Нет, не по топографическому наитию выбирал сэр Джек свой Остров. За каждым капризом Питмена стоял тонкий финансовый расчет. В данном случае ключевыми факторами были величина, местоположение и доступность Острова. Плюс – отсутствие оснований для его включения в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Плюс – рабочая сила, эластичные нормативы застройки, уступчивая местная власть. Сэр Джек полагал, что запрячь уайтцев в свою упряжку – дело нехитрое: опыт строительного подрядчика научил его эксплуатировать исторически обусловленные обиды на соседей – и, более того, создавать их искусственно. Депутата палаты общин от Острова он приобрел с потрохами. Ряд удачно разрекламированных инвестиций на благо электората плюс безупречно оформленные письменные показания троих лондонских мальчиков по вызову, лежащие в сейфе одного поверенного на Линкольн-Инн-Филдз, гарантировали, что сэр Перси Наттинг, депутат и королевский адвокат, будет продвигать Проект с неослабевающим энтузиазмом. Пряник и кнут – беспроигрышный метод; а еще лучше сперва кнут, потом пряник.

Вначале он планировал просто-напросто купить Остров. В обмен на акции Проекта у пенсионных фондов и специальных уполномоченных англиканской церкви были приобретены несколько тысяч акров сельскохозяйственных угодий; оставалось лишь договориться, чтобы Вестминстер продал ему суверенитет. Ничего невероятного в этом замысле не было. Уцелевшие осколки Британской империи как раз сейчас распродавались подобным, на взгляд сэра Джека, абсолютно правомерным образом. Когда-то колонии отделялись второпях – в них внезапно просыпалась принципиальность, подзуживаемая пальбой партизан. Но последние оплоты империализма меняли свой статус, руководствуясь благоразумными экономическими резонами: Гибралтар был продан Испании, а Фолкленды – Аргентине. Конечно, и продавцы, и покупатели описывали эту передачу территорий из рук в руки совсем в иных терминах; но у сэра Джека были свои источники.

Вышеупомянутые источники печально доложили, что Вестминстер воспринял идею продажи острова Уайт частному лицу крайне холодно, сославшись на такой благовидный предлог, как необходимость сохранения целостности государства. Несмотря на давление со стороны верных лоббистов сэра Джека, правительство наотрез отказалось назначить суверенитету цену. Такие вещи не продаются, заявили государственные мужи. Сэр Джек сперва немного обиделся, но вскоре вновь воспрянул духом. В конце концов, честные сделки на то и честные, что радости от них никакой. Ты хочешь что-то купить, владелец называет цену, ты ее сбиваешь, и вещь твоя. Скука смертная!

Да, а ведь если подумать, не устарело ли понятие собственности как таковой? А точнее, представление о том, что она должна приобретаться по формальной договоренности (всякое там «сертификат, подтверждающий право собственности на данное имущество, выдается по выплате финансового возмещения в сумме…»). Сэр Джек предпочел бы радикально реформировать эту концепцию. Разве не правда, что владелец имущества – мелкая сошка по сравнению с тем, кто владеет властью? А на данный момент Питмен, между прочим, собрал все нужные ему земельные опционы и разрешения на застройку. Банки, пенсионные фонды и страховые компании – все у него в кармане; соотношение собственных и заемных средств в кошельке сэра Джека ни у кого не вызывало нареканий. Разумеется, ни пенса своих денег сэр Джек в Проект не вложил, если не считать небольшой финансовой «затравки»; он знал, что деньги к чужим деньгам идут. И все же за всем этим юридически непогрешимым пиратством крылась совершенно первобытная, звериная тяга к свободе, атавистическое стремление вырваться за флажки современного жизненного уклада. Назвать сэра Джека варваром – что, кстати, делали многие – было бы несправедливо; но в нем зрела тоска по предклассическим, добюрократическим методам приобретения собственности. К примеру, по разбою, завоеваниям и абордажу.

– Крестьяне, – заявила Марта Кокрейн. – Вам понадобятся крестьяне.

– В наше время, Марта, они именуются «недорогой рабочей силой». Без проблем.

– Нет, я говорю о крестьянах. Ну знаете, такие, все соломинки жуют да песни поют? Парни в смазных сапогах. Сиволапые дурни. Ребята с косами на плечах. Уж мы просо сеяли, сеяли – а может, веяли. Молотьба, овины…

– Сельское хозяйство, – ответил сэр Джек, – отлично охвачено и как фон, и как позиция в списке сюжетов для повторного визита. О ваших деревенских подружках никто не позабыл. – В его интонации нетерпение переплеталось с неискренностью.

– Я не о сельском хозяйстве. Я о людях. Лю-дях. Мы с утра до ночи толкуем о позиционировании продукта, типологии ожидаемых Гостей, структурировании экскурсий, о пропускной способности и теории отдыха, но мы, похоже, забыли, что одна из старейших уловок в нашей профессии – рекламировать самих людей. Открытых, радушных, простых людей. Когда улыбаются глазки ирландки, Гость – посланник Бога и все такое.

– Отлично, – произнес с легкой подозрительностью сэр Джек. – Это можно обсудить. Очень позитивное предложение. Но по вашей манере чувствуется, что вы ждете проблем.

– Двух проблем. Во-первых, у вас нет сырья. То есть ни один представитель вашего контингента недорогой рабочей силы не видывал зерна иначе как в форме магазинных булок.

– Тогда они увлекутся молотьбой или этой… как там вы ее назвали… с энтузиазмом нового поколения, начинающего с нуля.

– А многовековая традиция сердечности и радушия?

– И этому научим, – возразил сэр Джек. – Отрепетированное радушие даст сто очков вперед настоящему. Или, Марта, для вас такой подход слишком циничен?

– Переживу. Но есть и вторая проблема. Суть в том, что неясно, как рекламировать англичан. Приезжайте познакомиться с представителями народа, который, что подтвердил даже наш собственный опрос, славится на весь мир своей холодностью, снобизмом, эмоциональной отсталостью и ксенофобией. А также, разумеется, коварством и лицемерием. Конечно, я знаю, что вы, мужчины, любите трудные задачи…

– Замечательно, Марта, – вмешался сэр Джек. – Превосходно. А я-то на миг испугался, что вы перешли на конструктивное мышление. Итак, «вы, мужчины»! Отрабатывайте свое зерно, будь оно провеяно от руки или обработано на хлебозаводе. Джефф?

Глядя на Разработчика Концепций, который призадумался, обдумывая вопрос, Марта поняла, что Джефф в Координационном комитете – белая ворона. Он производил впечатление человека, который не имел никаких своекорыстных целей, был искренне предан делу Проекта, подходил к проблемам так, словно они требовали решения; также он производил впечатление женатого мужчины, который даже не пытался за ней поухаживать. Странно, очень странно.

– Ну что ж, – сказал Джефф, – вот первое, что пришло мне в голову: тут лучше всего будет расхваливать не продукт, а самого клиента. К примеру: посидите за пинтой «Веселого Джека» в «Старом быке и кусте», познакомьтесь с колоритными завсегдатаями, и вы увидите, как знаменитая английская сдержанность улетучивается просто-таки на глазах. Или: они не впускают в свое сердце кого попало, но, раз удостоив человека своей дружбой, остаются верны до гроба и пойдут за ним, как собаки.

– Это, последнее, уже отдает угрозой, верно? – вступил Марк. – В отпуск ездят не друзей заводить.

– Мне кажется, что здесь вы все же не правы. По всем нашим социологическим исследованиям выходит, что очень многие другие люди – в смысле, не англичане – считают обретение новых друзей одной из главных целей отпуска и даже, дерзну сказать, его самой приятной стороной.

– Вот чудаки-то. – Марк издал недоверчивый смешок, а его взгляд так и запорхал по колоссальному телу сэра Джека, пытаясь угадать мнение начальника. – И за этим они поедут на Остров? Все эти вечнозеленые доллары и длинные иены закорешатся с нашей недорогой рабочей силой, будут обмениваться адресами и поляроидными снимками. «Уорцель из Дыршира демонстрирует старый английский обычай – как выпить пинту „Старого мозголомского“, засунув в каждую ноздрю по хворостине». Нет, простите, даже в страшном сне не воображу. – Марк обвел членов комитета туманным взглядом и тихо фыркнул себе под нос.

– Марк любезно продемонстрировал те самые исконные английские качества, которые я перечислила, – заметила Марта.

– А почему нет? – произнес Марк, не прекращая презрительного фырканья. – Я все-таки англичанин.

– К делу, – заявил сэр Джек. – Столкнемся мы с этой проблемой или не столкнемся – давайте все равно ее решим.

Они взялись за работу. Вопрос, по сути, сводился к приоритетам и механике человеческого восприятия. Было уже решено представить сельское хозяйство в виде жизнеподобных диорам, отлично видимых с любых транспортных средств, будь то лондонские такси, двухэтажные автобусы или двуколки, запряженные пони. Пастухи, сидящие под раскидистыми, согнутыми вечным ветром с Атлантики деревьями, будут махать своими посохами и свистеть фальцетом старым добрым английским овчаркам, охраняющим их стада; деревенские парни в смазных сапогах с деревянными вилами будут швырять сено на стога, изваянные ландшафтными архитекторами; перед коттеджем в морлендском стиле егерь арестует браконьера и посадит его в колодки у колодца, где, по древнему поверью, живет исполняющая желания водяная фея. Требовался лишь концептуальный скачок от чисто декоративного статуса к миссии потенциальных коммуникативных субъектов. Пастуха позднее посчастливится встретить в «Старом быке и кусте», где он на пару с егерем-волынщиком даст концерт из подлинных народных мелодий, одни из которых были записаны Сесилом Шарпом и Перси Грейнджером, а другие сочинены полвека назад Донованом. Стогометатели отвлекутся от своего турнира по кеглям, чтобы порекомендовать Гостям то или иное блюдо, браконьер откроет профессиональные секреты, меж тем как Старая Мэг, греющая скрюченное тело у камина, вынет изо рта свою глиняную трубку и поделится мудростью, передающейся из поколения в поколение. И всего-то надо переместить фон на передний план, решил Комитет. Дело техники.

– С другой стороны… – начал Марк.

– Да, Марко. Обрушится ли на нас очередная вспышка антипатриотизма?

– Нет. А может быть, и да. Сегодня я, похоже, принял эстафету у Марты. Возможно, я нервничаю по пустякам, но… вам не кажется, что следует опасаться Синдрома Калифорнийского Официанта?

– Просветите мой ограниченный ум, – заявил сэр Джек.

– Вообразите типа, который вместо того, чтобы записать в блокнот заказанные блюда, заткнуться и уйти к чертям собачьим, – произнес Марк с чувством, – усаживается рядом с вами и рассказывает, с какой почтительностью к правам растений они давили клубнику для мороженого, а также многословно сочувствует вашим аллергиям.

Сэр Джек сделал изумленное лицо:

– Марко, и это для вас заурядное происшествие? Вы не выбираете какие-то неприличные рестораны? Признаюсь, мой опыт так узок, что я еще не встречал официанта, который осведомился бы о моих аллергиях.

– Но вы улавливаете общую мысль? Заходишь в паб, чтобы тихо выпить свою пинту, и натыкаешься на вонючего старого игрока в кегли, который обливает тебя пивом и отпускает комплименты твоей жене.

– Что ж, очень английская ситуация, – заметила Марта.

Джефф кашлянул:

– Послушайте, вероятность такого происшествия равна нулю. Наши гигиенические требования и параграф о сексуальных домогательствах исключают подобный сценарий. В любом случае Гости отправились в паб по собственной воле, верно? Разрабатывается целый ряд альтернативных вариантов заведений, где можно пообедать. Все, что хотите, – от уик-энда в загородном поместье с банкетом до кофе в номер.

– Да, но… Только не считайте меня снобом, – упорствовал Марк. – М-да, хорошо, пусть я и сноб. Вы просите какого-нибудь мужика, который раньше работал, скажем, на чулочной фабрике, весь день стоять и молотить зерно. Потом он идет в паб и вместо того, чтобы потрепаться с ребятами о бабах и футболе, должен опять гнуть на вас спину: изображать деревенского дурня перед Гостями, которые, смею ли сказать хотя бы шепотом, вполне могут оказаться чуть-чуть интеллектуальнее и душистее нашего верного служащего?

– Тогда пусть обедают с доктором Джонсоном в «Чеширском сыре», – заявил Джефф.

– Нет, тут другое. Скорее… Иногда в театре после спектакля актеры спускаются в зал и пожимают руки зрителям, и это словно значит: «Мы существовали лишь в вашем воображении, но убедитесь: мы такие же, как и вы, мы существа из плоти и крови». Немного не по себе становится, вот и все.

– Это потому, что вы англичанин, – пояснила Марта. – Чужое прикосновение вы воспринимаете как агрессию.

– Нет, я о том, что иллюзию следует отграничивать от реальности.

– Тоже очень по-английски.

– Черт! Я и есть англичанин, – прошипел Марк.

– А наши Гости – нет.

– Дети, – укоряюще проговорил сэр Джек. – Джентльмены. Леди. Скромное предложение из директорского кресла. Не открыть ли на Острове так называемый эспрессо-бар, если я не ошибаюсь в термине, под названием «Препоганый капучино»? Владелец – синьор Марко.

Дежурный общий взрыв хохота послужил сигналом к закрытию заседания.

* * *

– Скажите Вуди, что уже пора, – распорядился сэр Джек.

В этот день он был в подтяжках Французской академии, что оказалось пророческой деталью: на заседании его уста были щедры на неподражаемо питменовские bon mots и aperçus[57]. Комитету посчастливилось засвидетельствовать экстраординарно широкий tour d’horizon[58].

Текущая Сюзи была новенькой Сюзи, и порой сэр Джек безуспешно силился припомнить, почему, собственно, ее нанял. Фамилия, разумеется, и отец, и отцовские деньги, и так далее, и временами шаловливая улыбка, и этакая податливая сексуальность, которую он провидел под ее накрахмаленными платьицами… Но все это были обычные условия приема на данную должность. Однако от Сюзи также требовалась капелька чутья, толика экстрасенсорных способностей, этакое «je ne sais quoi»[59], в общем. А ведь любой дурак вам скажет, будто референт – это учтивый и аккуратный передатчик информации…

– Ой, – произнесла Сюзи в трубку, а затем, с неуместной улыбкой, промолвила: – Боюсь, что Вуди был вынужден уйти домой, сэр Джек. Полагаю, у него разыгрался радикулит.

При случае надо будет ее поправить насчет «Вуди». «Вуди» шофера зовет сэр Джек. Вроде бы не совсем дура, ну что ей стоит сказать «Вуд»?

– Вызовите кого-нибудь другого.

Последовало бормотание с вопиюще неподходящей интонацией: бодрая констатация фактов вместо глубокой скорби из-за того, что планы начальника срываются.

– Они все выехали, сэр Джек. Обслуживают конференцию. Может быть, вызвать вам такси?

– Такси, девочка? Так-си? – Этот ляп был столь ужасен, что сэр Джек почти развеселился. – Вы воображаете себе, что начнется на бирже, если меня сфотографируют садящимся в такси? Пятьдесят пунктов? Двести? Женщина, в вашей пустой головке шариков не хватает. Такси! Достаньте мне лимузин, limousine, – повторил он с французским прононсом, демонстрируя, что шокированное неодобрение можно сочетать с юмором. – Нет, – призадумался он. – Нет, Пол меня отвезет. Согласны, Пол?

– Вообще-то, сэр Джек, – сказал Пол, не глядя на Марту, но думая об участке ее кожи позади и выше левой коленки, о разнице между пальцем и языком, между плотью, одетой в шелка, и плотью как таковой, между ногой и ногой, – вообще-то, у меня встреча.

– Верно-верно, встреча. У вас встреча со мной. Мы встречаемся, и вы меня везете к моей тетушке Мэй. Так что найдите себе, блин, фуражку, дегаражируйте свой хренов служебный «ягуар» и отвезите меня в Чорливуд.

Член Пола, уже поднявший было голову в предвкушении свидания, юркнул назад в норку. На Марту Пол взглянуть не посмел. Ему было плевать, что начальник унизил его прилюдно – фортелями сэра Джека тут никого не удивишь, – но Марта… Марта. Три минуты спустя он обнаружил, что, согнувшись, открывает заднюю дверь своей собственной машины. Сэр Джек недобро замешкался, выжидая, – пока Пол не отдал ему честь неуклюжим, заимствованным из какого-то полузабытого военного фильма жестом.

– Вы очень любезны, – раздался из-за его левого уха голос, когда привратник поднял шлагбаум в более отработанном салюте. – Несколько мелких замечаний – уверен, вы не сочтете мои советы оскорбительными. Ваша машина – а по совести говоря, моя машина – выглядит так, точно только что гналась вслед за лисой задним ходом по вспаханному полю. Неотмываемое в погоне за несъедобным, если разрешите скаламбурить. Прежде чем меня везти, всегда меняйте галстук на какой-нибудь попроще – желательно простой черный. И последовательность событий должна быть вот какая: фуражка снимается и зажимается под мышкой левой руки, вы распахиваете дверь, вытягиваетесь по струнке, отдаете честь. Capito?[60]

– Да, сэр. – Вот только Пол скорее изобразит эпилептический припадок, чем пройдет через все это еще раз.

– Хорошо. А Марта, бьюсь об заклад, вас дождется и еще слаще поцелует.

Пол машинально покосился на зеркало – и увидел, что сэр Джек, предвосхитив этот порыв, смотрит на него с презрительным торжеством.

– Не отвлекайтесь от дороги, Пол, ваше поведение абсолютно недостойно шофера. Ну конечно же, я «знаю». Я знаю все, что мне нужно знать. К примеру – да будет это вам утешением, – я знаю, что на свете очень мало вещей, которые от ожидания портятся. Рисовая каша, конечно, и суфле, и старое доброе бургундское. Но женщины, Пол? Женщины? Мой опыт гласит: отнюдь. А говоря начистоту – прошу не считать мой намек неуместно-непристойным, – совсем наоборот.

Хихикнув, как водевильный распутник, сэр Джек раскрыл свой портфель. Пока они продвигались медленными рывками среди влажно моргающих фар, Мыслелов перебирал в уме известные ему наизусть рациональные объяснения произошедшего. Самомнение сэра Джека пожирает столько кислорода, что он искренне считает: красть этот живительный газ из легких окружающих – вполне резонно и справедливо. Сэр Джек – нормальный дотошный начальник, платит он хорошо и ждет взамен безупречной службы, а за всякий сбой кто-то должен отдуваться. Просто пришла твоя очередь на этой неделе, в этот день, в эту наносекунду, хватит обращать внимание на ерунду! Вывод: унижение было совершенно неоправданным, но сама несправедливость, сама экстремальная форма, в которую было облечено недовольство, указывает, что сэр Джек вовсе не имеет на тебя зуб. Альтернативная версия: он имеет на тебя зуб, и это факт – потому-то и выбрал тебя в шоферы, выделил из общей массы и дал тебе это понять. Будь ему плевать, он бы не напрягался. Со стороны сэра Джека – почти что признание в любви.

Все это Пол твердил себе, пока пробка перед светофором постепенно рассасывалась. Поскольку иначе он был бы обязан слегка крутануть руль – вот та-ак, к примеру, – и, направив «ягуар» на встречный грузовик, прикончить начальника и себя. Вот только любой служащий «Питко» скажет, чем дело кончится: Пол превратится в стейк-тартар, а сэр Джек бодрым шагом выйдет из раздавленной машины и упоенно расскажет о щедрой душе Провидения первым же телевизионщикам, добравшимся до места катастрофы.

