его красивый уход в отставку из-за репозиционирования Робин Гуда оказался, к счастью, всего лишь эпизодом – мятежным порывом, после которого его верность Проекту лишь усилилась. Но теперь эта верность превратилась в проблему. Доктора Макса наняли для работы над разработкой Концепции; но, когда Концепция была разработана и «Питмен-хаус» переехал на Остров, доктор Макс увязался вслед. Сельская Мышь исподтишка перетащила свою фенологическую колонку в «Лондон Таймс» (отныне выходящую в Райде). Никто не возражал – даже Джефф. Строго говоря, никто вроде бы и не заметил. Итак, теперь Историк занимал кабинет двумя этажами ниже Марты, имея под своей холеной, с крашеными ногтями рукой все средства и возможности для исследовательской работы. Любой человек, будь то сотрудник «Питко» или Гость, мог обратиться к нему за консультацией по любому историческому вопросу. Его адрес и список предлагаемых услуг фигурировали в рекламно-информационных буклетах, которые лежали в каждом гостиничном номере. И даже если к доктору Максу заявится, к примеру, скучающий владелец «Не просто уик-энда» – самой дешевой путевки, – дабы поспорить насчет стратегии саксов в битве при Гастингсе, беседа – кстати, абсолютно бесплатная – будет длиться столько, сколько будет угодно клиенту.

Беда была лишь в том, что к доктору Максу вообще никто не обращался. Жизнь Острова вошла в размеренную колею: обмен информацией между Гостями и Сюжетами нуждался скорее в прагматической, чем в теоретической отладке; и потому роль Историка тихо… ушла в историю. Во всяком случае, именно это собиралась Марта сказать доктору Максу из своего гендиректорского кресла. Для того и вызвала. Он появился в дверях, как появлялся всегда, исподволь оценивая степень заполненности зала. Только мисс Кокрейн? Ну, значит, совещание тет-а-тет на высшем уровне. Доктор Макс был весь лоск и беззаботность; напоминать о сомнительности и маргинальности его положения казалось дурным тоном.

– Доктор Макс, – начала Марта, – скажите, ваша работа соответствует вашим представлениям о счастье?

Юмористически хмыкнув, Историк принял профессорскую позу, смахнул с узорного лацкана несуществующую пылинку, заложил руки в карманы своего замшевого жилета цвета грозовой тучи и скрестил ноги – все это указывало, что он рассчитывает просидеть в кабинете Марты гораздо дольше, чем ей хотелось бы. Затем он сделал то, на что ни при каких условиях не были способны другие служащие «Питко», будь то распоследний косец из фонового отдела или вице-губернатор сэр Перси Наттинг, а именно доктор Макс воспринял вопрос буквально.

– Сча-а-стье, мисс Кокрейн, очень интересная с исто-о-рической точки зрения вещь. За три десятилетия в качестве одного из самых… не решусь сказать, выдающихся, но самых примелькавшихся ваятелей и граверов молодых умов я ознакомился с широким рядом интеллектуальных заблуждений; они словно бурьян, который надлежит выжечь перед тем, как вспахивать умственную почву… а говоря без обиняков, сплошной мусор и вздор. Разновидности ошибок разноцветны, как платье Иосифа, но самая вопиющая и ужасающая – это наивная убежденность, будто прошлое – всего лишь переряженная современность. Сорвите турнюры и кринолины, дублеты, шоссы и эти (гляди-ка, будто сам Диор шил!) тоги, и что останется? Обычные люди, удивительно похожие на нас. Их нежные сердца бьются в заветной глубине совсем как сердце нашей мамочки. Загляните в их несколько темные умы – обнаружатся залежи зачаточных понятий, которые, окончательно созрев, станут фундаментом наших великих современных демократий. Изучите их представления о будущем, рассмотрите их надежды и страхи, их робкие грезы о том, какова будет жизнь спустя много веков после их смерти, – оказывается, они смутно провидели наш с вами замечательный мир. Выражаясь совсем грубо, они хотят быть нами. В общем, вздор и мусор, конечно же, вздор и мусор. Вы за мной поспеваете?

– Пока да, доктор Макс.

– Хорошо. Итак, мне очень прия-атно – порой удовольствие несколько брутальное, но давайте не будем впадать в морализаторство – брать в руки мой верный серп и косить бурьян на ниве растущего ума. А в этих зарослях грубейших ошибок нет более неистребимого, упрямого сорняка – сравню его с бузиной, нет, скорее со всеядной пуэрарией, известной также как кудзу, – чем тезис, будто трепетное сердечко, тикающее в современном теле, всегда было на своем месте. Что в плане чувств и сантиментов мы неизменны. Что куртуазная любовь была всего лишь примитивным предком шашней в подъездах, если молодежь все еще этим балуется, – только ме-ня-а не спрашивайте… Что ж, давайте рассмотрим это Средневеко-о-вье, которое, нет смысла повторять, таковым себя не считало. К примеру, для точности возьмем Францию в период десятого–тринадцатого веков. Прекрасная и забытая цивилизация, которая возвела величественные соборы, сформировала рыцарские идеалы, временно приручила дикое животное под названием человек, создала chansons de geste[69] – конечно, с голливудским кино их не сравнить, но все же… короче говоря, создала свою веру и политическую систему, породила целый комплекс обычаев и вкусов. И ради чего, собственно? – спрашиваю я этих мелких обитателей бурьяна. Ради чего эти люди торговали и женились, строили и творили? Потому что искали счастья? Как бы их насмешило это наше жалкое предположение. Не к счастью они стремились, а к спасению души. Более того, счастье в нашем современном понимании они сочли бы чем-то вроде греха, самым настоящим препятствием на пути к спасению. Меж тем как…

– Доктор Макс…

– Меж тем как в случае, если мы перемотаем время вперед…

– Доктор Макс. – Марта поняла, что тут нужен пейджер… нет, клаксон, а лучше сирена «скорой помощи». – Доктор Макс, боюсь, мы должны перемотать время на сейчас. Мне не хотелось бы походить на ваших студентов, но я вынуждена попросить вас ответить на мой вопрос.

Доктор Макс вытащил руки из карманов жилета, отряхнул оба лацкана от призрачных бактерий и уставился на Марту со студийным – вроде бы добродушным, но намекающим на суровое lèse-majesté – раздражением, отточенным в битвах с суетливыми телеведущими.

– А, простите за де-ерзость, в чем он состоял?

– Я просто хотела узнать, доктор Макс, счастливы ли вы, работая здесь.

– Именно к этому-у я и ше-ел. Если и кружным, как вам показалось, путем. Дабы упростить фундаментально сложную ситуацию, хотя я понимаю, мисс Кокрейн, что ваш разум свободен от бурьяна, я вам отвечу. Я не «счастлив» в смысле шашней в подъезде. Более того, я бы сказал, что счастлив именно потому, что смеюсь над современной концепцией «счастья». Я счастлив – употребим этот неизбежный термин – именно потому, что счастья не ищу.

Марта молчала. Как странно, что сквозь все это пустословие, присыпанное блестками парадоксов, на нее глянули строгость и простота. Как он это делает, а? И тогда, почти без сарказма, она спросила:

– Значит, вы ищете спасения души, доктор Макс?

– Боже правый, нет. Для этого я слишком язычник, мисс Кокрейн. Я ищу… удовольствий. Они куда как надежнее счастья, куда как надежнее. Оформлены гораздо четче, при всем при том намного замысловатее. У них есть оборотная сторона, но и она вычеканена прекрасно. Зовите меня, если хотите, язычником-прагматиком.

– Спасибо, доктор Макс, – произнесла Марта, поднявшись. Очевидно, смысла ее вопроса он не понял; и все же дал именно тот ответ, в котором она бессознательно очень нуждалась.

– Надеюсь, вам приятно было перекинуться со мной сло-овом, – заявил доктор Макс, словно это он был хозяином, а Марта – гостьей. Одним из самых надежных удовольствий для него были разговоры о себе, любимом, – а он искренне верил, что удовольствия надо разделять с ближними.

Марта улыбнулась захлопнувшейся двери и позавидовала беззаботности доктора Макса. Любой другой на его месте догадался бы о причине вызова к начальству. Пусть Официальный Историк и презирал спасение в высоком смысле этого слова, но сам только что нечаянно удостоился его в более низменном, временном варианте.

* * *

– Боюсь, случилось кое-что необычное.

Перед столом Марты Кокрейн стоял Тед Уэгстафф. В это утро Марта была одета в оливковый костюм и белую рубашку без воротника, застегнутую у горла золотым зажимом; ее золотые серьги были точной музейной копией древнебактрийских украшений, колготки изготовлены швейцарской фирмой «Фогаль», а туфли – фирмой «Феррагамо». Все приобретено в «Хэрродз-Тауэре». Тед Уэгстафф был одет в зеленую зюйдвестку, непромокаемые рыбацкие штаны и бахилы с загнутыми голенищами – словом, одеяние достаточно мешковатое, чтобы скрывать под собой любую электронную аппаратуру. Его вечный румянец можно было бы назвать как буколическим, так и алкоголическим, хотя Марта и сама не знала, чем он обусловлен – воздействием ветра и солнца ли, слабостью ли к выпивке или просто прихотью визажистов.

Марта улыбнулась:

– Вот видите, до чего вас довело хорошее образование.

– Извините, мэм? – воззрился он на нее с неподдельной озадаченностью.

– Простите, Тед. Это я о своем, о девичьем, – произнесла Марта, мысленно выругав себя. Подумаешь, вспомнила его резюме. Пора уже привыкать, что если Тед Уэгстафф, замначальника службы охраны по оперативной деятельности и координатор обратной связи с клиентами, является к тебе в образе простого бойца береговой охраны, значит и держаться с ним надо соответственно. Спустя несколько минут профессиональный имидж выветрится; терпение и еще раз терпение.

Этого распада личности – точнее, ее склеивания с личиной – никто из создателей Проекта не ожидал. Феномен, как правило, принимал безобидные формы, легко сходящие за похвальную увлеченность работой. К примеру, на третьем месяце независимости некоторые работники фонового отдела начали считать себя не служащими «Питко», а теми персонажами, чьи роли играли за деньги согласно контракту. Вначале им поставили неверный диагноз, сочтя недовольными. Но дело обстояло совсем наоборот – то были признаки полного довольства собой. Они были счастливы быть теми, кем стали, и не желали ничего другого.

Целые группы косцов и пастухов – и даже некоторые ловцы омаров – все неохотнее пользовались своими комфортабельными служебными апартаментами. Они заявляли, что им приятнее ночевать в ветхих хижинах без удобств, чем в сверхсовременных зданиях общежитий, перестроенных из бывших тюрем. Некоторые даже просили платить им островными деньгами – просто-таки влюбились в тяжелые медные монеты, которыми по целым дням играли в шаффлборд. Ситуацию пристально отслеживали, для «Питко» она могла обернуться долгосрочными преимуществами – к примеру, экономией на обслуживании жилого фонда; но в то же самое время она была чревата каким-то сентиментальным хаосом.

Теперь же болезнь вырвалась за пределы фонового. Уэгстафф никому вреда не причинял; сложнее было с Джонстоном-«Джонни» и его отрядом имени Битвы за Британию. Они утверждали, что, поскольку сирены воздушной тревоги и приказ «На вылет!» могут прозвучать в любую минуту, им целесообразнее так и ночевать в бараках у летного поля. Иначе они были бы трусами и плохими патриотами. Итак, они разжигали парафиновые горелки, перекидывались на сон грядущий в картишки и засыпали, укутавшись в овчинные куртки, хотя остатками разума и должны были понимать, что фрицы ни за что не устроят внезапного налета, пока Гости не доедят свой Большой Английский Завтрак. И что теперь Марте делать? Вызвать менеджера по кризисам? Или поздравить себя с тем, что Остров зажил настоящей жизнью?

Тут Марта сообразила, что Тед не сводит с нее глаз.

– Нечто необычное?

– Да, мэм.

– И вы… хотите мне об этом… рассказать?

– Да, мэм.

Новая пауза.

– Может быть, вы готовы, Тед?

Замначальника охраны сбросил с себя личину простого рыбака.

– Что ж, говоря без обиняков, есть одна загвоздка с контрабандистами.

– И в чем же дело?

– Они контрабанду возят.

Огромным усилием воли Марта подавила поднявшийся из глубин ее души беспечный, невинный, чистый, искренний смех – бесплотный, как дуновение ветерка, каприз природы, давно забытая свежесть восприятия; неиспорченность на грани истерики.

