Я его не убил, Елдеты. Зачем убивать того, кто станет символом твоей победы.

Не знаю, надолго ли? Может у эстов не принято в князьях калеку держать. Руку эсту пришлось отнять. Слеза — супермеч, потому ее удар оказался сильнее, чем я думал. Сухожилия, артерии, сустав, все пополам. Елдеты не истек кровью только потому, что ухитрился шнуром от плаща перетянуть руку. Оказывается и от понтов польза бывает.

Не помер Елдеты, но руку ему отец Бернар ампутировал.

Еще одна причина: я тут человек новый, а Елдеты — коренной. Следовательно у него со всей здешней чудью, да и не только с чудью, родственные связи, дружественные союзы и прочее аналогичное. И если мой единственный здешний родич Трувор заключал с ним договора, а не пришиб, то значит он видел в этом смысл. Которого я пока не вижу. Но… Поглядим.

Так что не добил я Елдеты. А вот его «гвардии» повезло меньше. Побили почти всех. Главным образом стрелами. Причем сама схватка длилась минуту, не больше. И даже я, если не считать самого Елдеты достал только одного, причем стрелу ему в бок успели загнать раньше.

Нельзя сказать, что меня эта коллекция мертвых ветеранов, уложенных рядком на погребальном костре, меня радовала.

Всегда грустно наблюдать такое бессмысленное уничтожение ресурса. Лет двадцать учили человека воевать. Разным оружием сражаться, в разных условиях, в любом составе. Выучили, обкатали в сотнях схваток и получили воина-профи. Идеальную машину смерти. А тут раз, одна-единственная стрела, палочка с кусочком острого железа — и двадцать лет труда насмарку. И так тридцать раз.

В общем нет больше у эстского князя гвардии.

А вот эстская пехота, красиво позировавшая в воротах, по большей части уцелела. Потому что разбежалась. Погибло, причем геройски, одиннадцать человек. Те, кто остались в строю и отважно встретили набежавшего на них Медвежонка.

Шансы остановить берсерка у пехоты были. Но ровно до тех пор, пока не сломался строй. А сломался он как только более слабые духом увидели Свартхевди, огромными прыжками несущегося на них. А за Свартхевди, прилично отставая, мчался целый поток яростно ревущих хускарлов. А тут еще стрелки со стены наземь посыпались.

В итоге одиннадцать самых смелых (или самых тормозных?) сошлись в неравном бою с моим братцем соло. Поддержать его никто из наших не решился. И правильно. В боевой фазе берсерки рубят всех, кто подвернется. Эти одиннадцать — подвернулись. И были порублены.

Теперь братец лежал в «тронном зале» Елдеты, просторной комнате со стенами, украшенными отменной резьбой, шкурами и головами зверей, а также оружием и всем тем, чем мы, вожди, украшаем стены, чтобы впечатлить гостей.

Шкуры и прочие охотничьи трофеи я не тронул. А вот оружие изъял. То, что поприличнее. И иное добро я у эстов экспроприировал. Смолу, кожу, качественно высушенную древесину, прочие дары леса. Дары человеков тоже прибрали: зерно, льняную ткань местного производства, значительную часть скота. Почти сотню возов в итоге нагрузили. Само собой и скот и возы, и возничие с пастухами, и собственно тягловая сила тоже перешли в мое пользование.

Все это время обезболенный средневековыми методами Елдеты лежал в пяти метрах от Свартхевди и в очень похожем состоянии.

Когда они оба очнулись, основные ценности эстской крепости были реквизированы, учтены, частично поделены, а частично упакованы для транспортировки. Я же тем временем активно общался со здешней аристократией. В гвардию князя они не входили и судя по тому, что я наблюдал, до этого дня князь держал их в строгости. Теперь, когда побитый князь пребывал в отключке, эта троица его бедных родственников воспряла и приступила к переговорам лично. И на то у них были основания: три спутника княжича оказались их сыновьями. Денег на выкуп у них не было. Как сказано выше, князь держал их в строгости и в первую очередь — финансовой. Но у них был товар, который я полагал куда более ценным, чем серебро: мастера. Я мог бы забрать их и так, но мне нужна была их лояльность. Обычно челядь стараются увезти подальше от родных мест: чтоб не сбежали. Но мне они нужны здесь, в Плескове. А если все оформить по правилам, бежать им станет некуда. Да и семьи их, вернее, рода окажутся в заложниках ситуации.

В общем, к тому моменту, когда Елдеты очнулся и осознал уровень задницы, в которой оказался, я уже заключил с его здешней родней, так сказать, «договор о намерениях». И ему осталось лишь утвердить его личной печатью. Проблем с этим не возникло. Елдеты тоже был любящим папой и готов был поменять наследника на местных умельцев. Оговорить детали я делегировал Медвежонку. У него подобное получалось лучше, поскольку раздражать берсерка никому не хотелось.