После часового молчания, за время которого у Пола – и он это заметил сам – до предела съежилось чувство собственного достоинства, они выехали в пригород, полный мокрых берез и мерцающих огоньков домовой сигнализации.

– Здесь. Два часа. Кстати, мои шоферы никогда не пьют.

– Дождь, сэр Джек. Может быть, подвезти вас к дверям?

– Зонтик. Сверток.

Пол вытерпел неловкую процедуру с фуражкой, дверью и отдаванием чести, затем проводил глазами сэра Джека, зажавшего под мышкой бумажный пакет с бутылкой хереса. Пол залез назад в машину, швырнул фуражку на пассажирское сиденье и потянулся к телефону. Прости, Марта, прости, что я не смел на тебя взглянуть. Надеюсь, ты меня не презираешь, не ненавидишь. Я тебя люблю, Марта. А насчет сэра Джека ты права, ты всегда права, вот только мне не хотелось глядеть в лицо фактам. Завтра я, возможно, заговорю по-другому, но сегодня ты права. Все в порядке? Или я тебя потерял? Я ведь не потерял тебя, правда?

Набрав номер до половины, Пол застыл: кровь вновь прихлынула к его щекам, а с ней вернулся разум. Ну естественно: начальник наверняка получает перечни всех телефонов, по которым звонят из всех служебных машин. Таких деталей сэр Джек никогда не упускает. Потому и насчет Марты догадался, это как пить дать. А если Пол позвонит ей сейчас, сэр Джек узнает и придержит этот факт в своей слоновьей, злопамятной памяти до какого-нибудь момента – момента неподходящего, прилюдного.

Значит, телефонная будка. По нашим временам редкость. Пол стал колесить по пустынным улицам, сворачивая наугад. Собаки и их хозяева, респектабельный алкоголик, ковыляющий домой с грузом, никаких будок… и вдруг в двадцати ярдах впереди, на кривой улочке с особняками, еле-еле освещенной копиями викторианских газовых фонарей, его фары высветили полосатый зонтик, какими пользуются при игре в гольф. Вот гадость. Что теперь – проехать мимо или резко затормозить? Что ни сделай, все выйдет нехорошо – или сэр Джек найдет резон, почему это нехорошо. И вообще, перед тем как выйти, он наверняка запомнил пробег машины, чтобы потом содрать с Пола за лишний бензин.

Проехать мимо покажется большей наглостью: лучше остановиться. Пол затормозил как можно тише, но ходячий зонтик, не сбавляя шага, двинулся дальше и вскоре нырнул в какую-то калитку. Спустя несколько минут Пол отпустил ручной тормоз и с черепашьей скоростью проехал по улочке. Тетушка Мэй обитала в доме, выстроенном в стиле староанглийского возрождения: черепичная кровля, рассаженные ровными рядами кусты, пихта, к которой привинчена деревянная табличка с названием особняка: «Ардох». Пол вообразил себе хрупкую старую деву с кружевным платочком на шее, приглашающую угоститься изюмным кексом и рюмочкой мадеры. Затем она преобразилась в крупную надушенную даму, венскую еврейку, накладывающую ложками взбитые сливки поверх захерторта. А та – возможно, сэр Джек выбирает подтяжки далеко не наобум – сделалась ироничной, тонкой в кости парижанкой: рукав ее твидового жакета элегантно ползет вверх по руке, когда она наливает изысканный травяной чай через серебряное ситечко. Да, порой сэра Джека заносит, но его святая преданность тетушке Мэй, все эти неизменные ежемесячные визиты показывают его с лучшей стороны…

Пол злобно разглядывал дом, пытаясь не думать о Марте. Интересно, числится ли «Ардох» на балансе «Питко». Платить родной тетке оклад с бонусом в виде служебного особняка – с сэра Джека станется. Время шло. Дождь лил. Пол покосился на шоферскую фуражку, лежащую на соседнем сиденье. Может, сэр Джек ревнует Марту? Завидует им с Мартой? Вот где собака-то зарыта… Тут Пол в порыве безрассудного бунтарства совершил нечто. Он достал из кармана диктофон, полуприкидываясь перед самим собой, будто это телефон, по которому можно позвонить Марте, и включил беспроводной микрофон под воротником сэра Джека.

Микрофон работал на расстоянии пятидесяти футов, что было нелишне в дни, когда сэр Джек изволил задумчиво прогуливаться по залам, огромным, как его мысли. Дверь «Ардоха» находилась в тридцати футах от Пола, да и стены, очевидно, ослабляли сигнал. Но те два слова, которые Пол записал на пленку и в тот же вечер прокрутил Марте, два слова, после которых им на какое-то время стало не до секса, прозвучали так отчетливо, словно сэр Джек сидел за своим столом, а Пол – рядом.

«Ягуар» вернулся в назначенное место встречи; дождь все еще лил, когда в глубине улицы показался полосатый зонт. Пол отдал честь на пять с плюсом. Лицо сэра Джека в зеркале заднего вида выражало добродушное спокойствие. К его дому они прибыли в четверть одиннадцатого, и Пол благодарно кивнул, когда слегка дрожащие пальцы засунули ему в нагрудный карман купюру достоинством в сто евро. Но эта благодарность относилась к совсем иному подарку.

* * *

«Пи-и-ка… „Пи“!» – прошептал Пол, очнувшись от краткой посткоитальной дремы. Содрогаясь от смеха, Марта выпихнула из себя его член, а потом и вовсе выползла из-под Пола, чтобы не мешал дышать.

– А если он просто рассказывал анекдот? – Марта сознательно осторожничала.

– Своей тетушке? С такой концовкой? Нет, тут моя правда.

Марта хотела, чтобы правда оказалась на стороне Пола; а еще важнее ей было сохранить Пола таким, каким он вернулся три вечера назад, – тихо разгневанным, тихо торжествующим, рвущим в клочья сотенную бумажку. Она не желала, чтобы он вновь погряз в почтительном благоразумии, сделавшись покорным бараном «Питко» с фирменным клеймом на заднице. Пусть наконец-то покомандует.

– Послушай, – продолжал он, – в реестре недвижимости дом не значится, а, клянусь, будь она его настоящей тетушкой Мэй – значился бы. И оклад ей бы платили как штатной служащей. И я тебе уже говорил, он точен, как часы. Первый четверг каждого месяца. Иногда Вуд везет его туда прямиком из Хитроу. И в обществе он с ней не бывает.

– Может, она безногая. Или типа того.

– Тетушек так не навещают. Даже безногих.

Марта согласно кивнула:

– Разве что эти тетушки – совсем не тетушки.

– «Пи-и-ка… „Пи“!»

– Хватит. Ты меня уморишь. – Хохотать, лежа на спине, казалось ей почти извращением. Привстав, она взглянула на перевернутое лицо Пола. Зажала двумя пальцами мочку его уха. – И как ты думаешь, что нам делать?

– Выяснить, что к чему. Точнее, кого-нибудь нанять, чтобы выяснил.

– Зачем?

– Как это «зачем»? – взвился Пол так, словно Марта усомнилась в его руководящих способностях.

– А затем, что мы должны знать свою цель.

– Для страховки.

– Для страховки?

– Даже горячие поклонники сэра Джека, – он заглянул в лицо Марте, точно дистанцируясь от вышеупомянутых поклонников, – признают, что в своей кадровой политике он не всегда руководствуется реальными заслугами работников.

Марта кивнула:

– Ты на мне фокусируешься, когда без очков?

– На тебе – всегда, – ответил он.

В качестве оперативного агента был избран Гэри Десмонд. Гэри Десмонд, еще совсем недавно – ведущий автор всей сети газет сэра Джека. Гэри Десмонд, удаливший с политической арены трех министров – в том числе одну даму; это он разгласил имя внебрачного ребенка капитана сборной Англии по крикету, выразил свое сочувствие двум молоденьким дикторшам «Метеоновостей» по поводу их прискорбной слабости к кокаину и, наконец, незаконно – но без особых противоправных эксцессов – проникнув в некий частный дом, вручил своему работодателю фотографии, уличающие принца Рика в сеансах любви втроем с высокооплачиваемыми эскортницами.

Что это было – чрезмерная самонадеянность или банальная наивность? В любом случае Десмонд исходил из ложной предпосылки, а именно предположения, что нравственные ценности, имплицитно присутствующие в его статьях и энергично пропагандируемые читателями и владельцем газет, в каком-то смысле реальны; а если и не реальны, то хотя бы непреложны. Но Гэри Десмонд, ожидая – позвольте смиренный каламбур – королевских почестей за королевский цикл статей, обнаружил, что победы бывают слишком полными. Гипотетическая реальность его профессии треснула по швам. Нельзя было сомневаться в общем восторге, когда он открыл читателям, что молодой человек, «без шести биений сердца король», живущий на государственные деньги и – кстати, за особые гонорары – совершающий заграничные вояжи в качестве полномочного представителя нации, нежился с Синди и Петронеллой в одном из «дворцов класса люкс», возведенных на средства налогоплательщиков. Но день ото дня, с каждым новым разоблачением, сладострастное негодование почему-то уступило место сконфуженному молчанию, а там и вовсе сменилось патриотическим самоедством. На местном уровне это означало, что сэр Джек Питмен нервно щелкал своими подтяжками цвета палаты лордов, опасаясь, что так и не удостоится положенной к ним горностаевой мантии.

Статьи Гэри Десмонда были выстроены крепче «Питмен-хауса»; фотографические улики были бесспорны, а обе девушки сроду не преступали закона – даже машины парковали исключительно в положенных местах. Тем не менее Гэри Десмонду заткнули рот отступным. В той же газете, что раньше публиковала его эксклюзивы, он был разоблачен как «зарвавшийся охотник до чужого грязного белья». В качестве примера приводилась – удар ниже пояса – его командировка в Вест-Индию, из которой не вышло, строго говоря, ничего подходящего для публикации. С собой он брал бухгалтершу Кэролайн, так вот, эти мерзавцы напечатали ее фотографию в приспущенном бикини, где она выглядела на редкость утомленной, – фотографию, которую у Кэролайн можно было только украсть или купить за очень солидную сумму. По всем этим причинам ценность Гэри Десмонда в глазах работодателей несколько поблекла.

Марта с Полом назначили ему встречу в холле туристического комплекса.

– Условия вот какие, – объявила Марта. – Статья принадлежит нам. Мы сами решаем, давать ее в газеты или нет. Возможно, полезнее будет воздержаться от публикации. Вам мы платим гонорар, за хорошие результаты – бонус, и еще один бонус либо за публикацию, либо за сохранение тайны, в зависимости от нашего решения. Итак, вы в любом случае ничего не теряете. По рукам?

– По рукам, – ответил репортер. – Вот только что делать, если туда проторят дорогу лишние люди?

– Не проболтаетесь вы сами – не проторят. Знаем только мы и вы – больше никто. Да будет так и впредь. По рукам?

– По рукам, – ответил Гэри Десмонд.

Теперь, задним умом, он понимал поведение «Питмен-хауса» в деле принца Рика. Как его уверили, имело место «беспрецедентное давление» со стороны дворца и Министерства внутренних дел сразу. Отступное представляло собой кругленькую, более чем справедливую сумму; на его будущую пенсию случившееся никак не повлияло; подписка о неразглашении в подобных ситуациях – обычное дело. Гэри Десмонд не был лишен воображения; он знал, что отступное платят сплошь и рядом. Но кое-чего Гэри Десмонд простить так и не смог – потому и заключил сделку с Мартой и Полом. Дело было в одной фразе, которую сэр Джек, забираясь в лимузин под сенью стоящего навытяжку Вуди, бросил, как кость, своре журналистов: «Как я всегда говорю: человеку с двойным именем лучше не доверяться». Фраза попала на первые полосы трех газет и ранила Гэри Десмонда неисцелимо.

* * *

Аттракцион «Завтрак Настоящих Островитян» начался с поисков логотипа. Отдел дизайна поставлял варианты целыми ящиками, но в основном то были шаблонные, неофициально видоизмененные либо простодушно украденные символы. Львы в разном количестве, стоящие в позах, более или менее напоминающих стойку на задних лапах; короны королевские и короны пэров на все размеры и фасоны; стилизованные башни и зубчатые стены; искривленная решетка с ворот Вестминстерского дворца; маяки, пылающие факелы, силуэты знаменитых зданий; профили Британии, Боудикки, Виктории и святого Георгия; розы всех видов, одиночные и двойные, чайные и собачьи, щитконосные и тупоушковые, морщинистые, прелестные и щетинистоногие; дубовые листья, яблоки, абстрактно-схематические деревья; крикетные калитки и двухэтажные автобусы, меловые утесы Дувра, бифитеры, рыжие белки и малиновка на снегу; феникс, сокол и лебедь, орел и зеленый дятел, гиппогриф и морской конек.

– Не то, совсем не то, – столкнул сэр Джек штабель очередных заявок с Маршальского Стола на ковер. – Одно сплошное «Вчера». Дайте мне «Сейчас».

– Может, вашим вензелем обойдемся?

Полегче, Марта, полегче: не смешивай профессиональный цинизм с любительским презрением. Но когда им открылось то, что им открылось (если догадка верна), она стала относиться к сэру Джеку совсем по-другому – и Пол тоже.

– Что нам нужно, – заявил сэр Джек, игнорируя Марту и отбивая такт кулаком по столу, – так это ма-ги-я. Нам нужно здесь, нам нужно сейчас, нам нужен остров – и магия в придачу. Мы хотим, чтобы наши Гости чувствовали себя как в Зазеркалье. Пусть ощущают, что покинули свои прежние миры и вошли в совершенно новый, ни на что не похожий и все же странно знакомый, где все происходит совсем не так, как в других уголках Земли, – а словно в необычайном волшебном сне.

Комитет выжидал, полагая, что замысловатые требования сэра Джека являются всего лишь прелюдией к решению, достойному овации. Но классическая драматическая пауза растянулась до неловкого молчания.

– Сэр Джек.

– Макс, мой почтенный друг. Спасибо, не ожидал, что вы возьмете слово первым.

Доктор Макс неуверенно улыбнулся. Сегодня он был одет в тона дубовой коры. Нервно потрогав, точно на счастье, галстук-бабочку, он сцепил свои тонкие, как церковные шпили, пальцы, что означало режим «расшевелить телезрителей историческим анекдотом».

– В один из дней первой половины девятнадцатого века, – начал он, – некая женщина шла на Вентнорский рынок с корзинкой яиц. Жила она в какой-то деревне на побережье и потому, что вполне естественно, выбрала тропинку, которая вилась над обрывом. Начался дождь, но у этой предусмотрительной особы был при себе зонтик. Поскольку конструирование зонтиков находилось в ту пору на самой заре своего развития, то было огромное, неуклюжее устройство. Когда она уже приближалась к Вентнору, сильный порыв ветра, дувшего в сторону моря, застал ее врасплох… и сдул с обрыва. Она уж думала, что погибнет – тут я несколько экстраполирую, но любой нормальный человек, будучи при подобных обстоятельствах сброшен в пропасть, решил бы, что смерть близка, а у нас нет никаких сведений, будто психика нашей героини в каком-либо аспекте отклонялась от нормы, – но ее зонтик, словно парашют, замедлил падение. Одежда также раздулась на ветру, служа естественным тормозом. Во что она была одета, нам доподлинно неизвестно, но, по всей вероятности, то был кринолин, обтянутый муслином, так что, по сути, парашютов было два, один сверху, другой снизу. Правда, сейчас, когда я вам все это рассказываю, в мою душу закрадывается сомнение: очевидно, кринолин носили представительницы великосветских и буржуазных слоев, ибо сама его круговая форма – так сказать, круговая оборона – более чем явно выражает защищенность, «noli me tangere»[61] подобных дам. Могла ли торговка яйцами принадлежать к среднему классу, спрашиваю я себя? Или же существование процветающей рыболовецкой промышленности на Острове означало, что китовый ус, это основное средство для придания жесткости нижней женской одежде, был социально более доступен, чем на континенте? Как вы понимаете, это не совсем моя область, и мне придется особо исследовать вопрос о нижней одежде яйцеторговых слоев в тот период времени, когда предположительно могло произойти это событие…

– Черт подери! Хватит тянуть кота за хвост, приятель, – вскричал сэр Джек. – Вы нас между небом и землей бросили.

– Да-да. – На сэра Джека доктор Макс обратил не больше внимания, чем на какого-нибудь осветителя в телестудии. – Итак, как вы понимаете, она летела, плавно снижаясь, зажав в одной руке корзинку с яйцами, а в другой – зонтик. Зонтик и кринолин раздувались под давлением восходящих потоков воздуха, возникающих над открытым морем. Легко можно вообразить, как она окидывает взглядом волны, шепотом молится Богу и видит, как мягкий песок радушно стелется ей под ноги. Она благополучно приземлилась на пляже и, по моим источникам, не получила никаких травм. Единственное: несколько яиц в корзинке, по слухам, разбилось.

Лицо сэра Джека выражало глубочайшее наслаждение. Он пососал сигару – наслаждение пошло на убыль.

– Мне нравится. Ни слову не верю – но нравится. Это «Здесь» и это «Магия». И мы можем осуществить это «Сейчас».

Логотип рисовали и переделывали в разных стилях – от прерафаэлитского гиперреализма до скупого экспрессионистского росчерка левой ногой. Но некоторые ключевые элементы кочевали из варианта в вариант: три гармонирующие дуги (зонтик, чепец и раздутые юбки); осиная талия и пышная грудь – отличительные признаки женщин прошедших веков; и полушарие плетеной корзинки, а над ним полушарие поменьше – округлая горка яиц. За спиной сэра Джека мотив именовали «Стриптиз королевы Виктории»; с лицевой стороны сэра Джека торговке долго подбирали имя (Бет, Мод, Делила, Фейт, Флоренс, Мэдж), пока не остановились на Бетси. Как кто-то припомнил или раскопал, в старые времена была поговорка «Господи ты Бетси», что как бы узаконивало данное имя, хотя точного значения поговорки никто не знал.

Итак, логотип, объединяющий в себе «Здесь» и «Магию», был готов; за «Сейчас» отвечал отдел технически-рационализаторской поддержки. Первоначальное, вполне резонное решение состояло в том, чтобы парашютный прыжок Бетси повторял, когда ветер подует в нужном направлении, наряженный викторианской дамой каскадер. Была намечена посадочная зона к западу от Вентнора; при успехе испытаний планировалось выгородить этот участок пляжа и превратить в безопасную площадку; Гости будут наблюдать за полетом с трибун либо с яликов, стоящих на якоре в море. Был проведен ряд экспериментов, дабы определить оптимальные высоту прыжка, силу ветра, площадь зонтика и объем кринолина. Спустя двадцать прыжков с использованием чучел наступил день, когда сэр Джек, утюжа биноклем свои непокорные брови, широко расставив ноги на покатом склоне, стал очевидцем первого испытания на живом человеке. Преодолев три четверти пути вниз, плечистый «Бетси», похоже, утратил контроль над кринолином, яйца посыпались из корзинки, и испытатель приземлился рядом с нечаянным омлетом, сломав лодыжку в трех местах.

– Остолоп, – прокомментировал сэр Джек.