Вместо того чтобы смеяться, она сурово потребовала подробностей. На Острове было три поселка контрабандистов, и вот из Нижнего Тэтчема начала поступать информация о происшествиях, противоречащих принципам Проекта. Гости Нижнего, Верхнего и Большого Тэтчемов имели возможность ознакомиться со всеми хитростями традиционной островной отрасли. Им показывали бочки с двойным дном, платья с зашитыми в подол монетами, комья табака, замаскированные под джерсийскую картошку. Складывалось впечатление, что любую вещь можно выдать за что-то другое: ликеры и махорку, шелк и зерно. Доказывая эту истину на практике, парень пиратского вида снимал с пояса кинжал и разнимал на две половинки лесной орех: внутри, в пустой скорлупке, оказывалась дамская перчатка фасона восемнадцатого века. Позднее Гостей вели в торговый центр, где им предлагалось купить такой орех – а лучше пару, – причем код содержимого был выгравирован лазером на скорлупке. Спустя несколько недель и несколько тысяч миль из шкафа достанут щипцы для орехов, и под аккомпанемент изумленных возгласов перчатка придется точно по руке той, кто ее приобрел.

Как выяснилось, в последнее время торговый центр Нижнего Тэтчема расширил свой ассортимент. Первые улики были слишком уж косвенными: неожиданное появление золотых украшений на некоторых жительницах поселка (вначале вообще не беспокоились, считая кольца и цепочки простой бижутерией); видеокассета с порнофильмом, забытая в гостиничном проигрывателе; бутылка без этикетки, на четверть объема заполненная жидкостью, которая отчетливо пахла спиртом и, возможно, даже была ядовита. Путем скрытого наблюдения и засылки тайных агентов были установлены следующие преступления: обрезание островных монет и чеканка фальшивых; тайное производство из местных яблок бесцветного напитка с высоким содержанием спирта; пиратское издание путеводителей по Острову и подделка официальных островных сувениров; импорт порнографии в различной форме, а также сдача жительниц поселка напрокат.

Адам Смит одобрял контрабанду, вспомнилось Марте. Несомненно, он считал ее допустимым продолжением свободного рынка, честной эксплуатацией аномального разнобоя в налоговых и таможенных сборах. Возможно, также она импонировала Смиту как образец истинной предприимчивости. Но не стоит обсуждать эти принципиальные проблемы с Тедом, который стоял перед ней, ожидая, как и любой подчиненный, однозначной реакции, похвал и указаний.

– И что же нам, по-вашему, делать, Тед?

– Делать? Делать? Да их повесить мало.

Тед Уэгстафф хотел, чтобы злоумышленников выпороли, посадили на ближайший дьеппский паром и выкинули за борт – пусть им чайки глаза выклюют. Также – в жажде возмездия забыв о правах собственников фрихольдов – он хотел, чтобы Нижний Тэтчем был сожжен.

Островная судебная власть была не юридической, а исполнительной – то есть функционировала более гибко и быстро. И все же в данном случае, прежде чем карать злоумышленников, нужно все как следует взвесить. Взвесить не в старомодном смысле «справедливости». Взвесить последствия принятого решения для будущего Острова. Кара должна быть целесообразна. Тед Уэгстафф слишком горяч, но отнюдь не дурак: какой бы вердикт ни приняла Марта, в нем должен присутствовать элемент устрашения.

– Очень хорошо, – произнесла она.

– Значит, выдворить их с первым паромом? Сжечь поселок?

– Нет, Тед. Перебросить их на другой участок.

– Что-о? Простите за дерзость, мисс Кокрейн, но это им как с гуся вода. Мы имеем дело с закоренелыми преступниками.

– Вот именно. Значит, я применю статью контракта номер тринадцать-шесть.

Тед по-прежнему кипятился, словно Марта предложила какой-то мягкотелый женский компромисс. Статья 13-6 сводилась к тому, что в особых обстоятельствах, определяемых высшим руководством Проекта, служащие могут быть переведены на любую другую работу, пройдя при необходимости курс переподготовки; решение об этом принимается вышеозначенным высшим руководством.

– Значит, вы их переподготовить хотите? Мисс Кокрейн, это не в моих правилах.

– Что ж, вы сами сказали, что они преступники. Вот мы их на преступников и переподготовим.

На следующий день Самые Почетные Гости были приглашены, за соответствующую доплату, стать очевидцами аутентичной «Акции по охране национального достояния». В чем она состоит и где именно произойдет, не уточнялось. Несмотря на нестандартный (предрассветный) час отъезда, билеты шли нарасхват, и наутро триста СПГ, держа в руках кружки с горячим пуншем («Питко» угощает), лицезрели облаву, устроенную таможенниками в поселке Нижний Тэтчем. Место события освещалось пылающими факелами и слегка подсвечивалось софитами; звучали подлинные ругательства соответствующего исторического периода; в окнах мелькали полуголые (по стандартам классических сериалов) подружки контрабандистов. Запах горящей смолы, тусклое посверкивание золоченых пуговиц на кителях таможенников; исполин-контрабандист, замахиваясь кинжалом, разъяренно кинулся на кучку СПГ, но вдруг один из последних отшвырнул кружку с пуншем, сбросил пальто, под которым – о радость! – оказался китель, и свалил злодея одним ударом. Когда взошло солнце, двенадцать вожаков в ночных рубашках и ножных кандалах были под гром искренних аплодисментов посажены на реквизированную телегу. Отбывание наказания – или процесс профессиональной переподготовки – должен был начаться на следующий день в замке Кэрисбрук: одних, посаженных в колодки, будут забрасывать гнилыми фруктами, другие же будут вручную толкать мельничное колесо и расписываться на обертках конечного продукта – хлеба «Арестантский». За двадцать шесть недель таких трудов они отработают штрафы, наложенные на них Мартой Кокрейн. К тому времени, когда преступников отправят на континент, закончат курс обучения новые контрабандисты Нижнего Тэтчема, подписавшие более строгие контракты.

И это сработает. На Острове все работает, поскольку сложности пресекаются в зародыше. Структуры – проще не придумаешь; а основной принцип, проходящий красной нитью через всю жизнь Острова, таков: чтобы что-то сделать, надо это сделать. И потому преступность отсутствовала (не считая ляпов типа вышеописанного) вкупе с системой судопроизводства и тюрьмами – по крайней мере, настоящими. Никакого правительства – разве что отрешенный от дел губернатор – и, следовательно, ни выборов, ни политиков. Никаких юристов – кроме юристов «Питко». Никаких экономистов – кроме экономистов «Питко». Никакой истории – кроме истории «Питко». Кто бы знал в те далекие времена в «Питмен-хаусе-1», когда они разглядывали карты на Маршальском столе и острили насчет поганого капучино, – кто бы знал, что их руки, сами того не ведая, созидают не что иное, как зону беспрепятственного спроса и предложения, при виде которой радостно забилось бы сердце Адама Смита. Мирное царство, ни с кем не воюя, имеет простой продукт и богатеет своими трудами: а чего еще желать человеку, будь он хоть философ, хоть простой обыватель?

* * *

Возможно, это и вправду было мирное царство, государство нового толка, опытная модель грядущего. Если так считают даже Всемирный банк с МВФ, зачем оспаривать свою собственную рекламу? Как электронные, так и старомодные читатели «Таймс» получали непоколебимо добрые новости с Острова, самые разные – из мира за его пределами и стабильно негативные – из Старой Англии. Последняя, судя по всему, стремительно катилась вниз, в плане экономики и нравственности превращаясь в настоящую помойную яму. В безумии своем отвергая азбучные истины третьего тысячелетия, ее неуклонно вымирающее население погрязло в нищете, грехах и безалаберности; а из всех чувств староангличанам были ведомы лишь два – уныние и зависть.

Напротив, на Острове быстро сформировался бодрый, современный патриотизм: не тот патриотизм, что держится на сентиментальных воспоминаниях и сказках про завоевателей, но патриотизм, который сэр Джек описал бы тремя словами: «здесь, сейчас и магия». Почему бы нам не восхищаться нашими достижениями? Ведь остальной мир от них в восторге. Репозиционированный патриотизм породил новый вид горделивого островного менталитета. В первые месяцы независимости, когда Острову грозились судебным преследованием и поговаривали о блокаде, островитяне чувствовали себя храбрецами, тайно прокатившись паромом в Дьепп, а начальники – слетав служебным вертолетом на ту сторону Канавы. Но вскоре подобные вылазки утратили свою прелесть, поскольку были одновременно непатриотичны и бессмысленны. Зачем глазеть со стороны на язвы чужого общества? Зачем шляться по трущобам, где люди отягощены днем вчерашним, позавчерашним и позапозавчерашним – в общем, историей? Здесь, на Острове, они с историей расправляются одной левой – небрежно закидываешь ее на плечо и шагаешь по полям, подставив лицо свежему ветру. Путешествуй налегке: это верно не только для туристов, но и для наций.

Итак, Марта с Полом работали в пятидесяти футах друг от друга в «Питмен-хаусе-2», а отдыху – когда отдыху, когда «Не Просто Отдыху» – предавались в квартире дома для высшего руководства «Питко» с пятизвездочным видом на то, что карты упрямо именовали Ла-Маншем. Кстати, мнение, что воду тоже необходимо переименовать, если не полностью репозиционировать, становилось все более популярным.

– Тяжелая неделька? – спросил Пол. Вопрос был, по сути, ритуальным, поскольку Пол был посвящен во все профессиональные тайны Марты.

– Да так, средняя. Поработала сводней у английского короля. Пыталась выпереть доктора Макса – безуспешно. Плюс дела с контрабандистами. Хорошо хоть это пресекли.

– Я ви-ви-выпру доктора Макса за тебя, – с энтузиазмом предложил Пол.

– Нет, он нам нужен.

– Нужен? Ты сама сказала, к нему никто и на милю не подходит. Доктор-Максова драная история никому не нужна.

– Он простодушный. Мне даже кажется, он единственный простодушный человек на всем Острове.

– Мар-та. Мы что, об одном и том же персонаже говорим? Герой телеэкрана – точнее, экс-герой – портновский манекен, фальшивый голос, фальшивые манеры. И он – простодушный?

– Да, – упрямо ответила Марта.

– Ладно, ладно, как неофициальный Мыслелов Марты Кокрейн сим вношу в анналы ее мнение, что доктор Макс простодушный. Оформлено и сдано в архив.

Марта выдержала паузу.

– Ты по прежней работе скучаешь? – подразумевая: по прежнему начальнику, по своей жизни до того, как появилась я.

– Да, – просто ответил Пол.

Марта стала ждать. Она ждала нарочно. Теперь она почти подзуживала Пола, выжимала из него признания, после которых он падал в ее глазах. Банальное извращение или скрытая тяга к саморазрушению? Почему два года с Полом иногда кажутся ей двумя десятилетиями?

Итак, некоторые фибры ее души даже обрадовались, когда он продолжил:

– Я все равно считаю, что сэр Джек – великий человек.

– Отцеубийца раскаивается?

Пол поджал губы, опустил взгляд; в его голосе зазвенела стервозность педанта:

– Марта, ты иногда очень уж умничаешь, себе во вред. Сэр Джек – великий человек. Проект – его замысел от начала до конца, от корки до корки. Кто тебе зарплату платит, если подумать? Кто тебя одевает – он!

Очень уж умничаешь. Себе во вред. Марта вернулась назад в детство. Ты, случайно, не зарываешься? Не забывай, что цинизм – родной брат одиночества. Она взглянула на Пола, вспоминая, как он впервые на ее памяти поднял голову, как соломенное чучело обернулось человеком.

– Что ж, возможно, доктор Макс не единственный простодушный человек на Острове.

– Не надо меня третировать, Марта.

– Ты неправильно понял. Простодушие мне нравится. В нашей среде с ним туго.

– И все равно ты меня третируешь.

– А сэр Джек все равно великий человек.

– Иди ты нахер, Марта.

– Давно там не бывала, кстати.

– Что ж, на мой сегодня не рассчитывай, большое спасибо за честь.

В другой ситуации ее бы тронули учтивые оговорки Пола. Такая уж у него привычка – говорить: «Я тебя, извини за выражение, ненавижу», «А ну тебя к чертям собачьим, грязная ты, прости господи, свинья». Но сегодня это было непростительно.

Позднее, в постели, прикидываясь спящим, Пол не мог удержаться от выводов, опровержения которым не находил. Ты заставила меня предать сэра Джека, а теперь предаешь меня сама. Ведь ты меня не любишь. Или любишь, но так, по маленькой. Я тебе не нравлюсь. Ты сделала для меня весь мир настоящим. Но, увы, ненадолго. А теперь все опять по-прежнему.

Марта тоже прикидывалась спящей. Она знала, что Пол не спит, но ее тело и душа отвернулись от него. Она лежала и думала о своей жизни. Думала в соответствии со своей стандартной методикой: перелистывательно, упрекающе, нежно, инспекционно. На работе, обдумывая проблему или решение, ее разум действовал ясно и последовательно, а при необходимости и цинично. Под покровом ночи эти его свойства словно испарялись. Почему ей легче разобраться с королем Англии, чем с самой собой?

И почему она так донимает Пола? Просто разочарование в самой себе – или нечто посерьезнее? Теперь его пассивность словно бы провоцировала Марту. Так и подмывало огреть его хворостиной, чтоб выскочил из этого кокона пассивности. Нет, не из кокона бы выскочил, скорее – чтоб вышел из себя, будто (хотя реальность доказывает обратное) внутри Пола притаился кто-то совсем другой. Нет, чушь какая-то… Попробуй применить офисную логику, Марта. Что будет, если допечь пассивного человека? Был человек пассивным, стал рассерженным, а вскоре опять станет пассивным. А толку-то?

А еще Марта знала, что та же самая кротость, то же самое отсутствие себялюбия – ныне переименованное ею в пассивность – и привлекли ее когда-то в Поле вместе с рядом других черт. Она подумала… что, собственно, она подумала? Она думала (сейчас), что подумала (тогда), что вот нашелся человек, который не будет ей себя навязывать (так, в принципе, и оказалось), который позволит ей быть самой собой. Она действительно так подумала или теперь задним умом домысливает? В любом случае туфта это все. Говоря «быть собой», люди имеют в виду совсем другое. Они подразумевают – это она, Марта, подразумевает – совсем другой глагол: «стать». Стать «собой»: а что значит «собой» – загадка, и как этого добиться – тоже. Правда вот в чем, Марта, – ну признай же! – ты рассчитывала, что уже само присутствие Пола подействует на твое сердце как гормон роста. Присядь вот здесь на диване, Пол, и просто свети мне огнем своей любви; тогда-то я стану зрелым, взрослым человеком, как всегда хотела. Вот он, верх эгоизма – и верх наивности. И, раз уж на то пошло, верх пассивности. И вообще, кто сказал, что люди созревают? Наверно, они просто стареют.

Ее мысли, как все чаще случалось в эти дни, вновь перескочили на детство. Мама показала ей, как зреют помидоры. Точнее, как заставить помидоры созреть. Лето выдалось холодное и дождливое, и, когда листья свернулись, как старые обои, а по радио начали предсказывать заморозки, помидоры на грядках были еще зеленые. Мать собрала их и разложила по двум тазикам. В один положила только помидоры, чтоб вызревали естественным путем в своем кругу. В другой тазик добавила банан. Спустя несколько дней помидоры из второго тазика стали вполне съедобны, а те, что из первого, по-прежнему годились лишь на чатни. Марта попросила объяснить секрет фокуса.

– Так уж оно заведено, – ответила мать.

Да, Марта, вот только Пол не банан, да и ты не фунт помидоров.

Может, виноват Проект? Как там выразился доктор Макс, «огрубляющее упрощение всего» – может, оно разъедает душу? Нет, Марта, сваливать вину на работу – все равно что на родителей. Не разрешено тем, кто старше двадцати пяти лет.

Может, загвоздка в том, что в постели у них не все идеально? Пол – человек предупредительный; он гладит ее локтевую ямку (и еще кое-что), доводя ее до визга; он выучил слова, которые ей приятно слышать в постели. Но, употребляя ее личный шифр, это не Каркассон. Ну и что, тоже мне сюрприз! Каркассон бывает раз в жизни – иначе это был бы уже не Каркассон. Не станешь же ездить туда вновь и вновь в надежде получить еще одного божественного любовника и еще одну эль-грековскую грозу. До такого даже старина Эмиль не докатился. Значит, все-таки не в постели дело?

Вот что, Марта: всегда можно свалить вину на судьбу. Родителей винить нельзя, сэра Джека с его Проектом – тем паче, нельзя винить Пола или кого-то из его предшественников, нельзя винить английскую историю. И что же остается, Марта? Ты и судьба. Оставь себя на сегодня в покое, Марта. Вини судьбу. Не родилась ты помидором. Не повезло. Иначе все было бы намного проще. Один банан – и готово.

* * *

В одну ненастную ночь, когда весты гнали по морю громадные водяные валы, когда звезды скрылись за тучами, когда лил неистовый дождь, несколько мастеров-корабельщиков из одной деревушки в районе утесов Ниддлз были пойманы с поличным: стоя у самой воды, они светили фонарями грузовым судам, которые снабжали Остров всем необходимым. Один из теплоходов изменил курс, сочтя фонари огнями причала.

Спустя еще несколько дней экипаж транспортного самолета доложил, что при заходе на посадку в Теннисоне-2 в полумиле по правому борту была замечена неровная цепочка подложных взлетно-посадочных прожекторов.

Взяв все подробности на заметку, Марта дала Теду Уэгстаффу добро на расследование дела. Но он почему-то не уходил.

– Да, Тед? Что-то еще?

– Мэм…

– Из какой области: служба безопасности или обратная связь с Гостями?

– Есть кое-что по части связи с Гостями, мисс Кокрейн, вот решил вам сказать. Мало ли, вдруг важно. Это другой коленкор – не как с королевой Денизой и ее инструктором по шейпингу, вы тогда сказали, что это не мое дело.

– Нет, Тед, я так не говорила. Я сказала, что это не государственная измена. Самое большее, нарушение контракта.

– Понял.

– И кто же это на сей раз?

– Да этот, доктор Джонсон. Который с Гостями в «Чеширском сыре» обедает. Здоровенный такой детина, косорукий, в парике набекрень. Неряха, извините уж за выражение.

– Да, Тед, я знаю, кто такой доктор Джонсон.

– Так вот, на него поступают жалобы. От Гостей. Неофициальные. И официальные, понимаете?

– И что за жалобы?

– Говорят, он всем настроение портит. И неудивительно – это ж как дважды два четыре. Тоска зеленая, а не человек, не знаю, что им так всем хочется с ним обедать.

– Спасибо, Тед. Оставьте мне файл.

Марта вызвала доктора Джонсона на три часа. Он явился в пять и, пока его провожали в кабинет Марты, беспрестанно что-то бурчал себе под нос. То был неуклюжий плечистый мужчина; его щеки были изъязвлены глубокими рубцами. Глаза скользнули по Марте невидящим взглядом. Продолжая бормотать, он с фиглярскими жестами без спросу плюхнулся в кресло. Марта, участвовавшая в прослушивании претендентов на роль доктора Джонсона и присутствовавшая на прогоне «Обеда в „Чеширском сыре“» (прошедшем на ура), забеспокоилась всерьез – теперь она осознала, насколько он изменился. Когда его брали на работу, он производил впечатление человека надежного. Профессиональный актер – его подлинное имя она что-то запамятовала, он несколько лет гастролировал с моноспектаклем «Мудрец из Средней Англии» и отлично владел всем необходимым материалом – его даже привлекли как консультанта к проектированию «Чеширского сыра». Дабы доктору Джонсону не приходилось работать на износ, развлекая Гостей в одиночку, для него были наняты сотрапезники – Босуэлл, Рейнольдс, Гаррик. Также ему выделили подставного Гостя-Эрудита, чьи почтительные замечания служили кресалом для искрометного остроумия Великого Хана от Литературы. Итак, «Обед с доктором Джонсоном» был срежиссирован так, чтобы джонсоновские монологи, чередуясь с дружескими перепалками между его современниками-сотрапезниками, время от времени переходили в диалог разных эпох – беседу доброго Доктора с гостями из нашего века. В сценарии присутствовала даже ненавязчивая защита идеологии Проекта. Переведя разговор на тему путешествий Джонсона, Босуэлл спрашивал:

– Разве на «Дорогу Гигантов» не стоит посмотреть?

– Посмотреть стоит, – отвечал Джонсон, – но ехать, чтобы посмотреть, не стоит.

У Гостей, не чуждых иронии, эта фраза всегда вызывала польщенный смешок.

Марта Кокрейн прочла с монитора файл, резюмирующий жалобы на Джонсона. Плохо одет и дурно пахнет; пожирает пищу, как дикий зверь, и очень быстро – так что гости, чувствуя себя обязанными за ним угнаться, потом страдают от несварения желудка; либо всех третирует и задирает, либо сидит молча, как истукан; несколько раз, не договорив фразы, наклонялся под стол и сдергивал с женщин туфли; портит своим собеседникам настроение; отпускал националистические и расистские замечания о родных странах Гостей; при попытках расспросить его поподробнее срывается; несмотря на все его блестящее красноречие, клиентов весьма смущают астматический кашель и бестолковое ерзанье на стуле.

– Доктор Джонсон, – начала Марта. – На вас поступают жалобы.

Она подняла глаза от монитора и обнаружила, что подчиненный почти не обращает на нее внимания. Подергиваясь с грацией мамонта, он пробурчал что-то похожее на отрывок из «Отче наш».

– Жалуются, что вы неучтивы с вашими сотрапезниками.

Доктор Джонсон встряхнулся.

– Я охотно готов возлюбить весь род человеческий, – ответил он, – но не американца.

– Мне кажется, вы сами должны сознавать, как обременяет вас этот предрассудок, – произнесла Марта. – Поскольку тридцать пять процентов приезжающих сюда – американцы.

Она подождала возражений, но Джонсон, по-видимому, забыл дома свою любовь к спорам.

– Вас что-то удручает?

– От родителя моего унаследовал я жестокую меланхолию, – ответил он.

– Когда вам больше двадцати пяти лет, сваливать вину на родителей не разрешается, – отрезала Марта, словно цитируя девиз компании.

Джонсон звучно рыгнул, разразился астматическим кашлем и взревел:

– Пустоголовка проклятая!

– Вас не устраивают ваши коллеги по работе? Есть какие-то нелады? С Босуэллом уживаетесь?

– Он надобен, чтобы его стул не пустовал, – мрачно ответил Джонсон.

– Может быть, проблема в еде?

– Еда такова, какова только может быть дурная еда, – отвечал доктор, так встряхнув головой, что челюсти заходили. – Дурно откормлена, дурно забита, дурно сохранена и дурно разделана.

Все это Марта сочла риторическими преувеличениями, если не подготовительной фазой кампании за повышение зарплаты и улучшение условий труда.

– Давайте возьмем быка за рога, – заявила она. – Тут у меня целый экран жалоб на вас. Вот, к примеру, мсье Даниэль из Парижа. Он пишет, что внес отдельную плату за «Обед в „Чеширском сыре“», ожидая услышать из ваших уст перлы высочайшего английского юмора, но за весь вечер вы проронили едва ли дюжину слов, ни одно из которых не стоит повторения.

Джонсон, надрывно кашляя и сморкаясь, заворочался на стуле.

– Француз не может не говорить без умолку – и о том, в чем смыслит, и о том, в чем не смыслит. Англичанин довольствуется тем, что ничего не говорит, когда ему нечего сказать.

– В теории это все прекрасно, – возразила Марта, – но деньги мы вам платим совсем за другое. – Она перевернула электронную страницу. – А мистер Шалкер из Амстердама пишет, что на протяжении обеда от двенадцатого числа прошлого месяца он задал вам ряд вопросов, но вы его абсолютно проигнорировали.

– Джентльмены не расспрашивают, а собеседуют, – с ядовитой снисходительностью изрек Джонсон.

Нет, это как воду в ступе толочь. Марта открыла контракт доктора Джонсона. Так-так… давно надо было обратить внимание на одну зловещую подробность. Подлинное имя актера в документах не фигурировало, ибо он давным-давно официально сменил его на «Сэмюэл Джонсон». Итак, Сэмюэлу Джонсону было поручено играть Сэмюэла Джонсона. Вот где собака зарыта…

Внезапно раздались скрип, треск, бурчание – и глухое «бух»: Джонсон, упав на колени, запустил свою медвежью лапу под стол и на удивление ловким движением стащил туфлю с правой ноги Марты. В испуге она уставилась на макушку его грязного парика, торчащую над столешницей.

– Что вы такое затеяли? А ну-ка объяснитесь! – вскричала она.