Спустя несколько дней второй парашютист – самый худощавый, какого смогли найти, каскадер (авось сойдет за женщину) – уберег содержимое корзинки, но сломал копчик. Был сделан вывод: легендарный счастливый полет Бетси мог состояться лишь при условии экстраординарной метеорологической обстановки. То есть он был чудом. Или сказкой.

Возникла новая идея: «Господи ты Бетси» для скайдайверов, ценная тем, что предполагала активное участие Гостей. На испытаниях скайдайверы обоих полов и самого разного телосложения, надев на руку корзинку с яйцами, совершали прыжки со специально перестроенного обрыва – и неизменно приземлялись благополучно. Но зрелище перетянутого ремнями прыгуна, который, поболтавшись вверх-вниз на тарзанке, затем медленно спускался на пляж, не навевало никаких ассоциаций с магией – более того, навевало совсем противоположные; да и «сегодняшность» его была явно чрезмерна.

После нескольких личных вмешательств сэра Джека техники-рационализаторы нашли решение. Все агрегаты и «сбруя» прыгуна останутся прежними, но «тарзанку» заменят закамуфлированным, невидимым со стороны канатом, который будет постепенно разматывать специальный оператор. Для имитации восходящих потоков воздуха будут использоваться потайные вентиляторы. В результате – стопроцентная безопасность гостей и полная независимость от погоды. Отдел маркетинга нанес завершающий, сногсшибательный штрих – переименовал «Господи ты Бетси» в «Аттракцион „Завтрак Настоящих Островитян“». На обрыве расположится старинный птичий двор, кишащий пернатыми щеголями и щеголихами; свежие яйца будут ежедневно и бесперебойно доставляться авиатранспортом; именно с этого обрыва Гость/Гостья будет опускаться на пляж, причем «Корзинку Бетси» для верности прикрепят к специальным нагрудным ремням. Внизу официантка в чепчике проводит Гостя/Гостью в таверну «Бетси» (слоган «Завтрак – круглосуточно!»), где яйца извлекут из «Корзинки» и сварят в мешочке либо превратят в яичницу-глазунью или болтунью согласно воле Гостя/Гостьи прямо у него/нее на глазах. К счету будет прилагаться гравированный «Сертификат о полете» с факсимильной подписью сэра Джека и датой.

* * *

Покуда бульдозеры хлопотали, а краны покачивались на своих длинных ногах, покуда на месте унылого ландшафта, словно на детских «волшебных картинках» от прикосновения мокрой кисти, расцветали пестрые отели и пристани, аэропорты и поля для гольфа, пока жителей расположенных в неподходящих местах домов задабривали компенсациями, а суровых «зеленых» улыбчиво заверяли в полной безопасности меловых холмов, рыжих белок и всех этих чертовых бабочек, имя которым легион, – сэр Джек Питмен сконцентрировал все силы на муниципальном совете Острова. Вестминстер с Брюсселем подождут: сначала нужно взять в оборот и запрячь в упряжку местную власть.

Вести переговоры будет Марк. А то при виде сэра Джека они ощетинятся, как ежи. Возомнят, будто он не солидный благодетель, а акула капитала какая-нибудь. Лучше, гораздо лучше препоручить дело голубым глазам и светлым кудрям Марко Поло.

– Что мне понадобится? – спросил Менеджер Проекта перед отъездом.

– Врожденная смекалка, мешок пряников и букет кнутов, – ответил сэр Джек.

Переговоры проходили на двух уровнях. Официальные встречи-консультации между «Питко» и муниципальным советом Острова проводились в «Доме гильдий» в Ньюпорте. В зал допускалась публика, соблюдались все законные демократические процедуры, что означало (как отметил сэр Джек в неофициальной обстановке), что тон задавали социально-культурные меньшинства и особые группы, царила показуха, юристы гребли деньги лопатой, а «Питко» стояла на четвереньках, жаря на солнце голый зад. Но одновременно работал параллельный коллоквиум, посещаемый ключевыми деятелями Острова и маленькой командой «Питко» во главе с Марком. Эти переговоры по самой своей природе были пробными и ни к чему не обязывающими; протоколы не велись, чтобы не создавать препон ярким, оригинальным идеям, дабы, как посоветовали выразиться одному прирученному члену совета, мечты растекались вольной рекой. Сэр Джек предписал Марку, чтобы мечты растекались каналом – по прямой к нужной точке. Когда он назвал эту точку, даже Марк опешил.

– Но как вы это сделаете? Сейчас, в третьем тысячелетии?! Есть Вестминстер, есть Брюссель, есть… даже ума не приложу, Вашингтон, ООН?

– Как я это сделаю? – просиял сэр Джек. Вопрос, конечно, банален – но в какую изысканную форму он отлит! – Марк, я хочу посвятить вас в самую страшную тайну, какую я знаю. Вы готовы?

Марку даже не пришлось специально изображать энтузиазм. Сэр Джек, со своей стороны, хотел было потянуть время, но соблазн взял верх.

– Много, много лет назад, когда я был молод, как вы сейчас, я задал тот же самый вопрос великому человеку, у которого работал. Великий человек – сэр Мэтью Смитон, в наше время, увы, напрочь забытый, – sic transit[62] – планировал невероятно дерзкий шаг. Я спросил его, как он собирается это сделать, и знаете, что он ответил? Он сказал: «Джеки (в ту пору меня звали Джеки), Джеки, ты спрашиваешь, как я это сделаю. Что ж, я отвечу. Чтобы это сделать, надо это сделать». Я никогда не забывал этого совета. До сих пор он вдохновляет меня, – произнес сэр Джек почти охрипшим от благоговения голосом. – А теперь пусть эти слова вдохновят вас.

Пробный диалог Марк начал с попытки поместить текущее положение Острова в исторический контекст и объять ряд предварительных вопросов. Только не сочтите его нахалом, который считает себя вправе давать на эти вопросы ответы. К примеру, с учетом грандиозного объема предлагаемых «Питко» инвестиций и количества уже созданных и потенциально возможных рабочих мест, принимая во внимание гарантии многолетнего процветания, не пришла ли пора пересмотреть принципы, на которых зиждутся отношения Острова с материком? Это факт, что просьбы о помощи, обращаемые Островом к Вестминстеру на протяжении десятилетий – да что там, веков, – встречают холодную реакцию, а уровень безработицы традиционно высок. Почему же Вестминстер и налоговое ведомство должны получать дивиденды с нынешнего и грядущего экономического бума?

По рукам пошел исторический обзор – составленный доктором Максом, стилистически отредактированный и резюмированный командой Марка.

Также надо учесть, что при рутинных архивных разысканиях – коммерческие юристы обычно проводят их при подготовке к столь масштабным проектам – уже всплыло несколько документов и гипотез, которыми Марк по долгу службы не может не поделиться с присутствующими. Разумеется, при условии строгой конфиденциальности. Просьба отнестись к этим идеям без предвзятости. Итак, он не может умолчать, что, по мнению юристов «Питко» и экспертов-правозащитников, сделка о первичной продаже Острова в 1293 году – Эдуард I купил его у Изабеллы де Форс за шесть тысяч марок – была откровенно сомнительной и, скорее всего, незаконной. Шесть тысяч марок – это же мизер! Очевидно, сделка была нечестной. Вымогательство есть вымогательство, даже если оно имело место в конце тринадцатого века.

На следующем заседании Марк подал идею: раз уж они не связаны формальными условностями, позвольте сделать дерзкий новый рывок. Если исходить из предпосылки – которую никто не вызвался опровергнуть, – что Остров был приобретен Британским Королевским домом незаконно, как это отразится на современном положении дел? Поскольку, нравится вам это или нет, перед советом Острова встает историческая, конституционная и экономическая дилемма. Убрать факт вымогательства в долгий ящик – или запрячь в колесницу прогресса? Если присутствующие здесь члены совета простят ему чересчур вольно растекшиеся мечты, Марк хотел бы внести предложение: любой рациональный, объективный анализ нынешнего кризиса диктует план атаки с трех сторон, который можно резюмировать следующим образом.

Во-первых, следует официально оспорить на общеевропейском уровне, в соответствующих органах судопроизводства сделку Эдуард – Фортюбисская от 1293 года. Издержки на процесс, конечно же, оплатит «Питко». Во-вторых, провозгласить совет Острова полноправным парламентом с соответствующей его статусу собственностью, схемой финансирования, окладами, расходами и полномочиями. В-третьих, одновременно подать прошение о приеме в Европейский союз в качестве полноправного члена, то есть суверенного государства.

Марк начал ждать. В особенности он был доволен, что ввел в обиход понятие «кризис». Разумеется, никакого кризиса не было – по крайней мере, пока. Но ни один представитель власти, от члена совета на грошовом острове до президента США, не позволит себе публично отрицать наличие кризиса, если кто-то утверждает, что кризис есть. Нельзя же показать себя лентяем или некомпетентным! Так что отныне Остров официально оказался в тисках кризиса.

– Вы всерьез предлагаете разрыв с монархией? – Разумеется, вопрос задал «подсадной». Консерваторы и идеалисты все равно будут протестовать – так пусть покамест думают, будто их большинство.

– Отнюдь, – возразил Марк. – На мой взгляд, связи с королевской семьей для Острова чрезвычайно значимы. Да, под давлением нынешнего кризиса мы будем вынуждены в некотором роде порвать с метрополией – но это будет разрыв с Вестминстером, а вовсе не с монархией. Скажу вам больше: отношения с королем мы должны укреплять, не жалея сил.

– Что вы имеете в виду? – уточнил «подсадной».

Вопрос застал Марка словно бы врасплох. Его щеки зарделись. Он обвел взглядом других членов своей команды – те на помощь не спешили. Он неубедительно пробурчал, что его величество, возможно, станет Официальным Гостем Острова. Затем почувствовал себя обязанным намекнуть, учитывая дух искренности и открытости, царящий на переговорах, что как раз сейчас дворец очень серьезно раздумывает над предложением о переезде. НЕТ! А почему нет? Ничто не вечно под луной – таков закон Истории. На Острове есть отличный королевский дворец, и он уже реставрируется. Конечно, ни единой живой душе об этом – ни звука! После чего, естественно, всем нужным людям горячие губы нашептали на ухо все, что требовалось.

На следующем заседании неблагодарное быдло и сентиментальные консерваторы высказали опасения относительно ответной агрессии материка. Что, если будут санкции, блокада, даже вооруженная интервенция? «Питко» и люди, с которыми компания посоветовалась, придерживаются мнения, что: а) подобная реакция маловероятна; б) компания гарантирует, что о происходящем во всех подробностях узнает мир; и в) поскольку Остров будет действовать в строгом соответствии с законными и конституционными нормами, Вестминстер сам побоится репрессалий со стороны Европы и даже ООН. А потому наверняка вернется за стол переговоров и назначит справедливую цену. Членов совета, возможно, заинтересует еще один небольшой секрет: начальная цена, предложенная сэром Джеком, – полмиллиарда фунтов стерлингов за суверенитет, была урезана до шести тысяч марок плюс один евро. Что оставит в копилке гораздо больше денег на модернизацию Острова.

Почему вдруг «Питмен-хаус» будет лучшим хозяином, чем Вестминстер? Справедливо сказано, признал Марк. За агрессивность он даже благодарен. И в то же самое время, улыбнулся он, сказано несправедливо. Нас объединяют взаимовыгодные интересы – а таких уз никогда не может быть между центральной властью и отдаленным регионом. В современном мире гарантом стабильности и долговременного экономического процветания являются скорее транснациональные корпорации, чем старомодные национальные государства. Достаточно сравнить «Питко» с метрополией: что расширяется, а что неуклонно съеживается?

А вы что с этого имеете? Стабильные взаимовыгодные результаты, как здесь уже говорилось. Если выложить все наши карты на стол, мы, наверное, попросим отменить кое-какие маловажные статьи устаревшего законодательства о застройке, большинство которых было продиктовано презренным Вестминстером. А в какой форме, будь то официальная или неофициальная, «Питко» собирается влиять на новый парламент нашего Острова? Ни в какой. По мнению «Питмен-хауса», разделение властей между экономической движущей силой и выборным органом власти – краеугольный камень здоровой современной демократии. Конечно, вы могли бы оказать сэру Джеку любезность, предложив ему какой-нибудь бумажный титул или чисто номинальную должность.

– Типа пожизненного президента? – вскричал какой-то горлопан.

Марк в жизни так не веселился. Приступ кашля и слезы на глазах выглядели совершенно неподдельными. Нет, насчет президента он сболтнул под давлением минутного порыва, учитывая пробный, ни к чему не обязывающий характер этих бесед. Будьте покойны, сэр Джек ничего подобного не предлагал – да с ним вообще ни о чем таком не заговаривали. Честно говоря, единственный способ заставить сэра Джека занять эту должность – припереть его к стенке. Пусть совет примет соответствующий указ или что угодно – название придумайте сами.

– Указ совета о присвоении ему статуса пожизненного президента?

О господи, кажется, он нечаянно направил беседу в неподходящее русло. Но – учтите, сейчас просто праздно теоретизирую – возможно, найдется какое-нибудь церемониальное, не противоречащее вашей будущей конституции звание. Кто там был в этих старых английских графствах? Дядька с мечом и шлеме с плюмажем? Лорд-лейтенант. Нет, слишком уж отдает метрополией; Марк сделал вид, словно перелистывает исторический обзор доктора Макса. Ага, у вас были капитаны и губернаторы, верно? Оба варианта сойдут, хотя «капитан» в наше время звучит как-то легковесно. И при условии, что все понимают: полномочия сэра Джека, теоретически закрепленные замысловатой вязью на оправленном в слоновую кость пергаменте, в реальности никогда не будут реализованы. Разумеется, каретой он обеспечит себя сам. И мундиром. Только не подумайте, будто мы с ним это обсуждали.

Тем временем будущий губернатор зрел своим орлиным оком пророческие видения. Всегда заглядывай за горизонт. Играй по маленькой, а мысли по-крупному. Пусть мелкота мечтает о грошах и медных пуговицах – грезы сэра Джека исчислялись миллионами долларов. Храбрость и еще раз храбрость; подлинный творец играет по своим правилам; где сила, там и закон. Банки и фонды, доверившись транснациональному размаху «Питко», слали деньги вагонами; но лишь всплеск вдохновения – удивительно, как порой схожи фантазия финансиста и душа художника! – надоумил его ссудить эти капиталы (слово, всегда вселявшее в сэра Джека томную страстность) одной из своих собственных дочерних компаний на Багамах. Естественно, это означало, что со всех будущих доходов от этих вложений маклерам «Питко» полагаются комиссионные. Сэр Джек саркастически-сочувственно тряхнул головой. Увы, комиссионные нынче высоки. Сами стонем.

Следующий вопрос: что делать сразу после Дня независимости? Допустим, что новый парламент Острова, имея полное право наплевать в лицо общественному совету сэра Джека, изберет курс национализации. Банки и акционеры не обрадуются – но что тут поделаешь? К сожалению, Остров пока не подписал ни одного из международных правовых соглашений. А затем – когда дитя натешится вдоволь – сэр Джек будет вынужден воспользоваться своими чрезвычайными губернаторскими полномочиями. Вследствие чего весь Остров практически – и юридически – перейдет в его собственность. Конечно, расплатиться с кредиторами он пообещает. Со временем. Сунет им некий процент с суммы. После долгой и тщательной реструктуризации долга. О, как сладко воображать все это! Подумать только, как все в штаны наложат. Юристы будут блаженствовать, как козлы в огороде. Должно быть, в крупных финансовых центрах он станет персоной нон грата. Что ж, Остров еще не подписывал никаких договоров о выдаче преступников. И не подпишет! Упереться, пока сами не предложат уладить дело по-хорошему. Или просто послать всех нахер и окопаться в «Питмен-хаусе-2». В конце концов, дни Vanderlust[63] для него миновали…

Вот только… не слишком ли сложен этот план, не слишком ли конфликтен? Как бы не пришлось жалеть, что его бойцовский характер задурил мозги собственной мудрой старой голове! С национализацией надо бы поосторожнее. В наше время порядочный турист пугается одного этого слова – и кстати, не зря. Нельзя оставлять детей без присмотра. Надо смотреть на вещи шире. В чем его главная цель? Наладить Остров, как машину. Отлично сказано. И если текущие прогнозы относятся к той же вселенной, что и наша планета, Проект имеет все шансы на сногсшибательный успех. Сэр Джек – такой уж был у него характер – всегда учитывал вероятность того, что инвесторов придется разочаровать. Но что, если его Последняя Великая Идея и вправду сработает? Что, если получится выплатить инвесторам проценты – и даже дивиденды в придачу? Что, если – выворачивая пословицу наизнанку – где закон, там и сила? Вот была бы хохма…

* * *

– Скажите, доктор Макс, вы эту историю выдумали? – спросила Марта. Они ломали напополам сэндвичи из сыра с питой на галерее (с легкозаменяемым в случае повреждения настилом из массива древесины ценных пород) над искусственным болотом. Доктор Макс был одет по-дачному: кардиган с треугольным вырезом, на шее – желто-крапчатый галстук-бабочка.

– Это которую же историю?

– О женщине с корзинкой яиц.

– Вы-ы-думал? Я историк. Официальный Историк, если вы не запамятовали. – Доктор Макс несколько минут дулся, но обида была ненастоящая, «на телекамеру». Жуя питу, он задумчиво смотрел на воду. – Меня слегка покоробило, что никто не попросил меня сослаться на источники. Источники глубоко почтенные, если не сказать «святоправдивые».

– Я не хотела… Понимаете, я решила, будто вы это выдумали, поскольку это было бы очень умно.

Доктор Макс надулся вновь – значит, то, что он сделал в действительности, неумно, или же от него, видите ли, никто не ждет умных поступков, или же…

– Видите ли, я предположила, будто вы это выдумали, поскольку у фиктивного Проекта и логотип должен быть фикцией.

– Вы переоце-е-ниваете мой ум, мисс Кокрейн. Разумеется, Килверт не видел своими глазами белье этой летуньи, а только описал его с чужих слов, но есть некоторая вероятность, что нечто похожее, выражаясь на народном языке, «действительно произошло».

Марта полизала свои передние зубы, между которыми застрял остов листка фиалки.

– И все же, как вам кажется, Проект – фикция?

– Фик-ция? – Доктор Макс просиял. Любой прямой вопрос, лишенный откровенно оскорбительных обертонов и предполагающий возможность длинного ответа, приводил его в хорошее расположение духа. – Фик-ция? Нет, я бы так не сказал. Нет-нет, отнюдь. Проект вульгарен – да, в том смысле, что он основан на огрубляющем упрощении всего, что только можно. Умопомрачительно коммерческий в скромном понимании такой жалкой сельской мышки, как я. Ужасный во многих своих побочных проявлениях. Направленный на манипуляцию людским сознанием – по своему основному философскому принципу. Все это – да, но фикция? Не думаю… «Фик-ция», как я понимаю это слово, предполагает измену подлинности. Но – спрашиваю я себя – применимо ли это семантическое значение к данному случаю? И не является ли сама идея подлинности в каком-то плане фикцией? Я вижу, мисс Кокрейн, мой парадокс для вас несколько ярковат и спеловат.

Она улыбнулась ему: в самолюбовании доктора Макса было что-то трогательно невинное.