Но Джонсон не реагировал. Уставившись на ее ногу, он невнятно бормотал себе под нос. Марта расслышала знакомые слова: «…во искушение, но избави нас от лукавого…»

– Доктор Джонсон! Сэ-эр!

Этот властный окрик вывел его из транса. Поднявшись с колен, он навис над ней, пошатываясь и пыхтя.

– Доктор Джонсон, вы должны взять себя в руки.

– Ну, если я должен, сударыня, у меня нет выбора.

– Вы не понимаете, что такое контракт?

– Отнюдь, сударыня, – ответил Джонсон, внезапно взглянув на нее осмысленными глазами. – Сие есть, во-первых, всякий акт с участием двух сторон; во-вторых, акт обручения мужчины с женщиной; и в-третьих, письменный документ, в коем условия сделки перечислены бывают.

Марта даже опешила.

– Согласна, – произнесла она. – Но и вы, со своей стороны, должны согласиться, что ваша… впечатлительность или меланхолия, как ее ни назови, неприятна вашим соседям по обеденному столу.

– Сударыня, вы не можете получить теплое солнце вест-индских стран без громов, молний и землетрясений.

Елки, как же достучаться до этого господина? О «вживании в образ по Станиславскому» она слышала немало, но с таким тяжелым случаем еще не сталкивалась.

– Когда мы взяли на работу доктора Джонсона, – начала она… И замялась.

Его массивное тело отбрасывало на стол черную тень.

– Когда мы вас наняли…

Нет, тоже не годится. Она больше не гендиректор, не деловая женщина… и даже не дитя своей эпохи. Она наедине со своим братом – человеком. Сердце заныло от странной, неслыханно простой боли.

– Доктор Джонсон, – произнесла она, без какого-либо усилия смягчив тон, когда ее взгляд, взобравшись по ряду массивных пуговиц и преодолев белый шейный платок, добрался до его широкого, изрубцованного, измученного лица. – Мы хотим, чтобы вы были «доктором Джонсоном». Как только вы не понимаете…

– Когда я оглядываюсь на прожитую жизнь, – ответил он, уставившись затуманенными глазами куда-то на стену за ее спиной, – зрю я одну лишь пустошь тщетно потраченного времени, чреду телесных недомоганий да сонм близких к безумию душевных мук, кои, тщу надеяться, Создатель мой почтет за оправдание многим порокам моим и извинение бесчисленных моих недостатков.

И спотыкающейся походкой арестанта в ножных кандалах побрел к двери.

– Доктор Джонсон.

Он замер, обернулся. Марта встала из-за стола, чувствуя, что кренится набок: одна нога боса, другая обута. Она чувствовала себя маленькой девочкой, затерянной в странном мире. Доктор Джонсон был не только на два века старше ее, но и двумя веками мудрее. И без всякого стеснения она спросила:

– А как же любовь, сэр?

Нахмурившись, он положил руку себе на грудь – наискосок, прикрывая сердце.

– Воистину, нет на свете ничего, что так искушало бы бдительность разума, как мысль провести жизнь с милой тебе женщиной, и, если б только все грезы любящего воплощались, я затруднился назвать бы другое земное счастье, коего стоило бы добиваться.

Его глаза теперь смотрели зорко – и прямо на нее. Марта почувствовала, что смущенно краснеет. Боже, как нелепо. Сто лет назад разучилась краснеть. И все же сейчас, краснея, она не чувствовала себя нелепо.

– Но?

– Но любовь и супружество – разные состояния. Те, кому приходится вместе страдать от бед и часто страдать ради друг друга, вскоре утрачивают ту нежность взгляда и то благодушие разума, кои порождены бывают совместными беспечными наслаждениями и удачными увеселениями.

Сбросив вторую туфлю, Марта выровнялась и вновь взглянула на него.

– Значит, все понапрасну? Любовь – это всегда ненадолго?

– Мы уверены, что красота женщины не вечна; мы не уверены, что вечна ее добродетель. – (Марта опустила глаза, словно молва о ее бесстыдстве достигла даже минувших веков.) – И мужчина не в силах всю жизнь окружать ее тем почтением и усердными знаками внимательности, коими пленяет ее на месяц или на день.

С этими словами доктор Джонсон вперевалочку, спотыкаясь, вышел за дверь.

Марта поняла, что потерпела сокрушительное поражение: ей не удалось произвести на него впечатление, а он вел себя так, словно из них двоих ненастоящая – она сама. Но одновременно ей стало легко, задорно и весело, точно она отыскала родную душу, которую давно искала.

Она села за стол, влезла в туфли и вновь стала гендиректором. Логическое мышление вернулось. Разумеется, с Джонсоном придется расстаться. В других уголках земного шара «Питко» уже бы грозили многомиллионные иски о сексуальных домогательствах, оскорбительных расистских высказываниях, невыполнении условий договора – клиентов, дескать, не сумели рассмешить – и бог весть еще о чем. К счастью, островное законодательство, другими словами, воля высшего менеджмента не признавала существования каких-либо особых контрактов между Гостями и «Питко»; в случае обоснованных нареканий проблема решалась полюбовно, что обычно предполагало выплату денежной компенсации в обмен на клятву молчать. Старая традиция «Питмен-хауса» – подписки о неразглашении – работала исправно.

И что теперь – нанять нового Джонсона? Или поставить другой «Обед» – с новым хозяином? Вечер с Оскаром Уайльдом? Идея рискованная по известным причинам. Ноэль Кауард? Та же проблема. Бернард Шоу? Как же, как же, достославный нудист и вегетарианец. Что, если он начнет проповедовать свою веру прямо за обеденным столом? Нет, даже думать не стоит. Неужели все мудрецы Старой Доброй Англии – сплошь безумцы?

* * *

Сэра Джека не допускали на совещания руководства, но исполнять чисто декоративную роль на ежемесячных заседаниях высшего совета разрешали. Он являлся при всем своем губернаторском параде: треуголка с галунами; эполеты в форме позолоченных щеток для волос; аксельбанты толщиной с лошадиный хвост; пестрые, как белье на веревке, ордена («Награди-себя-сам», так сказать); под мышкой неизменно зажата резная офицерская трость – изделие местных сувенирных мастерских; на пояснице – шпага, вечно бьющая губернатора по коленкам. У Марты при виде этого наряда не рождалось никаких ассоциаций с хунтами и прочим тоталитаризмом; напротив, его смехотворная напыщенность была для Марты лишним подтверждением того, что губернатор смирился со своим опереточным статусом.

Раза два-три после «кокрейн-харрисоновского» переворота сэр Джек нарочно являлся на заседания с опозданием, следуя извечному закону физики «начальство задерживается»; но всякий раз он обнаруживал, что начали без него, и вынужден был пристраиваться на унизительном месте в дальнем конце стола. Дабы самоутвердиться, он расхаживал по комнате, произнося длинные речи и даже пытаясь давать конкретные указания отдельным лицам. Но, кружа вокруг стола, видел лишь беспардонные затылки. Где они – пугливо бегающие глаза, крутящиеся вокруг своей оси головы, подобострастно строчащие со свистом авторучки и тихо пощелкивающие клавиатуры лэптопов? Он по-прежнему рассыпал идеи, как гигантское «огненное колесо»; но теперь искры падали на каменистую пустыню. Все чаще сэр Джек отмалчивался, замыкаясь в себе.

Заняв свое место, Марта заметила рядом с сэром Джеком незнакомого человека. Нет, слово «рядом» тут не годится – скорее уж «в тени», ибо колоссальные габариты и кричащие благим матом одежды сэра Джека довлели над всем его ближайшим окружением. Что ж, когда-то, в годы былого высокомерия, губернатор сравнивал себя с могучим дубом, укрывающим своей сенью подчиненных. Сегодня он спасал от дождя самый настоящий гриб: вкрадчиво-серый итальянский костюм, белая, застегнутая на все пуговицы рубашка, круглая голова с коротко остриженными седыми волосами. Стиль середины 90-х выдержан безупречно – даже очки были той же эпохи. Может, это один из крупных инвесторов, которым все еще заговаривают зубы? Когда же до них наконец дойдет, что первые дивиденды получат разве что их внуки?!

– Мой друг Джерри Бэтсон, – объявил сэр Джек, обращаясь скорее к Марте, чем ко всем остальным. – Прошу прощения, – добавил он тут же, сокрушенно качая головой, – отныне сэр Джерри.

Джерри Бэтсон. Фирма «Кэбот, Альбертаччи и Бэтсон». Гриб отреагировал на слово «сэр» легкой улыбкой. Он почти растворялся в воздухе, незаметный-незаметный, кроткий. Дзенский отшельник. Камушек в вечно струящемся потоке, немой колокольчик на ветру.

– Простите, – произнесла Марта, – я не совсем понимаю, в каком качестве вы здесь присутствуете.

Джерри Бэтсон знал, что самому объяснять свое присутствие ему не придется. Раздался раздраженный перезвон орденов – то вскочил сэр Джек. Да, внешность опереточная – но тон он взял вагнеровский, вернув кое-кого из присутствующих назад в дни «Питмен-хауса-1».

– Качество Джерри, мисс Кокрейн, качество Джерри состоит в том, что он задумал, помогал задумать, оказал важнейшее содействие при подготовке замысла всего, черт подери, Проекта. В каком-то смысле. Пол подтвердит.

Марта посмотрела на Пола. К ее удивлению, он непоколебимо выдержал ее взгляд.

– Это было еще до тебя. Сэр Джерри сыграл ключевую роль в предварительной работе над Проектом. Она задокументирована.

– Мы все ему, несомненно, благодарны. Но вопрос остается вопросом: в каком качестве он здесь?

Бессловесно, выставив в умиротворяющем жесте ладони, Джерри Бэтсон воспарил над стулом – вроде бы без всякой помощи мускулов. И, еле заметно кивнув Марте, покинул комнату.

– Хамство на хамстве, – прокомментировал сэр Джек.

В тот же вечер губернатор, одетый в простую домашнюю форму – подпоясанный кожаным «сэм-брауновским» ремнем китель и короткие гетры, – уселся напротив сэра Джерри, крутя в руке бокал. Свободной рукой он вяло обвел свою скромную гостиную. Из ее пяти окон были видны утесы и море, но баварские камины украла она, а Бранкузи униженно горбился за баром.

– Все равно что поселить адмирала флота в гардемаринский кубрик, – проворчал он. – Унижение на унижении.

– А арманьяк по-прежнему хорош.

– Предусмотрено контрактом. – В голосе сэра Джека сквозила неуверенность: он колебался между гордостью (сумел ведь пропихнуть свое условие) и печалью (до чего довели!). – Теперь у меня вся жизнь по этому гребаному контракту. Вот куда мир катится, Джерри. Боюсь, дни старых пиратов давно миновали. Мы – динозавры. «Чтобы это сделать, надо это сделать» – таков был мой вечный девиз. А нынче знаете как? И пальцем не шевельни, если у тебя нет колдунов, маркетологов и рабочих групп, которые связывают по рукам и ногам. Где дерзость, где нюх, где, черт подери, обыкновенное мужское мужество? «Навек прощайте, рыцари наживы…» – сказано печально, но верно.

– Да, так говорят. – Бэтсон всегда находил, что вернейший способ заставить сэра Джека не тянуть резину – это полный нейтралитет. Собеседникам сэра Джека активность противопоказана.

– Но вы видите, куда я клоню?

– Я слышу, от чего вы отталкиваетесь.

– Я о ней. О… Мадам. Все пустила на самотек. Перестала следить за мячом. Никакого предвидения у этой бабенки. Когда она… когда я назначил ее гендиректором, признаюсь, я питал надежды. Надежды, что человеку, который уже не столь молод… – сэр Джек поднял руку, пресекая возражения, которых, вообще-то, все равно бы не дождался, – удастся перевести дух. Посидеть на заднем сиденье. Уступить место молодым львам и все такое.

– Но.

– Но. У меня есть свои источники. Я слышу о безобразиях, которым чуть более твердая рука не стала бы ни потворствовать, ни давать волю. Пытаюсь предостеречь. Но вы своими глазами видели, как бесцеремонно со мной обращаются на высоких совещаниях. Бывают моменты, когда мне кажется: мой великий Проект исподволь разрушают из чистой зависти и злобы. И в такие моменты, признаюсь, я виню себя. Смиренно виню себя. – Сэр Джек покосился на Бэтсона, чье невозмутимое лицо давало понять, что Бэтсон поневоле признает правоту сэра Джека; впрочем, если подумать, то, может быть, и не признает. – А трудовые контракты, составленные «Питко», в определенных аспектах не очень удачны. Хотя подобные документы, кстати, менее непреложны, чем кажутся на первый взгляд…

Джерри Бэтсон кротко передернул плечами, что можно было интерпретировать как кивок. Значит, на философскую теорию бизнеса, созданную сэром Джеком, вышла проруха. Чтобы что-то сделать, надо это сделать – кроме тех случаев, когда ничего не поделаешь. Читай, кроме случаев, когда пороху не хватает. Выждав, Джерри пробурчал:

– Вопрос в том, какие варианты мы хотим исключить, а какие ввести. Плюс параметры.

Сэр Джек громоподобно вздохнул и шумно приложился к арманьяку. Почему он обречен вечно работать с Бэтсоном? Умный, конечно, парень – чего еще и ожидать за такие-то гонорары. Но не знает смака настоящих суровых мужских разговоров. То молчит, как имбирный пряник, то щебечет, как целый семинар желторотых студентов. Ну ладно, к делу.

– Джерри, вам открыт новый счет. – И умолк… ровно на столько секунд, чтобы подставить Бэтсону нежданную подножку. – Знаю-знаю, всеми новыми счетами занимаются Боб и Сильвио. Очень умно с их стороны в свете их… как бы вы сказали… недостаточно экзистенциальной реальности. Не говоря уже об экзистенциальной реальности их счетов на Нормандских островах.

Смиренная улыбка уличенного Бэтсона перешла в тихий смешок. Возможно, старый волк еще не утратил хватку. Интересно, он все время знал и нарочно сдерживался или докопался лишь сейчас, от нечего делать? Впрочем, спрашивать об этом Джерри не собирался – разве сэр Джек скажет правду?

– Ладно, – заключил губернатор, – не буду я вас больше уламывать, как мальчик девочку. У вас есть клиент.

– И хочет ли этот клиент, чтобы я еще немножко помечтал?

Сэр Джек проигнорировал подсказку и прилагаемое к ней воспоминание.

– Нет. Этот клиент требует действий. У этого клиента есть проблема, четыре буквы, рифмуется со «скука». Ваша задача – найти решение.

– Решения, – эхом откликнулся Джерри Бэтсон. – Знаете, мне иногда приходит в голову, что это и есть наш профиль – я о нас как нации. Мы, англичане, заслуженно славимся своим прагматизмом, но наша конструктивная гениальность проявляется именно в решении проблем. Взять мой любимый пример. Умирает королева Анна. В тысяча семьсот лохматом. С престолонаследниками – напряг. Все ее дети сами уже покойники. Парламент хочет, чтобы на трон опять сел протестант. Это не каприз – необходимость. Серьезная проблема. Колоссальная. Все возможные наследники, как на подбор, католического вероисповедания или состоят в браке с католиками, что в те времена считалось не менее дурной кармой. И что же делает парламент? Обходит пятьдесят – пятьдесят с гаком – превосходных особ королевской крови с законными, законнейшими и более чем законными притязаниями на титул и выбирает безвестного ганноверца: серый, как штаны пожарника, по-английски ни бе ни ме, зато лютеранин на все сто десять процентов. И этого типа парламент впаривает нашей нации под видом заморского спасителя. Блестяще. Виртуозный маркетинг. Столько веков прошло, а все равно глаза на лоб лезут. О да!

Сэр Джек откашлялся, прерывая поток отвлеченных рассуждений.

– Подозреваю, что в подобном аристократическом обществе моя проблема покажется вам мелкой рыбешкой.

* * *

Весь жизненный опыт Марты убеждал ее отнестись к регрессивному психозу Джонсона как к чисто административной проблеме. Служащий нарушил контракт: увольнение, срочная высылка с Острова и немедленная замена надежным человеком, подобранным по базам данных. В отличие от истории с контрабандистами, публичное наказание тут не годится. Значит, выгнать, и все дела.

Но сердце Марты говорило «нет». Проект жил по непреложному правилу: либо ты работаешь, либо болеешь. Болен – отправляйся в Дьепп, в больницу. Но подпадает ли случай Джонсона под юрисдикцию медиков? Какой тут может быть диагноз – «впал в историю», что ли? Его запросто могут отфутболить к историкам.

У Марты голова шла кругом. Именно Остров превратил «доктора Джонсона» в доктора Джонсона, именно Остров обнажил его беспомощную душу, сорвав защитные кавычки, – но это уже не важно. Озарение, постигшее ее в тот миг, когда Джонсон нависал над ней, бормоча и кашляя, состояло вот в чем: его боль не надуманна, а реальна. Реальна, потому что Джонсон соприкасается с истинной реальностью. Марта понимала, что этот вывод шокирует многих – того же Пола, к примеру, – своей вызывающей иррациональностью (куда там, безумием!); но ее интуиция была непоколебима. Как он сорвал с нее туфлю и, словно искупая грех, забормотал «Отче наш»; с каким лицом говорил о своих пороках и недостатках, о надеждах на прощение и спасение. Не важно, какие внешние обстоятельства привели к Марте это озарение во плоти, – она увидела существо, заключенное, как в одиночке, в самом себе, нагое живое создание, корчащееся от боли при малейшем соприкосновении с внешним миром. Сколько уже лет она такого не видывала – и не чувствовала?

Церковь Святого Альдуина, вся заросшая зеленью, находилась в одном из немногих уголков Острова, которые еще не были реквизированы под нужды Проекта. Марта пришла сюда в третий раз. Ключ у нее был, но здание, давно уже потонувшее в море нестриженого кустарника, стояло незапертое, никем не посещаемое. Пахло здесь плесенью и гнилью; на уютное убежище от мирской суеты церковь не тянула – скорее то было продолжение, да куда там, сгущение промозглой прохлады окрестного леса. Вышитые крестиком молитвенные подушечки – холодные и влажные на ощупь; обтрепанные псалтыри воняли букинистической лавкой; казалось, будто даже свет, еле-еле просачиваясь через викторианские витражи, и тот попадает в помещение уже отсыревшим. И она, Марта, мечется пытливой рыбкой по этому резервуару с каменным дном и зелеными стенками.

Церковь не впечатляла Марту какой-то особенной красотой: ни тебе выверенных пропорций, ни лощеного шарма, ни даже забавной причудливости. Но это было только к лучшему, поскольку оставляло ее наедине с тем, что символизировало здание. Как в прошлый и позапрошлый приход сюда, она пробежала глазами список ректоров, начинавшийся с тринадцатого века. Какая разница между ректором и викарием – или там пастором, или дьячком? Все эти градации, как и прочие тонкости и загадки религии, были для нее закрытой книгой. Ее ноги оскальзывались на выемках в неровном полу – следах медной мемориальной плиты, давным-давно увезенной и секуляризированной каким-нибудь музеем. Со стены сверху вниз на нее глядел, как и в прошлый раз, все тот же номерной список псалмов – последовательность цифр, которая обязательно выиграет в лотерее «Вечность». Она подумала о деревенских жителях, которые приходили сюда и из поколения в поколение пели одни и те же псалмы, верили в одни и те же вещи. А теперь псалмы и деревенские жители исчезли безвозвратно, словно здесь прошли люди Сталина. Сюда бы композитора, о котором рассказывал Пол в их первую встречу, – пусть сочинит новые псалмы, новую истинную веру.

Живых выставили, но с мертвецами номер не прошел – на мертвецов можно положиться. Энн Портер, возлюбленная супруга Томаса Портера, эсквайра, и мать пятерых его детей: Эстер, Уильяма, Бенедикта, Джорджианы и Саймона, также нашедших упокоение неподалеку. Прапорщик Роберт Тимоти Петтигрю, скончался от лихорадки в Бенгальском заливе февраля 23 дня лета Господня 1849, жития его было 17 лет и 8 месяцев. Рядовые Королевского Гемпширского полка Джеймс Торогуд и Уильям Петти, пали в битве при Сомме с интервалом в два дня. Гиллиамус Трентинус, умер по недоступной неучам латинской причине и с архипространной эпитафией в 1723-м. Кристина Маргарет Бенсон, чьи щедрые пожертвования сделали возможной реставрацию этого храма, осуществленную в 1875 году Хьюбертом Доджетом; память об этой достойной даме увековечена в маленьком витраже в апсиде, который изображает ее вензель, переплетенный с листьями аканта.

Марта не знала, зачем в этот раз принесла цветы. Могла бы заранее догадаться, что здесь их никуда не приткнешь: ни вазы, ни воды, дабы гипотетическую вазу наполнить. Положив цветы на алтарь, она повернулась лицом к выходу и неловко пристроилась на переднюю скамью. И оставь вигвам, стог и чаши, якоже мы оставляем скворушкам каши… Яко твои есть лекарство, лилии, сказка. Она вновь повторила с начала до конца свой детский стишок, давно позабытый, воскрешенный лишь бормотанием доктора Джонсона. Богохульным он больше не казался – разве что параллельной версией, альтернативным стихотворением. Продуваемый ветром, переносной вигвам ничуть не хуже сырой каменной церкви, прикованной к одному месту. Цветы – самый естественный дар, приходящий в голову человеку, символ нашей собственной бренности: тем паче эти цветочки, для которых не нашлось ни воды, ни вазы. А сказка – вполне пристойный вариант, даже лучше, чем в оригинале. Слава – по сути, всегда сказка. Все это запросто могло бы оказаться правдой, если бы не было враньем.

Если бы не было враньем. Яростное презрение и остроумные богохульства ее школьных лет были порождены именно этим фактом, этим умозаключением: все это вранье, колоссальная ложь, которую человечество само себе навешало на уши. «Да сварится вымя Твое…»

А уже в зрелом возрасте, когда в ее голову ненадолго залетали мысли о религии, они всегда описывали одну и ту же изящную силлогическую петлю: все это неправда, а придумали ее «Они», чтобы мы не бунтовали против смерти. Это «Они» создали систему и используют ее как средство контроля над обществом, сами «Они» верят, это очевидно, но свою веру навязывают как неопровержимую истину, как краеугольный камень общественной жизни наподобие патриотизма, наследственного права на правление и объективного превосходства белых мужчин над всем остальным человечеством.

Что ж, тут и спорить не о чем – или она просто пустоголовка проклятая? Если система рухнет, если архиепископ Кентерберийский превратится в безвестную, не вызывающую доверия фигуру еще похуже доктора Макса, выпорхнет ли вера из клетки? А если и выпорхнет, приблизится ли к истине хотя бы на шаг? Или нет? Что привело ее сюда? Скептические варианты ответа Марта знала назубок: разочарование, возраст, недовольство скудостью жизни – точнее, скудостью того, что известно ей под именем «жизнь», скудостью того, что она, Марта, выбрала. Да, и еще кое-что: затаенное любопытство, граничащее с завистью. Что они знают, все ее будущие спутники – Энн Портер, Тимоти Петтигрю, Джеймс Торогуд и Уильям Петти, Гиллиамус Трентинус и Кристина Маргарет Бенсон? Больше, чем она, или меньше? Ничего? Кое-что? Всё?

Когда она вернулась домой, Пол повел себя с наигранной непринужденностью. Пока они ели и пили, Марта чувствовала, как зреют в нем напряжение и чувство собственного превосходства. Что ж, искусством ожидания она владеет. Мимо внимания Марты не прошло, что Пол трижды хотел было что-то сказать, но все три раза поворачивал разговор в безопасную сторону. Наконец, поставив перед ней чашку с кофе, он тихо спросил:

– Кстати, у тебя что, роман?

– Нет, – облегченно рассмеялась Марта. Это взбесило его, а затем ввергло в педантизм.

– А может быть, ты в кого-то влюблена и думаешь насчет романа?

– Тоже нет.

Она ходила в заброшенную церковь. Нет, туда же она ходила и раньше, когда отсутствовала неизвестно почему. Нет, она ни с кем там не встречается. Нет, она не уверовала. Нет, она ходила туда, чтобы уединиться.

Вид у Пола был почти разочарованный. Наверно, проще и гораздо тактичнее было бы сказать: да, я встречаюсь с другим человеком. Законное оправдание для пропасти, возникшей между ними, для уныния. Конечно, доктор Джонсон сформулировал лучше: они утратили нежность взгляда и благодушие разума. Да, могла бы она сказать: вини во всем меня. Этой уверткой пользуются многие женщины – и многие мужчины. Фраза: «Мне кажется, я полюбил/а другую/ого» – не так жжет самолюбие, как «мне кажется, я разлюбил/а тебя».