– Позвольте ра-а-звить мысль, – продолжал он. – Возьмем то, что мы видим сейчас перед собой, этот неожиданный лоскуток заболоченной земли в предосудительной близости от урбанистических джунглей. Возможно, на этом месте когда-то – сколько веков тому назад, непринципиально – уже существовала такая же купальня для пернатых путешественников. А может, и не существовало ничего такого никогда. В общем и целом, даже наверняка. Значит, болото выдумано. Становится ли оно от этого фикцией? Очевидно, нет. Разница лишь в том, что его интенция и функция обеспечиваются человеком, а не природой. Строго говоря, можно даже заявить, что подобная искусственность, замещающая надежду на голую стихийность природы, повышает статус этой полоски воды.

Доктор Макс потянулся было засунуть руки в карманы жилета, упраздненные нынешними модельерами. Руки соскользнули на бедра.

– На пра-а-актике же этот водоем действительно превосходит другие, и вот в каком плане. Орнитология, кстати, один из моих коньков. Странное выражение, между прочим, «конек» ассоциируется скорее со спортом, а на одном коньке не покатаешься… Следовало бы говорить, «одна из моих любимых лошадок». Ну хорошо. Этот заболоченный участок, доложу я вам, был особым образом распланирован и засеян специальными растениями, дабы поощрять присутствие некоторых желательных видов птиц и одновременно отваживать крайне неприятные – прежде всего канадского гуся. Не будем углубляться в подробности, но ключевую роль тут играют вон те заросли тростника… Итак, мы можем заключить, что это по-о-зитивная перемена по сравнению с прежним порядком вещей. И – если взглянуть более широко – та же картина имеет место, когда мы анализируем некоторые неоправданно расхваленные и явно фетишизированные концепции, как то… позвольте привести примеры наугад… афинская демократия, палладианская архитектура, все еще властвующая над массами доктрина некоей секты пустынников… что ни возьми, но, как бы ни притворялись фанатики этих концепций, их подлинное начало, идею в ее первозданной чистоте обнаружить невозможно. Мы можем, выбрав наудачу какой-то миг, нажать на кнопку «пауза» и заявить: «Тут-то все и началось», – но как историк я вынужден вам сказать: подобные заявления на интеллектуальном уровне недоказуемы. То, что мы видим, всегда является копией – если в данном здании этот термин не запрещен – чего-то более раннего. Никакого локализованного во времени начала просто нет. Можно ли сказать, будто в один конкретный день конкретного года некий орангутанг распрямился, напялил целлулоидный набрюшник и возопил: «Рыбу – ножом?! Фу, какая пошлость»? Или, – захихикал доктор Макс за себя и Марту, – что гиббон вдруг написал Гиббона? Маловероятно, правда?

– Так почему же мне всегда казалось, что вы презираете Проект?

– О, мисс Кокрейн, e-e-entre nous[64], вы правы. Вы правы. Но это всего лишь социально-эстетическая оценка. Для любого существа, наделенного вкусом и пониманием, Проект – это страшилище, задуманное и спланированное, если вы мне позволите так назвать нашего любимого дуче, другим страшилищем. Но как историк сознаюсь: практически ничего не имею против.

– Несмотря на тот факт, что все это… искусственный конструкт?

Автор «Заметок фенолога» расплылся в благостной улыбке.

– У реа-а-альности много общего с кро-о-ликом, простите за цитату. Почтенная публика – те, кто заочно, и хорошо, что заочно, оплачивает наш хлеб с маслом, – желает видеть вместо реальности пушистую ручную зверушку. Чтоб беззаботно скакала, чтоб картинно била в барабан в своей самодельной клетке, чтоб ела салат с ладони. Дайте им реальное существо, которое кусается и, прошу прощения, гадит, – и они не будут знать, что с ним делать. Разве что придушить и сварить?.. А насчет констру-укта… что ж, и вы, мисс Кокрейн, сконструированы, и я. И, простите за откровенность, моя искусственность чуть более искусна – в том смысле, в каком этот эпитет применяется в выражении «искусная уловка», – чем ваша.

Жуя сэндвич, Марта проводила глазами медленно летящий по небу самолет.

– Я невольно заметила, что на днях, когда вы говорили на комитете, ваше нервное заикание как рукой сняло.

– По-о-разительно сильная шту-у-ка – этот а-а-ад-реналин.

Марта от всей души рассмеялась и положила руку на плечо доктора Макса. Он слегка вздрогнул, вновь рассмешив Марту.

– Ну а вот сейчас вы поежились – это тоже искусный конструкт?

– Ка-а-кой цини-изм, мисс Кокрейн. Я мог бы побить вас тем же оружием, спросив, был ли искусен ваш вопрос. Но что касается моего движения плечами: да, это была искусная уловка – другими словами, отрепетированная, сознательная реакция на определенный жест – имейте в виду, что я по-настоящему не обиделся. В своей детской кроватке я не знал этой ужимки. Но в некий юрский период своего психического развития я выбрал ее, присмотрел в необъятном каталоге актов невербальной коммуникации. Возможно, я купил эту манеру в супермаркете. Или самостоятельно скроил по своей мерке. Не исключено также, что она украдена. Я вообще считаю, что люди по большей части строят себя из ворованных деталей. Если б не воровали, были бы – ни кожи ни рожи. И вы тоже – конструкт не хуже прочих, только выдержанный в вашем оригинальном, не столь… пикантном, не сочтите за оскорбление, стиле.

– Например?

– Например, этот ваш вопрос. Вы не говорите: «Вы не правы, дурак» или «Вы правы, мудрец», а просто спрашиваете: «Например?» Вы себя прячете. Мое впечатление – существующее, мисс Кокрейн, в контексте моей симпатии к вам – таково: иногда вы активны, но активны как-то стилизованно, тщательно создавая образ человека без иллюзий (а это уже пассивность), в других случаях вы провокационно отмалчиваетесь, подзуживая окружающих, чтобы поглубже садились в лужу. Поймите правильно: я ничего не имею против того, чтобы дураки выказывали свою глупость. Так им и надо. Но и в том и в другом случае вы не даете себя изучать и, осмелюсь предположить, уходите от контактов.

– Доктор Макс, вы что, приударить за мной решили?

– Об этом я и говорю. Переводите разговор на другую тему, задаете вопросы, избегаете контакта.

Марта замолчала. У них с Полом таких разговоров не бывало. Нормальная, будничная, день ото дня полная откровенность. Тут тоже откровенность – но взрослая, абстрактная. Чушь это все – или нет? Она попробовала придумать вопрос, который не был бы средством избежать контакта. Ей всегда казалось, что задавать вопросы – это одна из форм контакта между людьми. Правда, тут еще как ответишь… Наконец с девчоночьей надеждой она произнесла:

– Это канадский гусь?

– О, невежество молодежи, мисс Кокрейн. О-хо-хо, м-да, о-хо-хо. Э-то совершенно заурядная и, сказать по чести, довольно грязная кряква.

* * *

Марта знала, что ей нужно: правда, простота, любовь, доброта, хорошая компания, много смеха и счастье в интимной жизни стояли во главе гипотетического списка. Также она знала, что составлять такие списки – идиотизм; нормальное человеческое занятие, конечно, но все равно идиотизм. И потому, хотя ее сердце раскрылось, разум продолжал нервничать. Пол вел себя так, словно их отношения – уже данность: параметры заданы, задача ясна, а проблемы возможны разве что в будущем. Ситуация была ей слишком знакома – блаженное стремление стать парой еще до того, как оформятся с точностью до параграфа законы и механизмы, регулирующие жизнь этой пары. В этой точке пути Марта уже бывала. И слегка жалела, что попала в нее не впервые; порой биография казалась ей тяжелой обузой.

– Как ты думаешь, я ухожу от контакта?

– Что?

– Как ты думаешь, я ухожу от контакта?

Они сидели у нее на диване с бокалами в руках. Пол гладил руку Марты со стороны локтевой ямки. Когда он доходил до определенного места чуть выше запястья, на третьем или четвертом разе она тихо взлаивала от удовольствия и выдергивала руку. Зная это наперед, он подождал ее вскрика, а затем ответил:

– Да. Что и требовалось доказать.

– Но как ты думаешь, я, э-э-э, раздражаю своей молчаливостью или вообще что-то из себя строю?

– Нет.

– Точно?

Пол улыбнулся весело и самодовольно:

– Скажем так, я не заметил.

– Что ж, если ты не заметил, это еще ничего не значит.

– Послушай, я же сказал, что нет. Какая тебя муха укусила? – проговорил Пол, видя, что не убедил ее. – Я думаю, что ты… настоящая. И с тобой я чувствую себя настоящим. Тебе этого достаточно?

– Должно быть достаточно, я знаю. – И тут, словно бы переводя разговор на другую тему, она заметила: – За ланчем я поболтала с доктором Максом. – (Пол хмыкнул, выражая свое безразличие.) – Знаешь болотце за «Питмен-хаусом»?

– Ты пруд имеешь в виду?

– Это болото, Макс. Мы с доктором Максом о нем говорили. Он орнитолог-любитель. Ты знал, что Сельская Мышь в «Таймс» каждую субботу – это он и есть?

Пол совместил вздох с улыбкой.

– По-моему, это самая неинтересная единица информации, которую я услышал от тебя за все наше время вместе. Сельская Мышь – ну и имечко для… для напудренного жлоба, который с людьми говорит как с телекамерой. Ничуть не удивлюсь, если Джефф однажды начистит ему морду. О да, и какой он про-о-тивный, когда за-а-икается.

– Он нескучный. Человека можно находить нескучным, даже если он тебе не нравится. А он мне, вообще-то, нравится. Строго говоря, я его обожаю.

– А я не перева-а-риваю.

– Неправда.

– Пра-ав-да, о да-а. – Пол вновь потянулся к ее руке.

– Не-а. Он рассказал мне нечто сногсшибательное. Если ему верить, болото спланировали особым образом. Это связано с ландшафтом, с местами посадки тростников, с высотой берегов, с направлением, в котором течет вода. И все для того, чтобы там не садились канадские гуси. Вероятно, они создают проблемы или отгоняют других птиц. Во время ланча там плавала очень красивая кряква.

– Марта, – заявил в сердцах Пол, – я знаю, что ты деревенская девчонка, но мне-то зачем это рассказывать? Доктор Макс готовит для Проекта раздел «Птицы»? Он что, забыл распоряжение сэра Джека: «Нахер ту́пиков!»?

– Я думала, ты завязал с цитированием питморизмов. Думала, ты исцелен. Нет, просто это все навело меня на кое-какие мысли. В смысле… как ты думаешь, мы тоже так устроены?

– Мы?

– Не мы с тобой. Люди вообще. Все эти дела насчет того, с кем у тебя… слаживается, а с кем – нет. В сущности, это же загадка, верно? Почему меня привлекаешь ты, а не кто-то другой?

– Мы это уже обсуждали. Потому что я моложе, ношу очки, ниже ростом, меньше зарабатываю и…

– Ладно тебе, Пол. Я тут мысль пытаюсь развить, а ты… Я же не говорю, что моя симпатия к тебе – это… глупо.

– Спасибо. Аж от сердца отлегло. Ну так как, пойдем в постельку? Докажешь на практике.

– Видишь ли, если бы кто-то пытался взглянуть на это все объективно, он мог бы решить, что все это как-то завязано на моем отце.

– Погоди. – Пол и сам не понимал, смешно ему или обидно. – Мы же договорились, что я младше тебя.

– Во-во. Значит, я, к примеру, не доверяю мужчинам, которые старше. И все такое.

– Это, как ты сама мне сказала не столь давно, дешевенькая психология.

– Прости, – отозвалась Марта. – Или ты скажешь, что являешься противоположностью мужчин, с которыми я встречалась прежде. Или скажешь, что никаких общих принципов просто нет.

– Типа того, что мы оба гетеросексуальны и случайно работаем в одной комнате и нас свела судьба?

– Или скажешь, что принцип есть, но мы его не знаем или не можем понять. Дескать, некая сила нас толкает, а мы и не замечаем.

– Погоди. Погоди. Стоп. – Вскочив, Пол встал перед ней. Прижал к губам палец, уговаривая ее замолчать. – Дошло. Наконец-то дошло. Наверно, меня сбила с толку идея, будто доктор Безумный Макс в состоянии сказать что-то относительно толковое об отношениях между людьми. Но теперь я просек. Болото – это ты. И ты никак не можешь понять, почему все эти красивые плечистые канадские гуси летят мимо и тебе приходится утешаться глупой серой уткой – то есть мной.

– Нет. Не совсем. Совсем не так. И вообще, утки очень милые.

– Если это правдивая лесть, то, кажется, я ее не переживу.

– Так что ты думаешь?

– Я не думаю. Я крякаю.

– Нет, серьезно.

– Кря-кря.

– Пол, перестань.

– Кря. Кря. Кря. – Он увидел, что Марта еле удерживается от смеха. – Кря.

* * *

Гэри Десмонд умел кончать вовремя. Так говорили о нем восхищенные коллеги. Связи у него были отличные, тайну источников он хранил, не ленился трижды перепроверить любую сомнительную подробность и приносил шефу статью, только когда у нее (у статьи) уже лопался на груди лифчик. Было у него и еще одно достоинство – будучи добытчиком и поставщиком историй с «клубничкой», он внешне не походил на такового. Несведущие читатели, как правило, воображали себе неотесанного закоренелого шантажиста, что строчит в блокноте, то и дело похотливо облизывая карандаш; гуманоида в длинном пальто, испещренном пятнами от пива, а скорее всего, не от пива вовсе.

Гэри Десмонд носил темный костюм и строгий галстук, иногда дополняя ансамбль обручальным кольцом; он был умен, учтив и почти никогда не давал своим информаторам заметить своего на них давления. Его подход был – или казался – человечным, но деловитым. В его газете стало известно об одной истории, и после обстоятельного расследования была подготовлена статья, которая вскоре будет опубликована; но прежде они хотят, согласно правилам хорошего тона и, более того, по этическим соображениям, сверить информацию с основным действующим лицом. Есть ряд деталей, которые он/она, возможно, захотят прояснить, и, очевидно, газета могла бы вам помочь, когда конкуренты пронюхают о случившемся и – будем смотреть на вещи трезво – подговорят другие стороны изложить дело в ином ключе. Короче, есть проблема, и проблема эта сама никуда не денется, но Гэри Десмонд пришел вам помочь. Вместо того чтобы со значением облизывать карандаш, он неспешно писал наливной ручкой с золотым пером – этаким полуантикварным агрегатом, отличным поводом для светской беседы, – а держался он с бесконечным терпением и легким подобострастием, так что в итоге о деньгах первым заговаривали вы. Одно лишь кроткое: «Полагаю, мои расходы будут возмещены?» или наглое: «А бутылку поставите?» – и, не успев опомниться, вы уже оказывались «под вымышленным именем в тайном убежище», что звучало куда экзотичнее, чем отель на обочине автострады в двух шагах от Лондона, и все же… И колесики диктофона все мотали и мотали пленку (миленькую наливную ручку давно уже убрали), так как Гэри Десмонд все спрашивал и спрашивал о том, что и так знает или вроде бы знал, но хотел перепроверить. К этому времени вы уже подписали контракт и видели билеты на самолет. Честно сказать, вы так привязались к Гэри – как незаметно начали его называть, – что даже думали, прелестно отбрасывая со лба свои осветленные волосы, не позвать ли его с собой полежать пять дней на солнышке, пока скандал рассосется. Иногда он соглашался, а иногда это было, к сожалению, против правил.

Все эти высокопрофессиональные колыбельные никак не готовили вас к заголовку «ПРИНЦ РИК И МЫ: ПОДРУЖКИ-ЛЕСБИЯНКИ В НАРКОТИЧЕСКОМ УГАРЕ РАЗВЛЕКАЛИ ЕГО ВЫСОЧЕСТВО» на всю первую страницу. Внутри вы видели самое себя на целом развороте, чуть ли не в натуральную величину – широко расставив груди под французской баской, развалившись на бильярдном столе, вы шаловливо сжимали в руке пару шаров. Телефон начинал разрываться: родители, которые всегда так гордились вами, а теперь стыд-то какой, ни в паб зайти, ни людям в глаза взглянуть; и звонила вам только мама, потому что у папы просто язык отнялся. Новые статьи – откровения бывших приятелей минувших лет («Развалится на постели, вся такая толстая, вылитая пуделиха, и ни хрена не делает – а я ее лижи…», «Я уже купил кольца, но тут она завела себе лорда…», «Да, она всегда любила тусовки, но кто бы мог подумать, что дело кончится иглой и сексом втроем…»). Клевета, одна клевета, какие же сволочи в этих газетах, и ничего такого у нас не было, разве что кокаин, и вообще, это все Петронеллина была идея, ну, почти. И вы искали опору в Гэри Десмонде, и, конечно, он вас не бросал, вот только уже не очень спешил перезванивать; но нет, увы, на этой неделе у него нет времени с вами пообедать, готовит огромный материал, в городе его не будет, может, выпьем как-нибудь пивка, ничего, выше нос, девочка, поверьте опыту Гэри, ты хорошо выдержала испытание, с достоинством, и, как там говорится, вестника всегда казнят, верно? И только в том случае, если вы не переставали ныть, он заговаривал чуть более жестким тоном и напоминал, что мир не детская сказочка, играешь с огнем – не удивляйся ожогам, и, если уж ты просишь у него совета, чек-то у тебя в кармане лежит, верно? Сходи чуточку пошвыряйся деньгами, в своей жизни он еще не встречал девушки, которой новое платье не поправило бы настроения, извини, милая, надо бежать. И вы не успевали намекнуть, что если он пойдет с вами в магазин, то может сказать, что вы по-прежнему выглядите отлично, а не как потасканная шлюха, которой вас обозвали не далее чем вчера и совершенно ни за что. Как там врач сказал, сколько этих надо принять с бессонницы?

Темно-синий фургон Гэри Десмонда (типичная машина высококвалифицированного мастера-ремонтника; что именно чинит владелец, по фургону определить было невозможно, но квалифицированностью буквально пахло) уже некоторое время стоял напротив особняка тетушки Мэй в Чорливуде. Кабина все время была пуста, и ни одна леди с собачкой, ни один бдительный член «Общественного дозора» не подозревали, что отдушины в кузове – на самом деле глазки с перископами и что внутри трудится Гэри, вооруженный блокнотом, магнитофоном и фотокамерой со скоростным затвором. Для идентификации гостей «Ардоха» пришлось привлечь к делу еще кое-кого; угостив старого приятеля коктейлем, он получил доступ к номерам кредитных карточек, но тайну хранил стойко: имя главного проказника, этого жирного борова, ни разу не упоминалось.