Потом, в темноте, опустив веки, она поднимала глаза от массивных пуговиц к белому шейному платку и выше, к широкому измученному лицу. Верно, Пол, могла бы она сказать, верно, есть человек, к которому меня тянет. Он старше меня – наконец-то. Я могу вообразить себя влюбленной в него. Имени я тебе не скажу – а то будешь смеяться. В каком-то смысле это и вправду смешно, но ненамного смешнее, чем некоторые мои любовные опыты. И есть одна, понимаешь, загвоздка: его нет на свете. То есть он был, но уже пару веков назад как умер.

Полегчало бы от этого Полу?

* * *

Тед Уэгстафф стоял перед Мартой, как диктор «Метеоновостей», собирающийся испортить день национального праздника.

– Нечто необычное? – подала она нужную реплику.

– Ох, похоже, что да, мисс Кокрейн.

– Но вы мне об этом расскажете. Желательно сейчас же.

– Это, увы, мистер Гуд и его стрелки.

– О нет.

Стрелки Робин Гуда… Те, другие инциденты сойдут за мелкие сбои: избалованные служащие впали в манию величия, ген преступного поведения исподволь заявил о себе, непредвиденное проявление синдрома ложной личности. Ненамного серьезнее тех проделок, которые его величество, надув губки, именует «маленьким оттягом». Для судебно-исполнительной власти – работа на пять минут. Но на Робин Гуде, как подтверждали данные отдела обратной связи с гостями, держался весь Проект. Первичный миф, репозиционированный ценой долгих споров. Персоналу шайки было велено культивировать в себе душевную утонченность; неудобные мотивы – не соответствующее современной этике отношение к дикой природе, чрезмерное потребление красного мяса – были опущены либо завуалированы. Рекламный отдел весь год напролет раскручивал Робин Гуда аршинным шрифтом. И если в Джеффовом списке Квинтэссенций он занял седьмое место, то в рейтинге популярности у гостей – уже третье, и записываться на него следовало за полгода.

Всего пару дней назад Марта заглянула в Пещеру посредством видеокамеры – и тогда все было вроде бы в порядке. Яйцевидный курган, облицованный снаружи и внутри диким камнем, смотрелся вполне средневеково; репатриированные из Саудовской Аравии дубы росли и крепли; человек, наряженный медведем, отлично вжился в образ. С двух сторон – справа и слева – к Пещере тянулись благовоспитанные очереди желающих заглянуть через смотровые окна внутрь. Таким образом Гости знакомились с бытом и обычаями Веселых Стрелков: видели, как Мук Сын Мельника печет хлебы с отрубями и каротином, Вилл Скарлет втирает в свою багровую кожу настой ромашки, а Маленький Джон и его столь же миниатюрные собратья приятно проводят время в своих мини-покоях. Затем экскурсантам показывали тренировки в стрельбе из лука (участие гостей не только возможно, но и желательно) и вели их в Яму, где монах Тук прилежно поливал жиром жареного «быка» (охотно поясняя любопытным, что на самом деле это соевый муляж, намазанный клюквенным соком). Наконец гостей провожали на трибуны, и Настоящий Английский Шут в колпаке с бубенцами развлекал их трансэпохальными – средневековыми по форме и злободневными по содержанию – монологами, прежде чем начиналось главное действо: битва (больше похожая на назидательную мистерию) между либералами-рыночниками (Веселыми Стрелками Робин Гуда) и коварным шерифом Ноттингемским, опирающимся на коррумпированную бюрократию и вооруженную до зубов армию.

Значительный вклад Веселых Стрелков в имидж Острова вознаграждался материально. Набирая шайку, рекрутеры протралили лучшие театры; некоторые стрелки даже выговорили себе процент от прибыли. Жили они в роскошных квартирах, а их фан-клуб имел отделения по всей планете, от Стокгольма до Сеула. Что они, с жиру бесятся?

– Говорите.

– Началось с месяц назад. Мы думали, это так, моча в голову ударила. Выпороть как следует, и все дела.

Либо у нее, у Марты, иссякает терпение, либо у Теда Уэгстаффа прогрессирует ложная личность.

– К делу, Тед.

– Извиняйте, мисс Кокрейн. Стрелки сказали, что бык им не нравится. Говорят, на вкус как дерьмо. Мы сказали: ладно, посмотрим, что можно сделать. Попробовали быка сами. Не бог весть что, но есть можно. Говорим: слушайте, сцена, где вы его режете на куски и слюнки пускаете, не такая уж длинная, неужели нельзя сделать вид? Или просто подержите во рту, потом выплюнете. Мы пообещали заняться проблемой. И занялись. Вплотную, мисс Кокрейн. Разработали меры. Привозим самолетом из Руана лучшего шеф-повара, чтобы попробовал придать этой штуковине мясной привкус. Не получится – пожалуйста, есть запасной вариант: переписываем сценарий, делаем Тука никудышным поваром, чтобы стрелки имели право выплевывать мясо.

Тед взглянул на Марту, словно ожидая аплодисментов за смекалку. Марту интересовала суть.

– Но?

– Но не успели мы и глазом моргнуть, как Яма запахла совсем по-другому, стрелки обжираются до отвала и ничего не выплевывают, а из Исторического заповедника пропал овцебык Дингль.

– Это же на том краю Острова!

– Знаю.

– Разве все животные не снабжены электронными бирками?

– Бирка обнаружена в загоне Дингля. Вместе с его ухом.

– Значит, быка они себе добыли. А еще?

– Похитили одну девонскую длинношерстную овцу, пару глостерских пятнистых коров и трех лебедей. А на прошлой неделе очистили Стэкпуловский Мемориальный пруд от уток. Продукты, которые мы им подвозим, они теперь швыряют прямо в урны. Живут охотой.

– В наших заповедных парках.

– И на наших старинных английских фермах. И в наших лесах и рощах. Мерзавцы убивают своими стрелами кого ни попадя. И овощи таскают с огородов в Долине Бунгало.

– Возможно, все дело в режиме питания?

– Куда там, мисс Кокрейн. У этого Робина жалоб вагон с маленькой тележкой. Говорит, что в Шайке ни к чему некоторые представители нестандартных меньшинств – дескать, их присутствие понижает боеспособность и охотоспособность отряда. Требует заменить их «настоящими людьми» – это его выражение. Говорит, стрелки хотят иметь право на личную жизнь, так что смотровые окна они завесят. Да, я знаю, что вы сейчас скажете. Также он утверждает, что наличие гомосексуалистов в составе Шайки подрывает военную дисциплину. Театрализованные бои назвал бодягой. А не будет ли, говорит, реалистичнее, если назначить людям шерифа денежные награды за поимку стрелков, а им самим, стрелкам то есть, разрешить устраивать засады на шерифовых людей где угодно. И еще он жалуется… не обессудьте, мисс Кокрейн, сейчас скверные слова будут.

– Заранее прощаю, Тед.

– Ну-у… он сказал, что член у него совсем проржавел от безделья и чем вы думали, когда подсунули ему в жены ковырялку?

Марта изумленно уставилась на Теда. Эта новая напасть была выше ее разумения.

– Но… Тед… посудите сами, начнем с того, что дева Мэриан, как там ее зовут, Ванесса, говоря начистоту… она не лесбиянка, а только играет роль.

– По нашим сведениям, играет слишком хорошо. Наверное, вошла в образ. А скорее, просто голову ему дурит. Чтоб не приставал.

– Но… послушайте, при всем при том, насколько я помню тот легендарный доклад доктора Макса, Дева Мэриан все равно не спала с Робином.

– Что было, то было, мисс Кокрейн. А теперь у нас вот какие дела: Робин плачется, что все это несправедливо и не по-честному и вообще оскорбляет его мужское достоинство, поскольку, простите меня за его выражение, он уже полгода никого не употреблял.

На миг Марту обуяло желание позвонить доктору Максу и познакомить его с обычаями пасторальных сообществ в современном мире. Подавив искушение, она занялась практической стороной дела.

– Хорошо. С точки зрения контракта он злостный нарушитель. И все его стрелки – тоже. Но суть в другом. Он взбунтовался, верно? Против Проекта, против нашего репозиционированного мифа, против каждого Гостя, который приходит на него поглазеть. Он… он…

– Отъявленный разбойник, мэм?

Марта улыбнулась:

– Спасибо, Тед.

Мятеж Шайки? Даже подумать страшно. На Робин Гуде все держится. Убери его, и Остров рухнет. А вдруг пример окажется заразительным? Вдруг его величество решит, что жаждет царствовать и править всерьез, или, если уж на то пошло, королева Боадицея сочтет короля наглым узурпатором, чей род приперся на готовенькое с Континента? Что, если немцы сочтут уместным выиграть «Битву за Британию»? Последствия просто невообразимы. А малиновки? Вдруг им разонравится снег?

* * *

– Нам надо поговорить, – произнесла Марта и заметила, как заиграли желваки на щеках Пола.

Оскорбленное лицо мужчины, приглашенного на сеанс выяснения отношений. Марте захотелось его успокоить. Все нормально, тот этап – когда разговаривают и/или не разговаривают – нами пройден. Есть всякие разные ощущения, которые я не в силах выразить словами, а поскольку тебе в любом случае о них и слышать не захочется… просто замнем.

– Насчет Робин Гуда.

Пол сразу вздохнул свободно, отметила Марта. Его настроение все улучшалось и улучшалось по мере того, как они обсуждали судебно-исполнительные акты, способы укрепить доверие гостей и методы скоростной переподготовки кадров. Они были абсолютно согласны друг с другом относительно того, что: (а) над Проектом нависла серьезная угроза; и (б) проблема не по части таможенно-акцизного управления. Именно Пол предложил задействовать спецназ, именно Пол призвал решить дело в ближайшие сорок восемь часов, именно Пол вызвался отправиться к стрелкам в качестве практического координатора. Сказав: «Ну, увидимся. Наверно, не очень скоро», Пол ушел с успокоенной, увлеченной занимательными хлопотами душой.

Да, на работе им все еще была подвластна эта гармоничная стенография в четыре руки; но дома они обходились ворчливой рутиной, полной вежливых умолчаний. Когда-то он сказал, что благодаря ей стал чувствовать себя настоящим. О чем она теперь плачет – о былой лести или былой правде?

Вот некоторые из всяких разных ощущений, которые она не в силах выразить словами:

– что он абсолютно ни в чем не виноват;

– что, несмотря на исторический скептицизм доктора Макса, в счастье она верит;

– что, говоря «я верю в счастье», она подразумевает свое убеждение, что подобное состояние существует и что к нему стоит стремиться;

– что искатели счастья делятся на две группы – те, кто в своих поисках руководствуется критериями, которые сформулированы другими людьми, и те, кто руководствуется своими собственными критериями;

– что ни один из этих двух методов поиска не является более высоконравственным, чем другой;

– но что для нее счастье завязано на верности себе самой;

– верности своей истинной природе;

– то есть верности своему сердцу;

– однако основная проблема, главная беда человеческой жизни вот в чем: «как познать свое собственное сердце?»;

– из чего вытекает смежная проблема: как узнать, какова твоя природа?

– что большинство людей считают, что их истинная природа родом из детства: и потому, рассказывая с мечтательно затуманенным взором свою автобиографию, демонстрируя свои фотографии в юном возрасте, вроде бы стараются правдиво описать свою природу;

– вот ее фотография в детстве, она кривится под жарким солнцем, надув нижнюю губу: что ж, это и есть ее истинная природа или же неспособность ее матери к фотографии?

– но что, если эта природа не более природна, не более естественна, чем та природа, которую саркастически описывал сэр Джек, рассказывая о своей загородной прогулке?

– поскольку если твоя природа для тебя непостижима, это наверняка уменьшает твои шансы на счастье;

– а что, если докопаться до своей природы все равно что выйти к торфянику, внутренняя структура которого так и останется для тебя загадкой, а биоценоз – китайской грамотой?

– что, несмотря на благоприятные условия, на отсутствие препятствий и на тот факт, что, на ее взгляд, она почти наверняка любит Пола, счастливой она себя не чувствует;

– что сначала ей казалось: это потому, что ей с ним скучно;

– или что с его любовью ей скучно;

– и даже – что с ее собственной любовью ей скучно;

– но она не была уверена (да и какая здесь уверенность, если собственной природы не знаешь?), что загвоздка именно в этом;

– возможно, все проще – ей не любовь нужна;

– между прочим, не такой уж эксцентричный вывод, утешил бы ее доктор Макс;

– а может, причина в том, что любовь пришла к ней слишком поздно, слишком поздно, чтобы отвести от нее одиночество (если таков критерий любви); слишком поздно, чтобы сделать ее счастливой;

– что – возвращаясь к лекции доктора Макса – в Средневековье люди стремились скорее к спасению души, чем к любви, но эти два понятия не обязательно противоположны друг другу;

– просто с течением веков люди всё занижали и занижали свои притязания;

– и когда мы ищем счастья, вполне возможно, что мы гонимся за какой-то сниженной формой спасения души, хоть и не осмеливаемся употреблять такие слова всуе;

– что, возможно, ее жизнь тоже подпадает под определение, которое доктор Джонсон дал своей: «пустошь тщетно потраченного времени»;

– что она едва ли приблизилась даже к самой низменной форме спасения;

– что он абсолютно ни в чем не виноват.