Главная загвоздка состояла в том, чтобы завязать контакты, поскольку Гэри Десмонд не знал об «Ардохе» ровным счетом ничего. К тому же всегда был риск, что первый же взятый в оборот лох заорет: «Отвали, паскуда», побежит к телефону и настучит тетушке Мэй, спалив всю операцию. Но робкий, лысеющий пилот гражданской авиации, разменявший шестой десяток разведенный недотепа – которого Гэри Десмонд решил отловить в его обычном пабе, дабы снизить до минимума возможность неучтивой реакции, – моментально купился на обходительность Гэри и рассказанную им (естественно, лживую) историю. Разумеется, Гэри вовсе не журналист (больно уж предосудительно); по документам он – следователь по особым делам из Королевского таможенно-акцизного управления. Расследуется дело о наркобизнесе всемирного масштаба, плюс кое-какие убийства, и один из ключевых подозреваемых часто посещает некий дом. Глядя в глаза своей испуганной жертве, Гэри Десмонд особо подчеркнул, что полиция этим делом не занимается, пресса ничего не ведает, а против заведения тетушки Мэй как такового они ничего не имеют. С точки зрения таможни законопослушные граждане и исправные налогоплательщики в частной жизни могут делать все, что угодно, – при условии, что в этих развлечениях не участвуют несовершеннолетние и не используются (а) редкие и исчезающие животные и растения и (б) запрещенные вещества. Может быть, мы пойдем куда-нибудь, где вас не так хорошо знают, – есть один разговор…

По окончании ужина Гэри заплатил по счету и смущенно положил на ресторанный столик некий конверт. Не подумайте, будто это его инициатива, нет, начальство само настаивает: добровольные помощники таможни заслуживают возмещения их расходов. Пилот отказался. Гэри вполне одобрил его позицию, но тут же добавил, что подобные выплаты проходят вне бухгалтерии – никаких имен, никаких квитанций. Не знаю уж, почему их зовут «черными» – на мой взгляд, чище не бывает. Считайте, канцлер возвращает вам часть налогов. Спустя несколько минут пилот взял конверт, не заглядывая внутрь. Гэри Десмонд почти уверен, что больше никаких услуг с его стороны не понадобится, хотя при необходимости они знают, где его найти (если что, через работу). Скажу вам по секрету: расследование продлится еще пару месяцев, после чего тетушка Мэй утратит одного клиента, но больше ничего в ее жизни не изменится.

Следующий этап был проще: имена, графики, информаторы, цены, сценарии, методы – рутина… И наконец, финальная важная дилемма – выходить на тетушку Мэй или нет? Если она в панике сбежит или окажется верна клиенту, все пропало. Но если она даст согласие на жалкий часок съемок, в крайнем случае два… Гэри Десмонд переписал свою «легенду» заново. Секретная служба? Связи с неким арабским диктатором. Помните тех детишек с перерезанными глотками, просто сердце кровью обливалось смотреть на эти снимки, один-единственный клиент, больше нам никто не нужен, да, известное лицо, более того, очень-очень известное лицо, но в каком-то смысле я бы посоветовал вам предпочитать не столь яркие лица. Кстати, расходы не вопрос, абсолютно не вопрос. Предлагаем вам солидный гонорар – строго говоря, настаиваем. Очень солидный гонорар. Всего три часа. Придется проделать в штукатурке маленькое отверстие, и все, а так – «мотор», «стоп» и забудем друг о друге!

Гэри Десмонд рассудил, что рискнуть стоит.

* * *

– Бук-хаус, – провозгласил сэр Джек. – Без Бук-хауса у нас руки связаны.

В отелях постелили ковры и расставили кадки с пальмами, башни-двойняшки стадиона Уэмбли ждали окончательной отделки, в «Питмен-хаус-2» как раз сейчас засовывали копию пресловутого кабинет-зала, а теннисоновские холмы уже обогатились тремя полями для гольфа. Торговые центры и выставку пастушеских собак можно было открывать хоть завтра. Хэмптон-кортский лабиринт – готов, Белая Лошадь – уже украшает склон, а на горном плато, выходящем на запад, специалисты по фигурной стрижке деревьев создали композицию «Великие вехи английской истории», блистающую черным фризом в лучах заката. Все было на месте: Биг-Бен в половинную величину, могилы Шекспира и принцессы Дианы, Робин Гуд и его «Веселые стрелки» в Шервудском лесу и меловые утесы – в Дувре-2; черные лондонские такси, озаряя фарами лондонский туман, сновали между глостерширскими деревеньками, где под каждой соломенной крышей можно было выпить чаю со сливками по-девонширски; имелись «Битва за Британию», крикет, пабы, оборудованные для игры в кегли, Алиса в Стране чудес, газета «Таймс» и Сто один далматинец. Мемориальный пруд имени супруги Стэкпула вырыли заново и обсадили плакучими ивами. Бифитеров научили подавать «Великий Английский Завтрак»; доктор Джонсон учил текст программы «Обед в „Чеширском сыре“»; а тысяча малиновок постепенно акклиматизировалась к вечным снегам. Команде «Манчестер юнайтид» предстояло принимать всех своих зарубежных соперников на «Островном Уэмбли»; непосредственно после игры матчи будут повторяться в Манчестере командой-дублером, обязательно с тем же результатом. Ни одного члена парламента заполучить не удалось; но нанятые вместо них актеры были совсем как настоящие. Собрание Национальной галереи развесили и покрыли патиной времени. Наличествовали родина семейства Бронте, дом Джейн Остин, первобытный лес с исконной фауной Англии, мюзик-холл, пудинги, исполнители танца «моррис» и сельской чечетки, Королевская шекспировская труппа, Стоунхендж, прямые спины, шляпы-котелки, кабельная сеть для показа классических телесериалов, здания в стиле «фахверк», красные автобусы, восемьдесят сортов теплого пива, Шерлок Холмс – и Нелл Гвинн, чья внешность отметала все слухи о педофилии. Недоставало только Бук-хауса…

Конечно, в каком-то смысле он уже был. Фасад дворца и решетка были вполне готовы; гвардейцев в медвежьих шапках из лайкролита обучили не поднимать на штыки маленьких сорванцов, порывающихся измазать их сапоги мороженым; знамена – всех цветов радуги – хоть сейчас выноси. По поводу всех этих приготовлений пресса хранила многозначительное молчание, из чего простые граждане, разумеется, заключали, что королевская семья на переезд согласна. Лишним подтверждением служили регулярные опровержения со стороны Букингемского дворца. Но факт оставался фактом – Бук-хаус не соглашался.

А ведь, казалось бы, простое дело! В метрополии репутация семейства давно уже пошатнулась. Смерть Елизаветы Второй и крах наследственного принципа правления были восприняты массами как конец традиционной монархии. Длительные публичные дебаты на тему престолонаследия еще более подорвали мистическую ауру королевских особ. Молодые король и королева старались изо всех сил: участвовали в ток-шоу, пользовались услугами лучших пиарщиков и, как умели, утаивали свои интрижки. Из двадцатистраничного фоторепортажа в журнале «Сюси-Пуси» народ Англии узнал крайне умилительную подробность: на вышитой подушке, узор для которой королева Дениза нарисовала лично, читатели прочли ласковую кличку, придуманную ею для супруга, – Хорек-Королек. И все равно нация ворчала по-прежнему – Англию то ли раздражала нормальность королевской четы, то ли смущала ее стоимость. Возможно также, что за много веков страна просто притомилась любить своих правителей.

В общем, вода лилась на мельницу сэра Джека мощным потоком – а дворец упирался. Королевские советники, эти виртуозные мастера тянуть кота за хвост, прозрачно намекали, что зарубежные счета Виндзоров прокормят семейство еще не один десяток лет. На Мэлл господствовал менталитет обитателей бомбоубежища – «отсидимся, дескать!» – порой выражаемый во вспышках первостатейного стеба. Когда премьер-министр лишний раз повторил лозунг «пересадим монархию на велосипеды», пресс-секретарь дворца заявил, что, хотя велосипеды ни при каких условиях не станут приличествующим королям транспортным средством, его величество, учитывая сложную экономическую обстановку и истощение запасов полезных ископаемых, готов превратить Дом Виндзоров в монархию на мопедах. И действительно, время от времени по Мэлл проносилась, хладнокровно отключив глушитель, фигура в мотоциклетном шлеме и «косухе» с королевским гербом на спине, хотя был ли это король, его беспутный кузен Рик, наемный двойник кого-то из них или просто безвестный шутник, оставалось загадкой.

При всем безразличии страны дворец, Министерство туризма и сэр Джек знали, что для Англии королевская семья – главный козырь в финансовой игре. Переговорщики сэра Джека вконец охрипли, втолковывая противной стороне, что, переехав на Остров, их величества сильно выиграют в деньгах, а условия их труда можно будет без натяжки именовать условиями отдыха. Обещали Букингемский дворец со всеми современными удобствами плюс для уик-эндов в стиле ретро Осборн-хаус; вместо критики и наглого вмешательства в личные дела – одно лишь квалифицированно организованное обожание ad libitum[65]; налогов семья платить не будет, а Собственный Их Величеств Бумажник заменят прогрессивные отчисления от прибылей Проекта; и никаких назойливых папарацци, поскольку газета на Острове только одна – «Лондон Таймс», а ее редактор – патриот до мозга костей; скучные обязанности будут сведены до минимума, зарубежные поездки – осуществляться лишь с целью отдыха, а занудливым главам чужеземных государств просто не дадут виз; дворец будет иметь право вето над всеми монетами, медалями и марками, выпускаемыми на Острове, – и даже, если хотите, над открытками; и, наконец, никто, никогда, ни при каких обстоятельствах и не заикнется о велосипедах – собственно, к тому и затеян весь этот переезд, чтобы возродить атмосферу величественной роскоши, которой семья лишилась за последние десятилетия вследствие происков пошлых парвеню. Была упомянута сумма подъемных, достаточная, чтобы вызвать обморок у любого футболиста, – а дворец стоял на своем. Удалось договориться – ценой фантастической, выраженной преимущественно в деньгах лести, – что их величества прилетят на церемонию торжественного открытия. Но принимающую сторону многократно призвали не придавать этому факту излишне большого значения.

Штатный Циник пыталась взглянуть на ситуацию с положительной стороны.

– Послушайте, – сказала она, – у нас на Острове уже есть Елизавета Первая, Карл Первый и королева Виктория. Нужны нам эти бездарные попрошайки?!

– Увы, нужны, – возразил сэр Джек.

– Что ж, если все здесь присутствующие – даже, как ни удивительно, доктор Макс – предпочитают копии подлинникам, добудьте копии.

– Вот что, если я еще раз такое услышу, – пробурчал сэр Джек, – я кому-нибудь что-нибудь оторву. Естественно, запасной вариант есть. «Королевская чета» репетирует уже который месяц. Они справятся отлично – надежные люди, очень надежные. Но все равно – это не! их! величества!

– Логика подсказывает, что наши величества наверняка лучше.

– Увы, Марта, бывают моменты, когда на логике, как и на цинизме, далеко не уедешь. Наша цель – «Не просто отдых». Наша цель – Вечнозеленые доллары и длинные иены. Без Бук-хауса у нас руки связаны, и он об этом знает, боже ж ты мой!

Тут раздался голос, звучавший очень редко:

– А не пригласить ли старика Георга? Может, он вернется из монастыря в мир?

Сэр Джек даже не посмотрел в сторону Мыслелова. За последние несколько недель юнец определенно обнаглел. Или забыл, что его работа – ловить Мысли, а не подсовывать свои собственные жалкие непрожеванные идейки? Обострение самомнения у Пола сэр Джек объяснял тем, что мальчишке невероятно подфартило: все-таки пробрался в постель Марты Кокрейн. Как же низко пала «Питко»! Не фирма, а бюро знакомств для сотрудников! Конечно, в положенный срок час возмездия пробьет; но не сегодня.

Помариновав мальчишку в неуклонно крепнущем безмолвии, сэр Джек шепнул Марку:

– Вот было бы всем сумасбродствам сумасбродство.

Презрительный смех Марка послужил сигналом к закрытию заседания.

– Два слова, Пол, если – если! – у вас есть время.

Пол проводил глазами остальных, выходящих гуськом, а точнее, проводил глазами ноги Марты.

– Да, чудо что за женщина, – одобрительно проговорил сэр Джек. – Говорю как знаток чудес в женском облике. И как человек семейный, конечно. Чудо что за женщина. Не ходит, а летает.

Пол смолчал.

– Помню, как увидел ее впервые. И как впервые увидел вас, Пол, тоже помню. Правда, мы с вами встретились в менее официальной обстановке.

– Да, сэр Джек.

– Вы очень выросли, Пол. Под моим руководством. Она тоже выросла. Под моим руководством.

На сем сэр Джек умолк. Давай, парень, не разочаровывай меня. Покажи, что в штанах у тебя не лыком шито.

– Вы хотите сказать, – в привычный учтивый тон Пола вплелись новые, агрессивные нотки, – что мои… отношения… с мисс Кокрейн вас не устраивают?

– Почему я вдруг должен так считать?

– Или что они плохо сказываются на моей работе?

– Нимало, Пол.

– Или что они плохо сказываются на ее работе?

– Нимало.

Сэр Джек был доволен. Приобняв Пола, проводив своего протеже до двери, он почувствовал под рукой желанную скованность мускулов.

– Счастливый вы человек, Пол. Прямо завидки берут. Молодость. Любовь достойной женщины. Вся жизнь впереди. – Сэр Джек потянулся к дверной ручке. – Благословляю вас. Вас обоих.

Пол понял лишь одно: сэр Джек ломает комедию. Но что за этим стоит?

* * *

Шериф приказал обыскать Ноттингем вдоль и поперек, а Робин бродил по веселым лесам – веселей, чем на липе листок. Грабил богатых и оделял бедных. Первичный миф; нет, лучше – английский первичный миф. Миф о свободе и мятеже – праведном мятеже, естественно. Мудрая при всей своей стихийности концепция – зародыш системы налогообложения и перераспределения доходов. Индивидуальная инициатива, призванная сглаживать крайности свободного рынка. Людское братство. Вполне христианский миф, кстати, несмотря на легкую антиклерикальную направленность. Шервудский лес как пасторальный монастырь. Триумф хорошо вооруженных праведников-разбойников над бароном – подлинным бароном-разбойником. А главное – номер семь в Джеффовом перечне Пятидесяти Вечных Квинтэссенций Самого Наианглийского, отредактированном сэром Джеком Питменом.

«Миф о Робине» с самого начала получил статус наибольшего благоприятствования. Паркхерстский лес легко преобразился в Шервудский, а окрестности Пещеры приобрели новую живописность благодаря репатриации нескольких сотен зрелых дубов, ранее окаймлявших бассейн в имении саудовского принца. Камни, которыми Пещера была облицована снаружи, как раз сейчас обрабатывали отбойными молотками, придавая им аутентичную щербатость; общую спальню уже оштукатурили вторым слоем копоти. К очагу, где будут ежедневно жарить целого быка, подвели газ, конкурс на вакансии разбойников находился на стадии финальных прослушиваний. И Марта Кокрейн, по сути, даже не хотела быть циничной, когда на четверговом заседании с ее языка сорвался вопрос:

– Кстати, а почему в шайке одни мужчины?

– А папа римский – католик? – возразил Марк.

– Бросьте вы свой феминизм, Марта, – вмешался Джефф. – Вечнозеленым долларам и длинным иенам он абсолютно до фени.

– Я просто…

Но доктор Макс скороговоркой пришел ей на выручку – если и невпопад, то благородно.

– Конечно, вопрос о католическом вероисповедании папы римского как в исторической перспективе, так и в применении к современности… невзирая на тот факт, что в пивных этот тезис используется в качестве решающего аргумента… – тут доктор Макс смерил Марка испепеляющим взглядом, – остается для историков серьезной проблемой. С одной стороны – популярное при всей его непродуманности мнение, что любой поступок понтифика ipso facto[66] является католическим деянием, иначе говоря, папство по определению равносильно католичеству. С другой стороны – более зрелое суждение моих коллег, состоящее в следующем: на протяжении веков самой фундаментальной проблемой католической церкви, из-за которой она слишком часто попадала, аки кур, в исторический либо клерикальный ощип, был именно дефицит подлинно католических свойств у пап, ибо, будь они истинными…

– Заткните фонтан, доктор Макс, – произнес сэр Джек не без одобрения. – Поделитесь с нами своей мыслью, Марта.

– Я не уверена, что слово «мысль» тут не будет преувеличением, – начала Марта. – Мне просто…

– Ну, знаете ли, – прервал ее Джефф. – Переигрывать поздно. Такие вещи финансируют только меньшинства. О Робин Гуде знают все. И не смейте Робин Гуда трогать. Вот так-то, – раздраженно закатил глаза Джефф.

Нападки Джеффа захватили Марту врасплох, ведь обычно Разработчик Концепций вел себя крайне благопристойно, слушал развесив уши, а терпеливо дождавшись, пока остальные примут решение, выполнял их волю.

– Мне просто пришло в голову, – произнесла Марта кротко, – что в наши задачи, в задачи разработчиков Проекта, входит и репозиционирование мифов в современном ключе. Не вижу, что такого особенного в мифе о Робине. Более того, раз уж он идет под седьмым номером, тем внимательнее следует его проанализировать.

– Вы мне позво-о-лите процитировать пару самодовольных, не обессудьте за эпитет, высказываний Джеффа?

Доктор Макс откинулся на спинку стула, вальяжно сцепив пальцы на затылке, грозя скептикам острыми локтями, – словом, окончательно переключившись в режим «семинар». Марта покосилась на сэра Джека, но Председатель был сегодня настроен терпимо – или злокозненно.

– «О Робин Гуде знают все» – крайне близорукая формулировка. От таких заявлений у историков шерсть дыбом встает. Все знают, увы, только то, что знают все, как, к моему глубокому сожалению, показали мои исследования в рамках Проекта. Но еще ярче другой перл: «И не смейте Робин Гуда трогать». Мой дорогой Джефф, что такое, по-вашему, История? Четкая, полиокулярная видеозапись действительности? О-хо-хо. Исторические материалы о второй половине тринадцатого века – это не прозрачный поток, в который мы могли бы войти, посвистывая. Что до мифологии, в ней всегда доминировали и доселе доминируют мужчины. История – это, грубо говоря, мачо. Практически вылитый вы, Джефф. Перехожу к первому, что пришло мне в голову в связи с нашей темой. Мисс Кокрейн очень к месту подняла вопрос о том, состояла ли шайка из одних мужчин и если да, то почему. Мы знаем, что среди них, бесспорно, была одна женщина – дева Мэриан. Значит, мотив исключительно мужского братства изначально отпадает. Более того, имя вожака – Робин – двусмысленно, поскольку это сокращенная форма и от Роберта, и от Роберты. Его двусмысленность находит свой отзвук в традиции английской пантомимы, где разбойника играет молодая особа женского пола. Фамилия Гуд – пишется «Hood» – означает «капюшон», «плащ с капюшоном» – то есть унисексуальный предмет одежды. Итак, ваш покорный слуга мог бы, если бы пожелал немножко попроказничать и подразнить Джеффа, предложить репозиционирование мифа о Робине путем восстановления подлинного исторического контекста – образа женщины-разбойницы. Многим, если не всем, тут вспомнятся Молль Срежь-Кошель, Мэри Рид и Грейс О’Мэлли.

Сэр Джек упивался смятением Джеффа.

– Ну-с, Джефф, хотите парировать удар?

– Послушайте, я всего лишь Разработчик Концепций. Я разрабатываю концепции. Если Комитет решит превратить Робин Гуда и его товарищей в банду… гомиков, дайте мне знать, вот и все. Но я вам одно скажу: вечнозеленые доллары не пойдут в дверь, через которую ходят голубые фунты.

– А может, им понравится тесниться у входа, – заметил доктор Макс.

– Джентльмены. Сказано уже достаточно. Все задумки излагайте доктору Максу, а он пусть сделает доклад на чрезвычайном заседании Комитета в понедельник. Да, и вот еще что: Джефф, приостановите пока работы в спальне. Вдруг понадобится расширить дамскую комнату.

Утром в понедельник доктор Макс вынес на суд коллег свой доклад. Марта отметила про себя, что Официальный Историк был, как обычно, щеголеват и суетлив, но в его манерах прорезалась новая решимость. Она побилась сама с собой об заклад, что заикание у него сегодня пройдет, и задумалась, заметит ли это Пол. Доктор Макс откашлялся с таким видом, точно главный здесь он, а не сэр Джек.

– Из уважения к мнению нашего Председателя об осадочных породах и каменных топорах, – начал он, – я опускаю, хотя она весьма занимательна, историю зарождения легенды о Робин Гуде, ее параллели с артуровским мифом и аргументы в пользу ее происхождения от великого арийского солярного мифа. Точно так же обойдемся с Петром-пахарем, Эндрю Винтаунским и Шекспиром. Все это осадочные породы. Также я не буду докучать вам результатами проведенного мною при помощи электроники исследования – скажу лишь, что на его основе я составил портрет Джо-Представителя-Масс, или, лучше выразиться, Джеффа-Представителя-Масс. Да, это верно, что «о Робин Гуде знают» все, и знают они то, что и следовало ожидать. Жаргонно выражаясь, «ни фига». Оставляя в стороне все вышеизложенное, задумаемся, что собой представляли Гуд и его «Веселые стрелки». Джефф-Представитель-Масс, полагаю, приветствовал бы легенду о предвечном борце за свободу – ему импонировали бы не только героические акции Робина со товарищи, не только его экономическая политика перераспределения богатств, но и демократичный подход мистера Гуда к отбору соратников. Брат Тук, Маленький Джон, Билль Скарлет, он же Билль Алая Рожа, и Мук Мельников Сын. Кто перед нами? Священник-расстрига, хронический обжора; лицо, страдающее либо задержкой роста, либо гигантизмом – смотря по тому, склонно ли было к иронии сознание человека Средневековья; больной pityriasis rosea[67] – либо алкоголик; и работник мукомольной промышленности, чей личностный статус обусловлен социальным положением его отца. Есть еще Алан Э-Дейл, чье «сердце воробышком бьется в груди», – явный аллегорический намек на нарушения сердечной деятельности… Другими словами, это группировка маргиналов, а ее лидер – активный противник какой бы то ни было дискриминации – был, сознавал он это или нет, одним из пионеров движения за мультикультурализм и социальное равноправие.

Марта уставилась на доктора Макса с совершенно непрофессиональным недоумением. Не может быть, чтобы он говорил серьезно; Джеффа подкалывает, ясное дело. Но обтекаемая самопародийность была скорее характерна для нормальной манеры доктора Макса. Вопросительный взгляд Марты отскочил рикошетом от его блестящего забрала.

– Все это неизбежно заставляет нас задуматься о сексуальной ориентации шайки. Могла ли она быть гомосексуальным сообществом, что усугубляло бы и оправдывало изгойский статус ее членов? Правда, с изгойством по принципу ориентации в истории все не так просто, достаточно вспомнить некоторых английских королей… но все же… На наших последних посиделках мы отметили половую двусмысленность имен – как то, прежде всего, Робин и Мэриан. Тут следует добавить случай Мельникова Сына, который в одних текстах именуется Мук – что может ассоциироваться с дюжей маскулинностью или джеффоподобностью, – а в других Мидж, то есть известным ласкательным прозвищем невысоких женщин. Вообще говоря, мы должны иметь в виду, что в пасторальных сообществах со значительным численным превосходством мужчин над женщинами однополые интимные связи, дополняемые либеральной этикой, являются исторической нормой. Подобное поведение сопровождается элементами трансвестизма, порой ритуального, порой, э-э-э, не ритуального. Также мне хотелось бы отметить – хотя я вполне пойму, если эту концепцию Комитет развивать откажется, – что пасторальные сообщества этого вымышленного мира наверняка ублажали бы себя и скотоложством. В данной ситуации наиболее подходящими объектами для сближения были бы олени и гуси; с лебедями сложнее, а кабаны по очевидным причинам не подходят вообще… Что же касается исторических данных, подтверждающих гипотезу о гомосексуальной ориентации шайки, ключевым тут является случай девы Мэриан. Согласно дошедшим до нас обрывочным сведениям, Мэриан, урожденная Матильда Фицуотер, формально вступила в брак с Робин Гудом, причем церемонию венчания проводил брат Тук – так что с церковной точки зрения законность союза выглядела весьма сомнительно. Однако консумировать брак она отказалась, пока ее супруг не будет восстановлен в социально-имущественных правах, то есть перестанет быть изгоем. Соответственно, она именовала себя девой Мэриан, хранила целомудрие, носила мужскую одежду и ходила на охоту наравне с соратниками-мужчинами. Какие будут гипотезы, джентльмены и мисс Кокрейн?

Но все молчали, завороженные то ли рассказом доктора Макса, то ли живописными подробностями, то ли его дерзостью, если не сказать «наглостью», по отношению к владельцу семейных газет. Сам сэр Джек хранил глубокомысленное молчание.

– По этому поводу в голову – по крайней мере, в мой несовершенный череп – тут же приходят три версии, – продолжал без запинки доктор Макс. – Первая – нейтрально-объективистская (хотя любой настоящий историк скажет вам, что нейтральный объективизм, в сущности, невозможен): дева Мэриан следовала рыцарскому кодексу тех времен в своем его понимании. Версия вторая: то была уловка с целью избежать дефлораций. Из исторических источников остается неясным, предполагал ли обет целомудрия отказ от нонпенетративных видов секса, к примеру орального. Возможно, Мэриан стремилась угнаться за двумя зайцами. И версия третья: Матильда Фицуотер, являясь в глазах закона и церкви особой женского пола, в биологическом плане являлась мужчиной; формальную лазейку в рыцарском кодексе она использовала, дабы избежать разоблачения. Несомненно, вы затаив дух ждете моего мнения о всех этих гипотезах. Мое заключение таково: мне лично глубоко все равно; работа над этим докладом оскорбила мою профессиональную гордость, как никогда еще в жизни, а мое прошение об отставке вы получите по почте. Благодарю вас, джентльмены, мисс Кокрейн и господин Председатель.

После этого доктор Макс встал и изящной прыгучей походкой покинул комнату. Все ждали вердикта сэра Джека. Но Председатель, вопреки своим правилам, абстрагировался от происходящего. Наконец Джефф произнес:

– Самострел, я бы сказал. Дезертир.

Сэр Джек, встрепенувшись, пожал плечами:

– Значит, вы бы так сказали, Джефф?

Разработчик Концепций сообразил, что ухватился за слишком легкое объяснение.

– Я же, – продолжал сэр Джек, – сказал бы, что доклад доктора Макса был более чем конструктивным. Скандальным – оно, конечно, порой на грани гнусности. Но я стал тем, чем стал, не потому, что брал на работу подхалимов, да, Марко?

– Нет.

– Или в данном случае ваше «нет» означает «да»? Ну да ладно.

Заседание продолжалось. Сэр Джек задал курс. Джефф надулся. Марту мучила совесть из-за доктора Макса. Марк, будучи прирожденным флюгером, поддержал идею широкого набора служащих из числа геев и представителей нацменьшинств. Также он согласился с тем, что следует более детально исследовать предположение, что профессия разбойника давала людям с ограниченными возможностями шанс на полноценную жизнь – в противоположность нынешнему социуму, где такие люди, как правило, остаются невостребованными. Ибо у кого лучше всего развит нюх, если не у людей с ослабленным зрением? Кто лучше всех выдержит пытки, если не глухонемой?

В журнал было внесено и финальное предложение. Не учредить ли в Шервудском лесу две разные шайки, связанные общей идеологией, но автономные: традиционную чисто мужскую, ориентированную на меньшинства организацию во главе с Робин Гудом; и сепаратистскую женскую группировку под началом девы Мэриан? Этот вопрос предстояло обдумать.

Когда все начали расходиться, сэр Джек поманил пальцем Разработчика Концепций:

– Джефф, кстати, вы сознаете, что я возлагаю на вас всю ответственность?

– Спасибо, сэр Джек.

– Хорошо. – Сэр Джек обернулся к новейшей Сюзи.

– Э-э… Извините, сэр Джек. А за что?

– Что «за что»?

– За что, собственно, на меня возложена вся ответственность?

– За то, чтобы доктор Макс продолжал вносить свой посильный вклад в наш банк идей. Догоните его, дубина.

* * *

– Виктор, – проговорила тетушка Мэй. – Какой приятный сюрприз!

И пошире распахнула перед ним дверь «Ардоха». Некоторые племянники предпочитали, чтобы им открывала горничная – и не просто горничная, а именно та, которую они заказывали. Но племянник Виктор любил, чтобы все было как полагается, – раз это дом тетушки Мэй, то пусть она сама и открывает.

– Я тебе бутылочку хереса принес, – объявил сэр Джек.

– Какой же у меня внимательный племянник, таких просто не бывает. – Сегодня она была элегантной дамой в твидовом костюме с серебристыми, слегка подсиненными волосами; а завтра Тетушка, оставшись Тетушкой, изменится неузнаваемо. – Попозже откроем. – Она знала, что в бумажном пакете также лежит нужное количество бумажек по тысяче евро. – Когда ты приходишь, у меня сразу на сердце легче становится.

Это была правда. Некоторые девушки хныкали, что дело не стоит надбавки – почему это Виктору позволено то, чего нельзя другим? Что ж, недолго еще он будет им докучать; да и у нее хлопот поубавится, а то не больно-то легко каждые два-три месяца подыскивать новую Хайди.

– Тетенька, можно, я пойду поиграю?

Среди племянников Виктор выделялся тем, что быстрее всех приступал к делу. Он знал, что ему нужно, когда и под каким соусом. В этом смысле она будет по нему скучать. Иногда с новым племянником целый век промучаешься, пока выдавишь из него его пожелания. Пытаешься им помочь, угадать и иногда ошибаешься. А они ноют: «Ну во-от, вы все испортили…»

– Да, Виктор, иди поиграй, милый. А я ненадолго прилягу. У меня был очень утомительный день.

Сэр Джек направился к лестнице – уже совсем другой походкой. Ягодицы потяжелели, коленки подгибались, ноги выворачивались носками наружу. Он спустился по ступеням бочком, вперевалочку, чуть ли не падая. Но он удерживал равновесие; он теперь большой мальчик, а большие мальчики знают, куда идти. В первый раз тетушка Мэй пыталась его проводить, но он это пресек.

Детская – двенадцать на семь метров, ярко освещенная, с прелестными картинками на желтых стенах. В ней царили два предмета: деревянный манеж полутораметровой высоты, площадью три квадратных метра, и коляска – два с половиной метра в длину, на колесах с толстыми спицами и прочными осями. Кузов коляски окаймляли фестоны в виде британских флагов. Крошка Виктор отрегулировал выключателями, размещенными над гигантским плинтусом на высоте колена, яркость света и громкость шипения газового рожка. Повесил костюм на вешалку, а рубашку и белье швырнул на лошадку-качалку. Когда он подрастет, будет качаться на лошадке, но пока он еще маленький.

Раздевшись догола, он отодвинул медную задвижку манежа и вошел внутрь. На пластмассовом подносе лежало, трепеща, зеленое желе, только что из формы, полуметровой высоты. Иногда ему нравилось ронять желе на пузико. Иногда ему нравилось хватать его и кидать в стену; тогда его ругали и шлепали. Сегодня желе его не соблазнило. Он лег навзничь и закопался в мохнатый розовый ковер, по-лягушачьи вывернув коленки. Потом, полуобернувшись, уставился на великанский комод. Высоченная стопка пеленок, метровый пузырек с детским маслом, такая же банка присыпки. Тетушка Мэй знает, что делает. Не сразу он ее нашел, но она стоит своей цены до последнего евро.

В нужный момент дверь детской отворилась.

– Крошка! Крошка Виктор!

– Агу-гу-гу-гу!

– Крошка-голопопка. Наденем на попку пеленку.

– Пелека, – мурлыкал сэр Джек. – Пеле-е-е-ка!

– Хоро-о-шая пелека, – подтвердила Люси.

Она была одета в свежеотглаженную коричневую форму няни; на самом деле ее звали Хизер; втайне от тетушки Мэй она писала докторскую по психологии секса в Редингском университете. Но здесь ее называли Люси и платили наличными. Взяв с комода неохватную банку с присыпкой, она поставила ее на перила манежа. Из отверстий диаметром с носик чайника посыпалась ароматная присыпка; Виктор на радостях пускал пузыри и вертелся волчком. Помедлив, нянюшка начала щеткой из верблюжьей шерсти, надетой на палку от швабры, натирать кожу Крошки присыпкой. Он перевернулся на спинку, и она присыпала его с другой стороны. Затем взяла с комода пеленку – хотя, вообще-то, это была махровая простыня. Сэр Джек делал вид, будто не помогает нянюшке, а Люси – будто без труда ворочает по упругой простыне тучное тело. Крошка артистично сучил ногами, пока Люси обворачивала его пеленкой и застегивала ее полуметровой медной булавкой. Как правило, крошки предпочитали памперсы на липучках; один лишь звук отдираемой липучки действовал на них мгновенно. Но Крошка Виктор выбрал пеленки из полотенец и булавки. Хизер задумалась, каким было детство, которое они сейчас на пару разыгрывали заново, кто были его родители – «зеленые», упертые бытовые консерваторы или просто-напросто бедняки?

– Крошка хочет ням? – спросила Люси.

Также этот Крошка любил старомодное сюсюканье. Другие нуждались во фразах взрослого толка, – вероятно, это означало, что с ними с рождения обращались как со взрослыми, лишая аутентичного опыта грудничка, потому-то они и стремятся теперь наверстать упущенное; но также это могло указывать на желание контролировать ситуацию по-взрослому или же неспособность регрессировать еще дальше.

– Может быть, Крошка хочет, чтобы ему сменили пеленку? – произносила няня, подходя к грамматике совершенно серьезно. Но этот Крошка требовал считать его Крошкой до мозга костей. Матерчатые пеленки, натуральные междометия и… и все остальное, то, о чем она в данный момент предпочитала не думать.

– Крошка ням хочет? – повторила Люси.

– Сисю, – пробурчал он. Для трехмесячного младенца речь развита просто на диво; но жизнеподобная невнятность в выражениях слишком затруднила бы работу.

Она высунулась за дверь и вскричала: «Крошка хочет ня-ям!» – специально отрепетированным тоном, благостным и двусмысленно-задорным одновременно. В двух метрах над ее головой Гэри Десмонд радостно показал сам себе два больших пальца, восхищенный качеством звука. Гэри увидел на экране, как Люси вышла в коридор, а сэр Джек встал в манежике. Переставляя неуклюжие ножки, вперевалочку, с отвисшим задом, он прошлепал к комоду, рванул на себя нижний ящик и вытащил чепчик в голубую клеточку. Завязав под подбородком тесемки, он решительно вскарабкался по стальной лесенке в коляску и бухнулся в кузов. Коляска закачалась на рессорах, как океанский лайнер – на волнах, но с места не стронулась. Тетушка Мэй не зря каждый раз проверяла, крепко ли она привинчена к полу.

Сидя под поднятым тентом коляски, глядя на трепещущие «Юнион-Джеки», сэр Джек начал хныкать и скалить зубки. Спустя какое-то время рев прекратился, и – почти таким же тоном, как в своем рабочем кабинете, – он возопил:

– СИСЮ!

То был знак, по которому в детскую вбежала Хайди. Всех кормящих матерей, работавших у тетушки Мэй, звали Хайди; такова была традиция. У данной Хайди молоко уже истощалось, а может, ей просто надоело подставлять свои груди чавкающим седым Крошкам; в любом случае через неделю-две ее придется заменить. То была главная закавыка в работе тетушки Мэй. Однажды, совсем отчаявшись, она взяла Хайди ямайского происхождения. Ох, какую истерику закатил Крошка Виктор! Ужасный вышел ляп.

Также Виктор настаивал на благопристойном лифчике для кормления. Некоторым Крошкам нравились кормилицы-топлес, этакие стриптизерки; но Крошка Виктор старался быть хорошим Крошкой. Хайди, с заплетенными в «колосок» мелированными волосами, чуть-чуть выпростала блузу из-под своей юбки в тирольском стиле, взобралась по лестнице к коляске, расстегнула пуговицы и сняла колпачок, прикрывающий сосок. Сэр Джек, вновь промурчав: «Сися», вытянул губы трубочкой, чтобы получился как бы ротик с голыми деснами, и впился в оголенный сосок. Хайди осторожно надавила на свою грудь; Виктор, подняв свою лопатообразную ручонку, прижал ладонь к чашке лифчика и зажмурился, наслаждаясь. Спустя несколько нескончаемых минут Хайди убрала сосок, брызнув молоком ему на щечки, и дала Крошке другую грудь. Она давила, а он вновь сосал своим детским ротиком, шумно глотая. Чтобы кормить его этой грудью, Хайди пришлось неловко перегнуться – ужас, что за работа. Наконец он открыл глаза, словно после глубокого сна, и нежно отпихнул ее. Еще чуть-чуть опрыскав его молоком, Хайди предположила, что он почти готов. Она знала: он предпочитает, чтобы молоко вытирала Люси. Вновь упрятав соски в колпачки, Хайди застегнула блузу и небрежно скользнула рукой по пеленке, под которой что-то топорщилось. Да, Крошка Виктор в нужной кондиции.

Хайди вышла из детской. Сэр Джек захныкал – сначала вполголоса, затем все громче. Наконец он взревел: «ПЕЛЕКА!», и Люси – ожидавшая за дверью, держа руки в тазике с ледяной водой – поспешила на зов.

– Намочил пелеку? – спросила она встревоженно. – Крошка намочил пелеку? Ну-ка, няня посмотрит.

Пощекотав Крошке Виктору пузико, она медленно, осторожно, шаловливо расстегнула булавку. У сэра Джека стояло в полный рост. Холодные руки Люси ощупали его член и все вокруг.

– Пелека не сырая, – произнесла она озадаченно. – Крошка Виктор не сырой.

Сэр Джек вновь расхныкался, намекая, чтобы она искала другие причины. Она утерла с его бычьих щек молоко Хайди, затем нежно потискала его мошонку. Наконец ее словно бы осенило.

– У Крошки зудит? – спросила она себя вслух.

– Удит, – повторил Виктор. – Удит.

Люси принесла бутыль с детским маслом.

– Зудит, – произнесла она жалостливо. – Бедный Крошка. А вот няня сейчас – и все пройдет!

Запрокинув бутыль, она полила маслом гороподобный живот Крошки Виктора, его слоновьи ляжки и то, что они оба притворно считали его «пиписькой-малыськой». Затем она начала растирать Крошку.

– Крошка, хорошо я тебя тру?

– Ух… ух… ух, – бормотал сэр Джек, диктуя ритм.

С этого момента Люси старалась на него не смотреть. Вначале она пыталась быть объективной: в конце концов, ее зовут Хизер, а это – полезная, хорошо оплачиваемая работа и практика одновременно. Но она обнаружила, что странным образом может полностью абстрагироваться от происходящего, лишь уходя в свои обязанности с головой, убедив себя, что она и вправду Люси, а перед ней, голый, в одном голубом чепчике, отшвырнув пеленку, лежит самый настоящий Крошка Виктор.

– Ух… ух… – продолжал он, пока Люси брызгала маслом на его анус. – Ух… ух… – Он выпятил ляжки, намекая, чтобы она получше смазала яички. – Ух… ух, – потише, чуть более ворчливо, что означало «вот так правильно». Затем, громко, по-взрослому рыча, он сообщил: – Ка.