Облава в Пещере Робин Гуда рекламировалась шепотом как уникальный эксперимент в области синтеза эпох, допускаются только самые почетные гости при условии уплаты двойной наценки. К шести вечера U-образная трибуна ломилась от зрителей, а заходящее солнце, как по заказу, подсвечивало вход в Пещеру.

В верхнем ряду сидели Марта и другие члены совета директоров. Ситуация критическая, самые принципы Проекта – в опасности; однако, если дело кончится благополучно, в процессе улаживания проблемы могут возникнуть новые интересные задумки. Теория досуга не стоит на месте. Они с Полом уже немного пофантазировали о том, какие еще трансэпохальные и асинхронные эпизоды можно было бы ввести в историю нации. Кстати, а где же Пол? Наверно, еще за сценой, шлифует со стрелками мизансцены.

Обнаружив, что рядом с ней уселся сэр Джек, Марта была немало взбешена. Думает, это формальная церемония? Как же, как же. Кому, интересно, он выкрутил руки, чтобы узурпировать место доктора Макса? А что это у него там на мундире – никак новый ряд самопальных медалей прибавился? Когда же «Веселый Джек» обернулся к ней, улыбаясь на манер «Веселого Роджера» и задорно потряхивая головой, Марта заметила, что седые волоски в его бровях наконец-то почернели.

– Хоть режьте, не мог я такое развлечение пропустить, – проговорил он. – Но не желал бы я оказаться на вашем месте.

Марта проигнорировала его. В прежние времена она бы вскинулась; теперь же осталась безучастна. Главное – власть над «Питко». А если сэру Джеку дурь в голову ударила… Что ж, она может урезать вдвое мощность его ландо в лошадиных силах, аннулировать условие контракта насчет арманьяка или повесить ему на ухо электронную бирку овцебыка Дингля. Сэр Джек – ходячий анахронизм. Марта слегка подалась вперед, не сводя взгляда с арены боевых действий.

Спецназом Острова командовал полковник Майкл Майклсон по кличке Безумный Майк. «На гражданке» он был частным тренером по шейпингу с опытом каскадерской работы. Его отряд состоял из гимнастов, охранников, вышибал, спортсменов и танцоров балета. Полное отсутствие армейского опыта не мешало им дважды в месяц разыгрывать «Штурм иранского посольства в 1980 году», требовавший ловкости, глазомера, умелой работы с лассо и талантливого умения драматически корчиться от боли в миг, когда взрывались гранаты с парализующим газом. Но теперь им предстояло дотоле невиданное испытание, и Безумный Майк неподдельно волновался, наставляя своих людей на спешно расчищенной бульдозером площадке перед самым носом первого ряда. Впрочем, его тревожил не исход дела: Веселые Стрелки, как и обитатели иранского посольства, должны были следовать сценарию. Нет, Майк беспокоился, что неотрепетированное представление будет выглядеть неправдоподобно. Кроме того, даже Майк знал, что дневной штурм Пещеры – грубейшая ошибка в плане военной стратегии. Лучший способ нейтрализовать шайку Робин Гуда – в смысле, будь они его настоящими врагами, – это посреди ночи ворваться в Пещеру через служебный вход с фонариками и монтировками. Но ничего, на Майка можете положиться – он все сделает красиво, не подвели бы только господа актеры.

Как и на «Штурме», беспроводные радиомикрофоны и специальные наушники доносили до слуха зрителей каждое слово участников. Безумный Майк изложил свой план, подкрепляя слова красноречивыми жестами. Две штурмовые группы, в полном ночном камуфляже, внимали с театральным благоговением, одновременно готовясь к бою: один точил длинный кинжал, второй поигрывал кольцом гранаты, еще двое проверяли на эластичность нейлоновый шнур. Полковник закончил свою речь лаконичным (поскольку все профессиональные вводные выражения были опущены) напутствием, призывающим к дисциплинированности и хладнокровию; затем, взмахнув рукой и вскричав: «Раз-два-три-ра-аз!!!», отправил на поле боя секстет под кодовым названием «группа „Альфа“».

Трибуны благодушно, с ощущением дежавю, граничащим с точным знанием, смотрели, как «Альфа» разделилась надвое, исчезла в лесу, а затем при помощи шкивного механизма десантировалась с деревьев на крышу Пещеры. К каменной поверхности прилипли подслушивающие устройства, в жерло Пещеры спустился микрофон, и двое спецназовцев начали спускаться по тросам по бокам робин-гудовских хором.

Не успела «Альфа» отрапортовать о занятии позиций, как по трибунам прокатился хохот. Из Пещеры вылез монах Тук с огромными садовыми ножницами, снабженными длинными ручками. Бормоча всякую отсебятину, он перерезал шнур микрофона, подобрал его с земли и швырнул в сторону зрителей. Безумный Майк проигнорировал этот вульгарный, не предусмотренный сценарием выпендреж. Группа «Бета» с Майком во главе легла ничком и поползла по открытому участку к Пещере. В лучших традициях театральной войны они прикрепили к своим маскам-подшлемникам зеленые ветки.

– «Пока Бирнамский лес не вышел в бой на Дунсинан, я огражден судьбой», – возвестил сэр Джек если не на всю трибуну, то на дюжину рядов вглубь – точно. – Как изрек гениальный Вильям.

«Бете» оставалось двадцать ярдов до входа в Пещеру, когда три стрелы, просвистев над головами спецназовцев, вонзились в землю, чуть-чуть не долетев до первого ряда. Гром аплодисментов подтвердил, что за такой ювелирно выверенный реализм двойной наценки не жалко. Безумный Майк обвел взглядом своих коллег – гимнастов и охранников – и оглянулся на трибуны, почти ожидая сигнала либо дополнительных указаний от Пола по рации. Ничего не дождавшись, он прошептал в микрофон: «Робин-Бобин-Барабек. Скушал сорок человек. Сорок секунд, ребята». И сделал импровизированный знак «Альфе» на вершине Пещеры. Четверо из шести ее бойцов уже качались на шнурах над окнами, выверяя глубину и расстояние своих гимнастических прыжков. Глянув вниз, они с удивлением узрели жирно блестящие настоящие стекла и глазам своим не поверили: ведь в посольстве окна были застеклены особой толстой пленкой, которая легко раскалывалась на безопасные тупые осколки. Что ж, наверно, технический отдел изобрел еще более правдоподобную замену…

Безумный Майк и его Номер Второй встали на колени. Каждый метнул в жерло Пещеры по гранате с нервно-паралитическим газом. Специальные тридцатисекундные взрыватели гарантировали драматическое напряжение; услышав взрывы, «альфовцы» начнут выбивать окна. «Бетовцы» лежали, уткнувшись в грязь, театрально затыкая уши, – и вдруг услышали сзади еще один взрыв хохота во славу двойной наценки. Обе гранаты, до взрыва которых оставались считаные секунды, вылетели из Пещеры назад. Вслед прилетели три стрелы, которые вонзились в грунт, ей-богу, слишком уж близко. Гранаты громко разорвались в самой гуще «бетовцев», которые утешались лишь тем, что взрывы ненастоящие. «Ну и вонища, мать вашу», – пробурчал себе под нос Майк, совсем позабыв, что каждое его слово транслируется в уши всех толстосумов на трибунах.

В сердцах он вскочил на ноги и, крича: «Раз-два-три, РА-АЗ!», поднял отряд в атаку. Одновременно с этим четверо спецназовцев на тросах оттолкнулись от каменных стен, нацелив окованные железом носки своих ботинок на огромные окна.

Позднее было много споров о том, кто завопил от боли раньше – «альфовцы», чье соударение с двойными армированными стеклами Пещеры стоило им в общей сложности двух сломанных лодыжек и восьми осложненно вывихнутых коленных суставов, или «бетовцы», узревшие, что им навстречу летит с полдюжины стрел. Одна ранила Майка в плечо; другая застряла в бедре его Номера Второго.

– Раз-два-три, ра-а-а-аз! – вскричал распростертый на земле полковник, меж тем как его актеры и акробаты перешли в очень реалистичное спешное отступление.

– Вашу мать, вашу ма-а-ать! – взревел сэр Джек.

– «Скорую», – велела Марта Кокрейн Теду Уэгстаффу, когда невидимые руки, распахнув окна Пещеры, втянули болтающихся на тросах спецназовцев внутрь.

Из Пещеры выскочила мужеподобная телохранительница девы Мэриан и уволокла Безумного Майка в свое логово.

– Раз-два-три, ра-а-aз! – кричал он, до последней минуты оставаясь все тем же храбрецом.

– Вашу мать, вашу ма-а-ать! – вторил сэр Джек. Обернувшись к Марте Кокрейн, он заявил: – Даже вы не можете не признать, что абсолютно облажались. По высшему разряду.

Марта ответила не сразу. Она ожидала, что Пол справится с делом лучше. Может быть, мизансцены были обговорены, но Робин Гуд повел двойную игру? Штурм с треском провалился, его участники выглядят незадачливой любительской труппой. И все же… и все же… Она обернулась к губернатору:

– Послушайте, как они хлопают.

И верно. Свист и ироничные аплодисменты постепенно переходили в ритмичный топот, угрожающий сохранности трибун. Очевидно, публике понравилось. Спецэффекты – превосходные; Безумный Майк, этот раненый герой, создал запоминающийся образ, а ляпы и сбои лишь подтверждали, что все без дураков. Кроме того, внезапно сообразила Марта, большинству гостей хочется, чтобы победа осталась за Веселыми Стрелками. Конечно, спецназовцы – Гордость и Опора Мировой Демократии, но лишь у иранского посольства. Здесь же они – карательный отряд, нанятый коварным шерифом Ноттингемским.

Веселых Стрелков, точно стеснительных актеров, еле выгнали из Пещеры на поклоны. Прибыл вертолет «скорой помощи», чтобы отвезти Номера Второго прямо в дьеппскую больницу, меж тем как самого Безумного Майка, скрученного толстыми веревками, демонстрировали в качестве заложника.

Овация не утихала. Определенно перспективная идея, подумала Марта. Надо ее втроем обсудить: она, Пол и Джефф. Конечно, данную Концепцию еще разрабатывать и разрабатывать; и очень жаль, что стрелки впали в излишний раж; но война эпох явно пришлась Гостям по нраву.

Сэр Джек, откашлявшись, обернулся к Марте. Величаво увенчал себя треуголкой.

– Утром подадите мне заявление об уходе.

Он что, напрочь утратил связь с реальностью?

* * *

На следующее утро, когда Марта открыла дверь в свой кабинет, оказалось, что за ее столом, небрежно теребя свои золоченые аксельбанты, восседает сэр Джек. Он говорил по телефону или, по крайней мере, что-то произносил в телефонную трубку. За его спиной стоял Пол. Сэр Джек указал на низенькое кресло, придвинутое к столу так, чтобы сидящий оказывался точно напротив сэра Джека. Как и на том, первом собеседовании, Марта отказалась следовать указаниям.

Примерно через минуту, отдав распоряжения тому, кто находился (а может, и не находился) на том конце телефонного провода, сэр Джек нажал кнопку и произнес:

– Придержите пока все звонки. – И поднял глаза на Марту. – Удивлены?

Марта промолчала.

– Что ж, вряд ли не удивлены. – Он хихикнул, словно над какой-то ведомой лишь посвященным аллюзией.

Марта почти догадалась, что он имел в виду, когда сэр Джек, неуклюже поднявшись, произнес:

– Но, друг мой Пол, я забылся. Кресло-то теперь ваше. От всей души поздравляю.

Подражая какому-нибудь придворному управителю или парламентскому швейцару, он чопорно отодвинул кресло, а когда Пол начал садиться, резко толкнул сей предмет мебели, пихнув Пола под коленки. У Пола, как не преминула заметить Марта, хватило совести хотя бы на то, чтобы смутиться.