– Крошка хочет какать? – спросила она поощрительным тоном, словно не была до конца уверена в его способности совершить это подвластное лишь самым замечательным Крошкам деяние.

Некоторые Крошки предпочитали, чтобы им говорили: «Нельзя какать», и слушались. Другие хотели услышать «Нельзя какать», чтобы насладиться своим правонарушением. Но Крошка Виктор был настоящим Крошкой; его настойчивые требования не имели никакого тайного подтекста. Финал близится, понимала Люси.

Ляжки напряглись, Люси надавила своими блестящими руками, и сэр Джек Питмен, предприниматель, новатор, генератор идей, покровитель искусств, волшебник, созидающий очаги кипучей жизни на месте заброшенных руин, сэр Джек Питмен, не просто бизнесмен, но Бизнес-Супермен, сэр Джек Питмен, пророк, мечтатель, человек действия и патриот, издал гортанное крещендо, которое завершилось громовым сфорцандо: «КА-А-А-А-А-А-А-А!!!» Он испустил трескучие ветры, обдал спермой ладони Люси и эффектно обкакал пеленку.

Некоторые Крошки любят, чтобы их подмывали, вытирали, сушили и присыпали тальком, что обходится в еще несколько тысяч евро надбавки и не особенно нравится девушкам. Но в данном случае Люси может быть свободна; Крошка Виктор предпочитает, чтобы в этот момент его оставляли одного. Финальная сцена фильма была такова: выпрыгнув из коляски и мужая на каждом шагу, он направляется в душ. Как сэр Джек одевается, Гэри Десмонд запечатлеть поленился, – возможно, его раздражали медлительность или нарциссизм этого процесса.

Тетушка Мэй, как всегда, проводила Виктора до двери, поблагодарила за шерри и выразила надежду, что в будущем месяце увидит его вновь. «Придет ли он?» – гадала она про себя. Ей не хотелось терять одного из самых постоянных племянников. Однако если он имел отношение к той ужасной бойне… а полковник Джеймс был диво как щедр… и эти фестоны для коляски, их же не упомнишь… да и девушки сранок не любят. Говорят, что даже для Крошек – это уж слишком…

Сэр Джек медленной рысью покинул «Ардох» и, насвистывая, достиг своего лимузина. Он чувствовал себя помолодевшим. Вуди, зажав под мышкой фуражку, уже распахивал дверцу. Соль земли – Вуди и ему подобные. Отличный шофер; и предан как собака. Не чета молодому Харрисону – в кои-то веки тому выпал шанс повозить сэра Джека, а он нос задрал. Харрисону лишь бы домой свалить да с мисс Кокрейн покувыркаться. А эта – футы-нуты-интриганка, решила растлить Хранителя его Мыслей. И все же даже краткое размышление об их убогих сношениях не поколебало его благодушия. Преданность. Да, у дома надо будет дать Вуди хорошие чаевые. А что послушаем по дороге? Может, Седьмую? Поддерживает в тебе бодрость, если ты и так в духе, снимает печаль, когда грустишь. Да, Седьмую. Старина Людвиг свое дело знал.

* * *

Королевский самолет, пилотируемый его величеством, вылетев из Норхольта, взял курс на Вентнор. Так считал его величество – и, в общем, не ошибался. Но после ряда аварий с участием особ королевской крови была введена в действие система особого контроля. Официальный второй пилот теперь присутствовал в кабине лишь для проформы – его нецелесообразность доказал принц Рик, по трагической случайности спалив дотла детский садик. Сложив руки на коленях, он должен был улыбаться и поддакивать, дабы король-пилот смотрел на него свысока. Однако же навигационные решения короля выполнялись с легким запаздыванием – вначале они поступали в Олдершот, где их визировал и практически осуществлял сам главнокомандующий ВВС. Сегодня, при чистом небосклоне и легком юго-западном бризе, его величество вел машину практически сам. Олдершот почти что отдыхал; а второй пилот, улыбаясь благостному пейзажу, дожидался встречи с эскортом, назначенной чуть западнее Чичестера.

И вот они вынырнули из-за горизонта, курносые и дребезжащие, два «спитфайра» и один «харрикейн» – покачивая закругленными крыльями, готовые проводить летящую быстрее молвы сверхсовременную машину его величества на Остров, где сегодня должно было состояться Торжественное Открытие. Олдершот, временно перехватив штурвал, сбавил скорость до оговоренного темпа. «Спитфайры» пристроились по бокам, «харрикейн» же прикрыл его величество с хвоста.

Сверхсовременная радиоаппаратура, осуществлявшая связь между истребителями, накладывала на переговоры летчиков исторически верные звуки трескучих помех.

– Сэр, докладывает командир эскадрильи Джонстон, позывной «Джонни». По левому крылу вас сопровождает командир звена Смит, позывной «He-Спит», а по правому – лейтенант ВВС Догсон, позывной «Дог».

– Добро пожаловать на борт, джентльмены, – ответил его величество. – Ну что, расслабимся и оттянемся? До связи?

– До связи, сэр.

– Чисто из любопытства, о какой связи речь, господин комэск?

– О радиосвязи, ваше величество.

– Уж не о внебрачной ли?

– Простите, ваше величество, не пойму, о чем вы.

– Шучу, комэск, шучу. Сеанс окончен.

Покосившись на второго пилота, его величество разочарованно встряхнул головой. Сегодняшнее утро во дворце началось со сценарной планерки; ожидая вылета, он репетировал текст с Денизой, и та просто уссывалась. Дениза – настоящий друг, товарищ и сестр. Но публика, оказывается, не врубилась. На фиг, спрашивается, сценаристы получают свои бабки?

В районе Селси под крыльями открылось море. Ла-Манш. Они взяли курс на юго-запад.

– Ну что: дивный сей алмаз в серебряной оправе океана? – риторически спросил его величество у второго пилота.

– Верно сказано, сэр, – кивнул тот невозмутимо, словно привык слышать от короля такие фразы каждую минуту.

Маленькая эскадрилья летела над волнами. Король всегда впадал в легкую меланхолию, осознавая, как недалеко до моря, как мало его королевство по сравнению с былыми владениями предков. Всего несколько поколений назад его прапра-не-упомнишь-сколько-прабабка царствовала на трети земного шара. Во дворце его воспитатели, находившие у подростка легкий комплекс неполноценности, частенько доставали с полок потрепанные атласы, дабы продемонстрировать ему, каким розовым был когда-то мир, какое великое наследие получил он по праву рождения. Ну и где все это? Справедливость и великолепие, спокойствие и сила, славное звание «Самой Крупной Шишки», мать вашу, – все куда-то кануло. Спасибо вам большое, господа Иностранцы! Теперь ютимся на пятачке, курицу выгнать некуда; старый король Альфред, ну, который лепешки сжег, и тот больше имел. Как любил говорить его величество Денизе: если Англия не возьмется за ум, придется вслед за Альфом податься в хлебопеки.

Он все время отвлекался; порой ему казалось, что самолет летит сам собой. Тут в его ушные перепонки ударил дикий треск.

– На трехчасовом румбе бандиты, сэр.

Его величество посмотрел туда, куда указал второй пилот. Впереди, перпендикулярно их курсу, летел маленький самолетик, за которым тянулось длинное полотнище. «Сэнди Декстер и газета „Дейли“ приветствуют его высоч.», – прочел он.

– Вот ведь хренотень, – пробурчал под нос король. Обернувшись, он прокричал в распахнутую дверь салона: – Эй, Дениза, иди глянь, какая хренотень.

Королева, игравшая в скрэббл, собрала фишки в ладошку (вдруг фрейлине захочется сжульничать!) и всунула голову в кабину.

– Хренотень, – заявила ее величество. – Вот ведь хренотень.

Им обоим Сэнди Декстер был абсолютно не нужен. По общему мнению его и ее величеств, Декстер был грязный подонок, а «Дейли» не годилась даже на подтирки в деревенском нужнике. Естественно, «Дейли» читали, таясь друг от друга, оба: надо же знать, какой гнусной клеветой пичкают их доверчивых подданных. И потому королева Дениза узнала о регулярных визитах супруга к этой суке, каких мало, той самой, которой грудь в Америке делали, – к Дафне Лоустофт. Пусть только сунется во дворец при Денизе – она ей свою пластическую хирургию устроит! Тем временем именно газета «Дейли» оповестила короля, что внезапный и похвальный интерес его супруги к защите дельфинов разделяет некто с аквалангом, чье имя его величеству было больно даже произнести. Удивительно, как подчеркивают фигуру резиновые костюмы для аквалангистов, – реклама не врет.

Теперь же они узрели, как маленький «апаш» Декстера, развернувшись, вновь пошел им наперерез. Его величество без труда вообразил, как подлая ищейка, хихикая, указывает фотографу, куда направить бесстыжее око телеобъектива. Снимок кабины у них наверняка уже есть.

– Хорек-Королек, – взмолилась королева. – Сделай что-нибудь.

– Вот ведь хре-но-тень, – повторил король. – Как нам отделаться от этого грязного подонка?

– Вас понял, сэр.

Комэск Джонстон (позывной «Джонни»), набрав высоту, взял курс на перехват и вскоре настиг «апаша» с возмутительным хвостом. Ну что, в петуха и курицу сыграем? Тут же Джонстон подумал: «А не припугнуть ли писаку по-настоящему?» От вчерашней репетиции «Битвы за Британию» в бортовом пулемете оставался еще кое-какой боезапас. Всадить, что ли, пыж ему в задницу? Авось обкакается. Журналюги хреновы.

«Харрикейн» наседал «апашу» на хвост. Крикнув в шлемофон: «Этот – мой!» – Джонстон поймал цель в прицел, нажал гашетку и почувствовал всем телом, как задрожал самолет, выпуская две восьмисекундные очереди. Джонстон резко задрал нос самолета, как советовал учебник, и захихикал себе под нос, но тут радиомолчание прервал до боли знакомый голос «He-Спита» Смита.

– Ни хера себе… – протянул он, не скрывая эмоций.

Комэск оглянулся. Вначале он не увидел ничего, кроме разрастающегося огненного шара. Медленно-медленно шар превратился в череду отвесно падающих обломков, над которой свободно парило нетронутое полотнище с приветствием. Парашютов не было видно. Время ползло как улитка. В эфире воцарилась полная тишина. Пилоты и пассажиры королевской эскадрильи провожали обломки «апаша» глазами, пока те не ударились о далекую водную гладь и, слегка подпрыгнув, затонули.

Джонстон-«Джонни» вновь прикрыл королевский самолет с хвоста. Из дымки постепенно проступили очертания скалистого восточного побережья Острова. Затем послышался голос лейтенанта Догсона-«Дога».

– Запишите в бортовой журнал, шкипер, – заявил он. – По моему мнению, у него отказал двигатель.

– Фриц на свою бомбу сел, – добавил Смит-«Не-Спит».

Последовала долгая пауза. Наконец в эфир вышел его величество, осмысливший инцидент.

– Мои поздравления, комэск. Бандитам указали на место, я бы сказал.

А королева Дениза, одолжив три буквы у фрейлины, звонко плюхнула на приборный щиток слово «подонок».

– Проще пареной репы, сэр, – ответил Джонстон-«Джонни», припомнив свою финальную реплику из «Битвы за Британию».

– Но я бы напомнил, что болтун – находка для шпиона, – добавил его величество.

– Болтун – находка для шпиона, сэр.

Эскадрилья начала снижаться, делая круг над Вентнорским аэропортом, и получила разрешение на посадку. Когда дверь самолета распахнулась и духовой оркестр грянул «Королевский марш», его величество попытался припомнить, что же такого, собственно, сказал. Почему комэск, внезапно озверев, расстрелял Сэнди Декстера над Ла-Маншем? Как ужасно всегда находиться в центре общественного внимания: самые безобидные слова понимают не так. Тем временем командир эскадрильи гадал, кто и как умудрился заменить холостые патроны боевыми.

* * *

Отряд дюжих парашютистов в раздутых кринолинах, с плетеными корзинками, которые были доверху наполнены резиновыми, надежно склеенными яйцами, слетел с безветренных небес к деревенской общинной лужайке, что расстилалась перед Букингемским дворцом.

– Господи ты Бетси! – взревел с трибуны сэр Джек.

Его величество, стоявший рядом, изнывал от усталости. День был жаркий; кроме того, на дне его души все еще не утихали угрызения совести из-за вчерашнего воздушного боя с Сэнди Декстером. Дениза, правда, головы не потеряла; молодец Дениза – лучший друг, товарищ и сестр. Но сам король втайне чуть-чуть расстроился – все-таки нехорошо сбивать журналистов – и даже спросил своего референта, нельзя ли помочь вдове Декстера анонимным пожертвованием. Референт обратился к пресс-секретарю, который доложил, что к семейным узам Декстер, судя по всему, не стремился – если честно, кое-какие его наклонности этому препятствовали, – что несколько утешило его величество.

Плюс – торжественная встреча в аэропорту; конечно, Остров – место необычное, вот только приветствие сэра Джека Питмена мало чем отличалось от приветствий некоторых президентов, чьи имена он тактично утаит… хорошо еще Питмен не полез целоваться. Потом прокатились на вертолете. Остров с птичьего полета – ну, это было еще ничего, забавно. Этакий видеодайджест Англии: вот Биг-Бен и тут же – музей Шекспира в доме Анны Хэтэуэй, а рядышком меловые скалы Дувра, стадион Уэмбли, Стоунхендж, родной старый дворец и Шервудский лес. Робин Гуду они послали сообщение на пейджер; в ответ разбойники обстреляли вертолет из луков.

– Бессовестные канальи, – проорал Питмен, – сладу с ними нет.

Его величество засмеялся первым и, выказывая свое знаменитое королевское хладнокровие, сострил в ответ:

– Хорошо еще вы им зениток не дали.

Потом был бесконечный строй рук, протягиваемых для пожатия, всякой твари минимум по штуке – Шекспир и Фрэнсис Дрейк, ослик Мафин и ветераны из госпиталя в Челси, и целая футбольная команда, и доктор Джонсон (кошмарный, кажись, тип), Нелл Гвинн, Боудикка и больше сотни далматинцев, мать их за ногу. Странное это дело – здороваться за руку с собственной прапра-не-упомнишь-сколько-прабабкой, тем более когда она шуток не понимает и строит из себя королеву-императрицу. И кстати, еще неясно, хорошо ли это – представлять ему Оливера Кромвеля. В сущности, большой моветон. А вот Нелл Гвинн – о-го-го-девка, подумал он, эта самая штучка с вырезом и апельсины, знаете ли… Но Дениза умудрилась как-то так спросить: «Думаешь, они настоящие?» – словно холодной водой обдала. Все-таки стервоза она, эта Дениза; лучший друг, товарищ и сестр, но иногда стервенеет чисто так. Если бы не ее острый нюх на косметическую коррекцию… а в том, что касалось косметической коррекции, его величество был человеком старой закалки, то есть мог любоваться красотой лишь в той мере, в какой не подозревал о ее рукотворном происхождении. Перед его мысленным взором развернулась сцена: шаловливая возня, апельсины катятся под кровать, дружище Хорек-Королек заявляет… как там говорят лягушатники?.. право сеньора… и в самый неподходящий момент в голове всплывают слова Денизы: «Думаешь, они настоящие?» Вот облом бы вышел.

Ланч. Куда ни приезжаешь, от ланча никуда не деться. Данный прошел бы лучше, если бы ему поменьше подливали эджстоунского вина, которым, как заключил его величество, Остров гордится зря. Затем – многочасовое стояние на почетной трибуне под жгучими лучами солнца. Мимо промаршировали гвардейцы, проехала колонна празднично украшенных лондонских такси (откровенно говоря, все равно что у окна в Бук-хаусе стоять), проползли исторические «живые картины» и карнавальные колесницы, стонущие под грузом мифов. Он увидел бифитеров и малиновок шестифутового роста, слаженно пляшущих на снегу, который почему-то не таял от зноя. Он внимал духовым и симфоническим оркестрам, рок-группам и оперным дивам – все это были виртуальные проекции. Прогарцевала на коне леди Годива, и из невинного любопытства он поднес к глазам бинокль – надо же было проверить, виртуальная она или нет? Получив тычок в левый бок, он повелительно поднял царственную шуйцу, призывая королеву к молчанию. Впрочем, на людях Дениза знала свое место, и обошлось без гадких фразочек о целлюлите и подтяжках. Да, леди Годива – это класс.

– Повезло лошадке, – шепнул он мистеру Питмену, стоявшему справа.

– Верно, ваше величество. Но, позвольте добавить, я сам человек семейный.

Бли-и-ин! Что ж это на него сегодня все ополчились? Вот и утром, когда облетали Остров, специально сделали крюк к какому-то Мемориальному пруду. Подумаешь, деревенский пруд с утками и плакучими ивами! Но толстяк-хозяин, закатив глаза, понес байду не хуже архиепископа Кентерберийского.

И вот теперь эти спецназовцы, или кто они там, все как один наряженные бабами, держа корзинки яиц, спускались на парашютах чуть ли не ему на голову под звуки какой-то патриотической фонограммы. Поди знай, кого они изображают – нить сюжета он давно уже потерял. Сперва был типа как «Королевский турнир», а потом вообще чушь собачья. Он вовсе не удивился бы, если бы все человечество плюс весь мир животных и еще миллион человек в костюмах растений прошли мимо него гуськом, требуя, чтобы он поздоровался с каждым за руку и словесно, одновременно вешая на всякую шею по медали. Эджстоунское бурлило в желудке; музыка рвала уши.

Но гены Виндзоров были даны ему не зря. Предки передали по наследству несколько профессиональных хитростей. «Не откладывай визит в уборную на потом» – гласило Правило Номер Раз. Правило Номер Два: «Переступай с ноги на ногу – пока на одну опираешься, другая отдыхает». Правило Номер Три открыла Дениза: «Всегда хвали то, что не откажешься позднее принять в подарок». А Правило Номер Четыре изобрел он сам: «Когда вконец затошнит от всей этой мутотени, когда совсем уже подохнешь со скуки, повернись к хозяину, – тут он повернулся к Питмену, – и скажи погромче, чтобы вокруг все слышали: „Отличное шоу“».

– Спасибо, ваше величество.

Покончив с комплиментами, король понизил голос:

– И отличная, извините за дерзость, леди Годива. Просто класс.

Сэр Джек продолжал глядеть перед собой, наблюдая, как трансвеститы из спецназа сворачивают свои парашюты. И всякий подумал бы, что сэр Джек именно их имел в виду, когда сказал:

– Она большая ваша поклонница, ваше величество, если вы меня извините за дерзость.

Фу-ты ну-ты! Старый ханжа. Что ж, авось день не пропадет зазря. Возможно, Денизе понадобится раньше срока вылететь домой.

– Никаких речей ни при какой погоде, – продолжал сэр Джек по-прежнему вполголоса. Вот ведь хрень какая! Дедуля буквально мысли читает! – Ну разве что сами захотите. Никаких налогов. Никакой желтой прессы. Нерегулярные появления королевских особ на публике, хотя большую часть бремени возьмут на себя отлично подготовленные двойники. Никаких занудных встреч на высшем уровне. Разве что сами захотите повидаться с кем-то, и я вполне пойму: родственный долг – дело серьезное. И разумеется, строго никаких велосипедов.