– Видите ли, мисс Кокрейн, азбучных истин вы так и не усвоили. Вы напоминаете мне охотника, который пошел охотиться на медведя гризли. Знаете эту историю? – И, не ожидая ответа на свой вопрос, продолжил: – В любом случае ее стоит поведать вновь. По-мед-ве-дать – отлично придумано, уж простите за нечаянное балагурство. Должно быть, мне сегодня смешинка в рот попала. Итак, один охотник прослышал, что на одном островке у побережья Аляски завелся медведь. И нанял вертолет, чтобы переправиться на остров. Побродив по местности, он отыскал медведя – огромного, великолепного, мудрого старого медведя. Охотник поймал его в прицел, наскоро выстрелил – «пи-и-и-у-у-у-у» – и совершил ужасную ошибку: не убил зверя, а всего лишь ранил. Медведь убежал в лес, а охотник бросился вдогонку. Он ходил по острову кругами и пересекал его крест-накрест, высматривал медвежьи следы на холмах и в долах. Скорее всего, мишка заполз в какую-то пещеру и отправился к своим мохнатым праотцам. Короче, ноль медведей. День уже клонился к вечеру, и охотник, решив, что хорошенького понемножку, устало побрел к ожидавшему его вертолету. Ему оставалось идти где-то ярдов сто, когда он заметил, что пилот возбужденно машет ему. Охотник замешкался, положил винтовку на землю, чтобы помахать в ответ, и именно в этот миг медведь одним ударом своей великолепной лапы… – сэр Джек изобразил жест на тот случай, если у Марты не хватит воображения, – смахнул охотнику голову с плеч.

– А потом медведь жил-был да мед пил? – не удержалась от сарказма Марта.

– Что ж, я вам, мисс Кокрейн, одно скажу: охотнику точно пришли кранты. Точно.

Сэр Джек, поднявшись на дыбы, с каждой секундой все больше омедвеживался. Он ревел, он покачивался взад-вперед. Пол, этот восстановленный на работе подхалим, хихикал.

Игнорируя сэра Джека, она сказала новоиспеченному гендиректору:

– Я тебе предрекаю максимум полгода.

– Это что, правдивая лесть? – отрезал он.

– Я полагала… – Ладно, Марта, брось. Ты полагала, что правильно оцениваешь ситуацию. Несколько ситуаций. Оказалось, что это не так. Вот и всё.

– Простите, что докучаю вам в миг личной скорби. – Сарказм сэра Джека отдавал похотью. – Но необходимо уточнить ряд деталей. Ваше право на пенсию аннулировано согласно контракту, в связи с вашим вопиющим должностным преступлением по отношению к инциденту в Пещере Робин Гуда. Вам дается двенадцать часов на то, чтобы очистить от личного имущества ваш стол и вашу служебную квартиру. В качестве выходного пособия вы получаете билет третьего класса на паром до Дьеппа – в одну сторону. Ваша карьера оборвалась. А на тот случай, если вы с чем-то не согласны, наш иск к вам по обвинению в афере и растрате уже готов.

– Тетушка Мэй, – ответила Марта.

– У моей матери были только братья, – самодовольно объявил сэр Джек.

Она взглянула на Пола. Тот отвел глаза.

– Улик нет, – произнес он. – Больше нет. Куда-то делись. Сгорели, наверно.

– Или медведь съел.

– Отлично, мисс Кокрейн. Рад видеть, что чувство юмора в вас неистребимо. Разумеется, я вынужден вас предупредить, что в случае, если с вашей стороны последуют публичные или приватные заявления, которые я сочту опасными для интересов моего любимого Проекта, я не колеблясь пущу в ход все свое недюжинное могущество, чтобы вам воспрепятствовать. А зная меня так, как вы меня знаете, вы наверняка осознаете, что я не удовольствуюсь одной лишь самозащитой. Это будет наступление. Полагаю, вам ясно.

– Гэри Десмонд, – ответила Марта.

– Мисс Кокрейн, вы совсем отстали от жизни. Очевидно, даже без меня дело кончилось бы безвременным уходом на пенсию. Ознакомьте ее с новостями, Пол.

– Гэри Десмонд назначен главным редактором «Таймс».

– Причем с повышенным окладом.

– Верно, мисс Кокрейн. «У всякого есть своя цена», – говорят циники. Я не так циничен, как некоторые, здесь присутствующие. Я говорю: «У всякого есть представления о величине денежного вознаграждения, которого он заслуживает». Разве такой взгляд на жизнь не честнее? Вы сами, если мне не изменяет память, выдвинули кое-какие условия насчет оклада, когда устраивались ко мне. Должность вам нравилась, но цену назначили вы сами. Так что любая критика в адрес достопочтенного мистера Джеймса, чей журналистский опыт практически уникален, была бы обыкновенным лицемерием.

– Вам-то… – Пусть его, Марта, брось. Ну их всех.

– Сегодня утром вы изъясняетесь сплошными недоговорками, мисс Кокрейн. Наверно, стресс виноват. Традиционное лекарство – долгое морское путешествие. Увы, мы можем предложить только краткий переезд через пролив. – Сэр Джек вытащил из кармана какой-то конверт и швырнул его на стол перед Мартой. – А теперь, – заявил он, водрузив на голову треуголку и весь вытянувшись – уже не на манер разъяренного гризли, а наподобие капитана корабля, оглашающего приговор бунтовщику, – я объявляю вас персоной нон грата на Острове. Навечно.

На ум Марте пришли разные варианты ответов – но ее уст они не достигли. Одарив Пола безразличным взглядом и проигнорировав конверт, она в последний раз вышла из своего кабинета.

* * *

Она попрощалась с доктором Максом, Сельской Мышью, Язычником-Прагматиком. С доктором Максом, не искавшим ни счастья, ни спасения. Искал ли он любви? Она предполагала, что нет, но о любви у них разговор так и не зашел. Он утверждал, что стремится лишь к удовольствиям, ибо «у них есть оборотная сторона, но и она вычеканена прекрасно». Они расцеловали друг друга в щеки, и на нее пахнуло клонированной eau de toilette. Повернувшись, чтобы уйти, Марта внезапно ощутила укол совести. Да, доктор Макс сам себе построил блестящую раковину, но в этот миг она увидела его уязвимым, простодушным, бескожим. Кто защитит его теперь, когда ее нет?

– Доктор Макс.

– Мисс Кокрейн? – Он стоял перед ней, заложив большие пальцы рук в карманы своего эвкалиптового жилета, словно ожидая очередного студенческого вопроса, который можно отбить, как мячик.

– Послушайте, вы помните, как я вас вызвала пару месяцев назад?

– Когда планировали меня выгнать?

– О… доктор Макс…

– Планировали ведь, верно? В процессе своих научных занятий исто-о-рики приобретают определенный нюх к механике власти.

– У вас все будет нормально, доктор Макс?

– Полагаю, да. Бумаги Питмена придется еще разбирать и разбирать. Опять же биография…

Марта улыбнулась ему и укоряюще покачала головой. Укор предназначался ей самой: доктор Макс не нуждался ни в ее советах, ни в ее покровительстве.

В церкви Святого Старвиния она уставилась на столбик лотерейных номеров. Нет, Марта, и на этой неделе джекпота тебе не видать. Она присела на влажную подушечку с вышитым вензелем и вдохнула полным ртом промозглый свет. Почему ее сюда тянет? Ведь она не молиться пришла. В покаянное настроение не впала, чистенькой себя не чувствует. Неверующая, идущая по пятам Господним, как пес, богохульница, чудесно прозревшая: ее случай не следовал старому благостному поповскому сценарию. Но должны быть хоть какие-то параллели? Это доктор Макс не верит в спасение, а она, кажется, да, чуть-чуть, и надеется найти его среди руин отправленной на слом глобальной спасательной системы.

«Ну хорошо, Марта, чего тебе надо? Мне-то можешь сказать».

«Чего мне надо? Не знаю. Возможно, хочется удостовериться, что у жизни, несмотря ни на что, хватает мощности на серьезные чувства. Правда, мне этих серьезных чувств не перепало. Как, наверно, и большей части человечества. И все-таки».

«Продолжай».

«Ну-у… предполагаю, что жизнь серьезна, когда у нее есть стержневая ось, когда над тобой есть что-то, что больше тебя».

«Мило и дипломатично, Марта. И банально. Торжествующая бессмыслица. Попробуй еще раз».

«Ладно. Если жизнь – банальность, то единственным выходом будет отчаяние».

«Лучше, Марта. Гораздо лучше. Если только ты не имеешь в виду, что ищешь Бога с целью сэкономить на антидепрессантах».

«Нет, тут другое. Ты все переиначиваешь. В церковь я сейчас не за Богом пришла. Вот и еще одна проблема: слова, серьезные слова, истерлись до дыр, поскольку ими сотни лет пользовались всякие там ректоры и викарии, которые на той стене, да им подобные. И теперь слова не стыкуются с мыслями. Но думаю, в том незавидном во всех прочих отношениях мире было кое-что завидное. Жизнь серьезнее, а потому лучше, а потому выносимее, если она помещена в более широкий контекст».

«Да ладно, Марта, от тебя просто уши вянут. Не знаю, как там у тебя с религиозностью, но благочестия хоть отбавляй. Я предпочитаю тебя прежнюю. Хрупкий цинизм – более адекватная реакция на нашу современность, чем это… сентиментальное томление».

«Нет, не сентиментальное. Отнюдь. Я говорю, что жизнь серьезнее, и лучше, и выносимее, даже если ее контекст капризен и жесток, даже если ее законы фальшивы и несправедливы».

«А это уже называется „радости заднего ума“. Скажи это жертвам многовековых религиозных преследований. Что тебе больше понравится: висеть на дыбе или жить в чистеньком маленьком бунгало на острове Уайт? Думаю, ответ угадать легко».

«И вот еще что…»

«Но ты не ответила на мое последнее замечание».

«Что ж, возможно, ты ошибаешься. И вот еще что. Индивид утрачивает веру и нация утрачивает веру – разве это не одно и то же? Гляди, что случилось с Англией. С той, Старой Англией. Она перестала верить. Да, конечно, она еще чего-то там себе химичила. Нормально получалось. Но все это было не всерьез».

«Ага, значит, теперь речь о нациях? Чья бы корова мычала, Марта. Думаешь, нация, у которой есть серьезные убеждения, пусть даже капризные и жестокие, автоматически лучше? Вернем инквизицию, попросим на бис Великих Диктаторов, Марта Кокрейн имеет честь представить…»

«Хватит. Я не могу объяснить, не насмехаясь над собой. Слова просто следуют своей собственной логике. Как разрубить узел? Забыть слова? Пусть слова иссякнут, Марта…»

Перед ее мысленным взором возник образ, общий для тех, кто когда-то занимал эти скамьи. Конечно, Гиллиамус Трентинус и Энн Портер не в счет, но лейтенанту Роберту Тимоти Петтигрю, и Кристине Маргарет Бенсон, и Джеймсу Торогуду с Уильямом Петти он, возможно, знаком. Женщина, сброшенная с обрыва и повисшая в воздухе, женщина, ступившая одной ногой на тот свет, перепуганная и ошеломленная – и все же в итоге благополучно возвращенная на землю. Ощущение, что падаешь, падаешь, падаешь – мы испытываем его всю жизнь, каждодневно, – вдруг уходит… и ты осознаешь, что падение замедлилось, смягчилось благодаря незримому воздушному потоку, о существовании которого никто и знать не знает. Краткий, растянувшийся на вечность миг – абсурдный, невозможный, невероятный, истинный. Яйца, лежавшие в корзинке, побились от толчка – но и только. Этот момент стал началом новой, яркой, большой жизни.

Позднее момент был приватизирован и переписан, растиражирован и опошлен; она сама приложила к тому руку. Но без опошления никогда не обходится. Жить всерьез – значит восславить чудо в его первозданном виде: вернуться в прошлое, увидеть его, вдохнуть запах. Здесь-то они с доктором Максом и расходятся. Ты и сам можешь подозревать, что чудесного события вообще не было или, по крайней мере, оно имело мало общего со своей общепринятой версией. Но пусть все неправда – славь этот образ и миг, славь, живи им, живи. Это единственный шанс привнести в свою жизнь капельку серьезности.

Она положила на алтарь новые цветы, а давешние, засохшие за неделю, хрупкие и крошащиеся, забрала. Неловко затворила за собой тяжелую дверь, но запирать ее не стала – вдруг еще кто придет. Оставь вигвам, стог и чаши.