Короля предостерегали от каких бы то ни было прямых переговоров с Питменом, прослывшим скользким типом, а потому его величество ограничился фразой:

– Знаете, в велосипедах есть что-то весьма неприличное. Колени, знаете, как-то так торчат…

– Двойное остекление, – продолжал сэр Джек, указав подбородком на Букингемский дворец. Как ни странно, в половинную величину здание смотрелось лучше. – Спутниковая антенна, кабель, цифровое телевидение. Бесплатная телефонная связь со всем миром.

– И что с того?

Последнее замечание покоробило короля своей бесцеремонностью. Он воспринял его как бестактный намек на тот факт, что после последнего вотума порицания, вынесенного палатой общин, в Бук-хаусе были установлены таксофоны. Нет, хватит! Хватит с него этой жарищи, этого назойливого хозяина и этого хренова вина.

– А почему вы думаете, что меня хоть капельку волнуют эти несчастные телефонные счета?

– Не сомневаюсь, что они вас не волнуют, ваше величество, не сомневаюсь. Мне просто подумалось, что не очень-то удобно бегать к автомату каждый раз, когда необходимо отправить ВВС в атаку. Если вы улавливаете мой намек.

Король продемонстрировал сэру Джеку свой строгий медальный профиль, покручивая на пальце кольцо с печаткой. «Если вы улавливаете мой намек». Тут и захочешь не уловить, ничего не выйдет. Все равно как попасть под ветры Денизиных мастифов.

– А вот и они. Легки на помине.

Король задумался, получил ли этот продувной Питмен какой-то сигнал или ему просто повезло. Неясно. Но, словно по заказу, в небе появились два «спитфайра» и один «харрикейн», пилотируемые, как подтвердил голос из репродукторов, лейтенантом Догсоном-«Догом», командиром звена Смитом-«Не-Спитом» и командиром эскадрильи Джонсоном-«Джонни». Снизившись, они пронеслись на бреющем над почетной трибуной, покачали крыльями, сделали несколько «бочек» и «мертвых петель», постреляли холостыми и выпустили красно-бело-синюю дымовую завесу.

– Чисто из спортивного интереса, – проговорил король, – и не в обиду вам, как постоянно выражаются мои многоученые советники. Дома меня в случае чего всегда защитит целая армия, ВМС и ВВС, черт подери. А тут у вас – три музейные колымаги с рогатками. Думаете, господ Иностранцев ими припугнешь?

Сэр Джек, распорядившийся зафиксировать беседу, остался доволен фразой, которую под давлением обстоятельств можно было бы использовать как очередной недипломатичный ляп его величества. Пока же он просто взял ее на заметку вкупе с ворчливостью короля, его любовью к алкоголю, пресыщенностью и похотливостью.

– Не в обиду вам, ваше величество, – ответил он, – э-э-э, признаюсь, я предпочел бы отложить подобные дебаты до моей следующей встречи с вашими многоучеными советниками… и все же сболтну, что вы бы очень удивились, узнав, как дешево в наше время стать ядерной державой.

Королева Дениза вылетела в метрополию на следующий день, чтобы вернуться к своей благотворительной деятельности. Король отменил рабочий завтрак, придя к решению, что на «переговорах о переговорах» наметился прорыв в сторону собственно переговоров, требующий его личного присутствия. Леди Годива оказалась ярой патриоткой, а ее тело, насколько он мог судить, не знало ни целлюлита, ни скальпеля пластического хирурга.

Как сообщила «Лондон Таймс», ныне выходящая в Райде, в четырех разных бортовых журналах появились совпадающие между собой во всех подробностях записи о том, что три дня назад в десяти милях южнее Селси-Билл видели неопознанный легкий самолет. Все очевидцы сообщали, что машина неожиданно потеряла управление. Надежды на то, что уцелел кто-то из находившихся на борту людей, не было. «Таймс» подтвердила, что страна потеряла известного миллионам читателей деятеля желтой прессы и видного фотографа, скандально знаменитого своими драками с представителями высшего света. Корпорация «Питко» сделала специальное заявление, подтверждающее, что останки самолета затонули в территориальных водах Острова и что могилам во веки веков будет оказываться должное почтение. Два дня спустя, когда переговоры завершились с положительным исходом, сэр Джек Питмен пролетел над местом трагедии в своем служебном вертолете. Широко улыбаясь, он скинул на волны шикарный венок.

* * *

Наиболее подходящим для атаки был сочтен день шестидесятипятилетнего юбилея сэра Джека. Сидя в своем роскошном рабочем зале – точной копии кабинета из первого «Питмен-хауса», – сэр Джек вызывающе выпячивал грудь, украшенную подтяжками с Вестминстерским дворцом. Ну и что, если он сам себе закрыл дорогу в палату лордов? Пусть. Всякие дурни и остолопы из всяческих партий, которых он уже десятки лет осыпал более чем щедрыми пожертвованиями, упустили шанс одеть его в горностаевую мантию. Ну и пусть. Маленькие людишки вечно подставляют подножки великим; лицемеры получат по заслугам. Подумать только, давным-давно какой-то желторотый инспектор из Министерства торговли и промышленности, ни черта не смыслящий в практической стороне современной коммерции, решил взлететь по служебной лестнице на дешевой фразе. Назвать сэра Джека Питмена «честным, как Тарас Бульба», – жалкая расистская клевета. Особенно гадостный привкус был у высказывания: «Я бы его не допустил даже бычками на базаре торговать». Тогда он приказал доставить в скромный домик инспектора в Рейгейте центнер свежих бычков – в присутствии целой своры писак, дабы унижение осталось в истории; но, увы, кажется, намек был слишком тонок. Проклятый инспектор повернул дело так, что бычки выглядели взяткой. Ситуация вышла из-под контроля, и добродушная шутка сэра Джека насчет того, что бычки – метафора такого его свойства, как конструктивное упрямство, была понята превратно.

Что ж, пришел день, когда все эти депутатишки, своекорыстные министры, лицемеры и прочие людишки поймут, на кого подняли руку. Скоро он всю грудь себе медалями завесит, если захочет, дарует себе хоть сотню титулов. Что, например, сталось с родом Фортюбисских? Славное имя легко воскресить. Первый барон Фортюбисский и Бембриджский? Однако, заглядывая в глубины своей души, сэр Джек зрел там извечную простоту – да что там, аскетизм! Конечно, внешними условностями пренебрегать не следует – много было бы толку от доброго самаритянина, не имей он чем заплатить хозяину гостиницы? – но нельзя и глушить в себе человека. Нет, скорее всего, ему лучше остаться простым сэром Джеком – это как-то уместнее.

Все активы компании были переведены в офшорные зоны, то есть спасены от мелочно-мстительного Вестминстера. Срок аренды «Питмен-хауса-1» истекал через пару месяцев, инвесторов кормили «завтраками». Конечно, со временем им перешлют кое-какие товары и движимое имущество – в случае, если правительство Великобритании не распорядится о его конфискации. На конфискацию сэр Джек скорее надеялся: тогда всех мелкотравчатых людишек и лицемеров можно будет потащить в Международный суд. И вообще, его уже проинформировали, что большую часть офисной техники пора заменить новыми моделями. Кстати, к персоналу это тоже относится.

Робкие адъютанты сэра Джека утверждали, что не следует наносить удар по всем направлениям сразу – дескать, у прессы просто глаза разбегутся. Сэр Джек смиренно возразил: настал час Большого Взрыва; тут вам сюжет для многотомника, а не сенсация-однодневка. И вообще, как это сделать? Чтобы это сделать, надо это сделать. Итак, в тот день центр событий будет стремительно перемещаться из Рейгейта в Вентнор, из Вентнора – в Гаагу, из Гааги – в Брюссель. Для Рейгейта сэр Джек зарезервирует уголок своего сердца и два разворота в одной из своих газет. Пресловутый инспектор МТП, сделавший за последние годы отличную карьеру, сядет завтракать со своей прелестной женой и с удивлением обнаружит среди утренней почты несколько заказных писем с адресами, написанными его собственной рукой, и южноамериканскими марками. Не успеет он закрыть дверь за балагуром-почтальоном, как вновь позвонят – и окажутся это пуритански настроенные представители Королевского таможенно-акцизного управления. Последние, флаг им в руки, наделены широчайшими полномочиями в плане вторжений и обысков и, более того, очень сурово относятся – благодаря недавно проведенной кое-какими газетами кампании – к гнусной торговле смертоносными наркотиками, которую осуществляют двуличные почтенные чиновники, чья бесчеловечная алчность затягивает наше молодое поколение в адскую трясину.

Примерно одновременно с тем, как некто в темных брюках с мокрым пятном покидал псевдотюдоровский особняк в Рейгейте, а подозрительно эрудированные папарацци вопили: «Улыбочку, мистер Холдсуорт», сэр Джек размахивал своей губернаторской треуголкой, восседая в изготовленном за свой счет открытом ландо. Вдоль улиц, ведущих к новому дворцу островного совета в Вентноре, толпились сотрудники «Питко». Вначале сэр Джек в каске, потрясая золоченым мастерком, принял участие в торжественной укладке последнего кирпича и позволил заснять сцену своего непринужденного братания с кровельщиками и каменщиками. Затем, спустившись на землю, сэр Джек разрезал энное количество ленточек, объявил резиденцию открытой и официально передал ее во владение народу Острова, олицетворяемому Гарри Дживонсом – главой совета. Затем на экранах появились внутренние помещения дворца совета, где сей орган сам себя привел к присяге и немедленно принял к рассмотрению свой последний законодательный акт. Члены совета единогласно объявили, что после семи веков порабощения Остров свергает иго Вестминстера. Сим была провозглашена независимость, совету присвоен статус парламента, а патриотов-островитян призвали повсеместно размахивать флагами, которые были изготовлены на деньги «Питко» и розданы толпе эскортом сэра Джека.

Не сходя с места, парламент издал свой первый административный указ – присвоил сэру Джеку Питмену титул губернатора Острова. То была чисто номинальная, почетная должность, наделенная, впрочем, остаточными правомочиями – начертанными лучшим каллиграфом на тончайшем пергаменте – на то, чтобы в случае угрозы благополучию нации приостанавливать деятельность парламента и действие конституции и править единолично. Эти правомочия были изложены и записаны по-латыни, дабы сгладить их воздействие на голосующих. Сэр Джек, сидя на золоченом троне, напомнил о священном доверии и воскресил в памяти собравшихся образы прежних капитанов и губернаторов Острова, в особенности принца Генри Баттенбергского, который доказал свой патриотизм, героически погибнув на Ашантийской войне 1896 года. Следующим губернатором – тут сэр Джек подчеркнул, что в его грамматике мужской род всегда объемлет женский, – сделалась вдова принца, высокородная принцесса Беатрис; она правила вплоть до своей смерти, последовавшей почти полвека спустя. Сэр Джек смиренно признался в неведении относительно даты своего собственного переезда в мир иной, но простосердечно предложил в преемники свою обожаемую леди Питмен.

Пока колокола Вентнора торжествующе звонили, на той стороне Ла-Манша молодая уроженка Острова, выбранная лично сэром Джеком и олицетворявшая Изабеллу де Форс, подала в Международный суд в Гааге иск с требованием признать недействительной сделку о купле-продаже Острова, заключенную в 1293 году. Затем боевая колесница в стиле Боудикки отвезла девушку в «Дойчебанк», где она открыла счет на имя «Народа Великобритании» и положила на него сумму в шесть тысяч марок и один евро. В качестве телохранителей ее сопровождала дружина из крестьян конца тринадцатого века, чье присутствие было призвано подчеркнуть, что так называемая покупка Острова Эдуардом I являла собой обман народных масс, которым толком не объяснили суть договора. Среди крестьян были менеджеры «Питко», выражавшие образными, тщательно отрепетированными фразами свое отношение к аннексии и семи векам замалчивания преступления.

Затем колесница отвезла Изабеллу де Форс к вокзалу, где ее ждал специальный экспресс на Брюссель. В бельгийской столице ее встретили юридические представители фирмы «Питмен-Офшор-Интернешнл», подготовившие заявление Острова с просьбой о срочном приеме в Европейский союз.

– Настал решающий момент, – заявил глава команды «ПОИ» прессе всего мира, – наступила кульминация долгой борьбы островитян за свободу, борьбы, на протяжении веков протекавшей под знаком героизма и бесстрашия. Отныне Остров смотрит на Брюссель, Страсбург и Гаагу как на гаранты своих прав и свобод. Этот момент открывает грандиозные перспективы, но он же чреват огромной опасностью: Союз должен действовать решительно и твердо. Было бы более чем трагично допустить прямо на северном пороге Европы повторение истории с бывшей Югославией.

На лондонской фондовой бирже случился такой Черный вторник, что в обед торги приостановили без указания сроков, зато акции «Питко» по всему миру стремительно подскочили. В тот вечер, сидя у необаварского камина, в котором с пламенным патриотизмом горели дрова из возросших на Острове дубов, сэр Джек пил и пил. В мыслях, на видеомониторе и благодаря устным отчетам он вновь переживал произошедшее. Хихикал, переслушивая свои заранее записанные речи. Жонглировал полудюжиной телефонных трубок, делясь впечатлениями с каждым из своих восторженных слушателей поочередно. Любезно принял звонки от нескольких редакторов газет, желавших принести поздравления. Они называли событие «первым бескровным coup d’etat[68] в мире со времен…» – черт их упомнит, с каких времен. Твердили, что сделан Новый Шаг к Новой Европе. Долой шаблоны. Питмен-Миротворец. Приплели Давида и Голиафа. А также Робин Гуда. Ведущему обозревателю одного из самых интеллектуализированных изданий сэра Джека весь этот драматичный день напомнил «Фиделио»: как были разрублены оковы! О да, чувствовал всем сердцем новоиспеченный губернатор, некоему человеку все это понравилось бы. Почтительно склоняясь перед гением – нет, скорее с ощущением своей равновеликости ему, – он позволил славной «Героической» восславить свой триумф.

Тем слаще победа, чем хуже осознают ее истинную грандиозность те, кто ей аплодирует. К примеру, делать Остров членом Европейского союза он вовсе не собирается. Тамошнее трудовое законодательство, регулирование деятельности банков и прочее разное – это же просто катастрофа! Пусть Европа отвлекает от него Вестминстер, пока все не устаканится, большего от нее не требуется. Предложение выкупить Остров за шесть тысяч марок и один евро? Надо быть круглым дураком, чтобы воспринять его всерьез, а не как выстрел солью в зад метрополии; счет он закрыл, прежде чем пресса успела погрузиться в брюссельский поезд. Что же до попытки опротестовать законным путем договор от 1293 года – дело гиблое: вообразите сами, какой ящик Пандоры откроет Европа, решив дело в пользу Острова. А этот гребаный островной парламент – нет, вы только поглядите на этих нахалов из совета, каждый сам себе Гарибальди… Так и тянет вскочить с губернаторского трона и сказать им, не по-латыни сказать, по-английски, чтобы каждый дурак и остолоп допер: «Через неделю я назначу перерыв в работе парламента». Нет, мудрено, не поймут. Надо будет выразиться попроще. Над нацией нависла угроза, проистекающая из нелепой уверенности парламента в своей способности самостоятельно руководить ею. Парламент распущен, поскольку ему тут просто-напросто нечего делать. Никаких заданий для парламента у него, сэра Джека Питмена, нет. А нахалы из совета пусть катятся с первым пароходом в Дьепп, если хотят. Правда, для них есть шанс воспользоваться своим недолгим опытом работы. Проект еще не закончил набор в группу обслуживания сюжета «Палата общин». Места на передних скамьях уже заняты, но все еще есть нужда в бессловесных статистах-заднескамеечниках, способных освоить начала хореографии: по сигналу спикера вставать с мест, размахивать, талантливо изображая горячность, документами, а потом вновь плюхаться на свои обитые зеленой кожей скамьи. Также в их обязанности входят нечленораздельные, но осмысленные шумы и звуки: прежде всего презрительный лай, подхалимские стоны, неискренний смех и бормотание безумца. Будем надеяться, что это им по плечу.

Сэр Джек все пил и звонил. Звонил и пил. Выслушивал панегирик за панегириком. В два ночи он вызвал Марту Кокрейн и приказал ей привести ее жиголо, этого сопливого летописца, на тот случай, если в нем застоялась какая-нибудь смачная мечта. Собственно, вполне возможно, что он выразился: «сраный жиголо», от хорошего арманьяка язык распускается, знамо дело. В любом случае она состроила козью морду, что ее оторвали от ее черт их знает каких дел. Что до юного Пола, он окрысился на весь свет, как только сэр Джек позволил себе слегка фривольное замечание по поводу… Ох, да ну их всех нахер. Да, нахер. Плевать на все их необычайные способности и таланты – вокруг себя он хочет видеть людей, которые умеют ра-до-вать-ся. Не нужны ему наглые смутьяны вроде этих двоих – ишь, прихлебывают арманьяк, оскорбленно поджав губки. И в какой день? В такой день! Подобравшись к торжественному финалу вечера, сэр Джек спонтанно решил распространить свой план реструктуризации и на эту парочку.

– Перемены на то и перемены, что подготовиться к ним не в силах никто. Это узнал на своей шкуре Вестминстер, это узнает и ваш так называемый Островной парламент, узнает как миленький. Если не опережаешь всех на шаг, опаздываешь на два шага. Большинство людей вынуждено бежать на месте только для того, чтобы угнаться за мной, пока я сплю. Например, вы двое.

Он сделал паузу. Ага, навострили уши. Сэр Джек смерил подчиненных прожекторным взглядом. Как и думал, как и думал: женщина нагло уставилась на него в упор, а мальчик сделал вид, будто что-то высматривает на подлокотнике кресла.

– Думаю, вы решили, что на денежные грядки сэра Джека как забрался, так и ходи руби капусту до самой пенсии. Что ж, у меня для вас сюрприз… меланхолики вы мои. Теперь Проект на ходу, и я не позволю, чтобы всякие нытики ему палки в колеса вставляли. Так что позвольте оказать вам честь и сообщить, что вы стоите первыми в списке на увольнение. Точнее, я вас уже выпер. Уже. Прямо сейчас. Считайте себя уволенными. И более того, согласно трудовому законодательству, которое я проведу или не проведу через этот мой недоделанный парламент, и, кстати, согласно новым контрактам, имеющим обратную силу, а их уже кое-кто готовит, выходного пособия вы не получите. Вы уволены, мать вашу. И если вы не соберете свои манатки до первого утреннего парома, я их сам в море покидаю.

Быстро покосившись на Пола – тот кивнул, – Марта Кокрейн сказала:

– Что ж, сэр Джек, вы не оставляете нам никакого другого выхода.

– Не-а. Ни хера не оставляю. Могу сказать почему. – Он выпрямился в полный рост, демонстрируя свою ромбовидную фигуру, в очередной раз рыгнул, указал рукой поочередно на Марту и на Пола, а затем, то ли в качестве кульминации, то ли случайно, на себя. – Потому что, говоря попросту, потому что, как я всегда чувствовал, во мне есть извечная простота, потому что я гений. Так-то.

Он уже тянулся к своей барочной ручке звонка, готовый смыть из своей жизни эту придирчивую стерву и ее тупого жиголо, когда Марта Кокрейн произнесла два слова, которые он меньше всего ожидал услышать:

– Тетушка Мэй.

– Простите?

– Тетушка Мэй, – повторила она. А затем, смерив взглядом его пошатнувшуюся фигуру: – Сися. Пелека. Ка.