В итоге обмен был произведен из расчета один к пяти. А впридачу к двум десяткам мастеровых я заполучил строгий приказ Елдеты своим бывшим, потому что теперь уже моим подданным повиноваться мне, как воплощению эстских богов. Он даже делегировал одного из своих родичей для того, чтобы донести этот приказ до ушей моих будущих работников.

Расстались мы почти дружески. Елдеты отлично понимал: я мог бы его и добить. Или ограбить до донышка. Но я не стал лютовать и скрести по сусекам. Тоже не без расчета. На место помноженного на ноль Елдеты мог придти кто-то еще. Кто-то, кому пришлось бы по-новой объяснять, что шишки в лесу — мои.

Кстати о шишках: на рыбные промыслы большого озера Елдеты более не претендовал. И союзников, с которыми организовал форпост на его берегу, поклялся не поддерживать. Поскольку поддерживать их ему теперь было нечем, то эта клятва далась ему намного легче, чем фиксация новых границ с «плесковской областью». Но мы и тут пришли к консенсусу. И закрепили наш новый ряд трехдневной пьянкой. За счет принимающей стороны, естественно.

И уже перед самым расставанием Елдеты выхлопотал себе небольшой бонус: взбучку для его западного соседа. Сосед тоже был эстом и даже двоюродным братом Елдеты по матушке. А также кандидатом на пост здешнего князя. Кандидатом без шансов, потому что у Елдеты тогда был авторитет и свирепая банда ветеранов. Теперь — нет.

Мы договорились. С Елдеты — подробная информация о противнике, с меня — силовая часть. Реализацию проекта мы отложили до наступления холодов. В знак доброй воли я согласился вернуть эстскому князю некоторое количество пленников по его выбору. Вернее, обменять на очередной пакет мастеровых. Кандидатов на освобождение Елдеты выбирал лично и выбирал, само собой, самых крутых. Что меня полностью устраивало.

Плесков

Пятьдесят шесть человек. Точнее не совсем человек — холопов.

Так то я категорический противник рабства. Но уже давно вынужден бы принять местные условия игры и признать, что одни хомо могут быть собственностью других хомо. Таков средневековый общественный договор, если можно так выразиться. И если я решу его поменять, то «поменяют» уже меня.

Трэли, коих здесь называют холопами, у меня появились давно. И всегда радовались, что они именно у меня. Потому что я, по их мнению, идеальный рабовладелец. Мои рабы на Селунде живут лучше большинства свободных здесь, на Руси.

Да я и сам был рабом. Правда, недолго. Не понравилось. Мне. А вот моему главному селундскому управляющему Хаучеку, наоборот, нравится, и навязывать ему свои приоритеты я не собираюсь. Нас все устраивает.

Рабом был и мой названный сын Вихорек, позднее переименованный моим братом в Виги. Вихорьку быть рабом не хотелось и он перестал им быть. И мои соболезнования тому, кто захочет обратить Виги в рабство. Из воинов вообще получаются очень плохие рабы. Опасные.

Конечно, и воинов можно к рабству приспособить. Приковать к веслу галеры, например. Но это дикие нравы юго-восточных государств. У меня галер нет. На моих кораблях раб, севший на рум, автоматически становится свободным. Поэтому сажать на гребную скамью тех, кто сейчас стоял передо мной, я не собирался.

Большинство из тех, кто сейчас стоит передо мной, в прошлом воины. Это осложняет дело. Да, от самых «проблемных» я избавился. Вернул Елдеты.

Однако сейчас, глядя на эти мрачные бородатые рожи, то отчетливо понимал: менталитет этих новоиспеченных холопов далек от холопского. Дай такому плотницкий топор и не факт, что он будет его только к дереву применять.

Чтобы от такого контингента добиться покорности, их нужно ломать. И не факт, что после ломки от этого строя останется хотя бы половина. Потому что воин — это не тот, кто готов убивать по приказу. Воин — тот, кто готов умереть по приказу. Или без приказа.

Приказ их бывшего князя до них довели. И не я. Мне бы не поверили. Для пущего впечатления оглашал волю князя его благородный родич. Но эти — не впечатлились.

Я бы тоже поигнорировал напутствия того, кто обещал меня защищать как родного сына, а потом сына выкупил, а меня нет.

Однако выбора нет: надо этот сомнительный контингент построить. Потому что у меня — стройка. Поднять городские стены. Расширить и укрепить княжеский терем, превратив его в крепость внутри крепости. И для всего нужны рабочие руки. Много.

Само собой, я привлеку к делу плесковичей. Уже привлек. Но этого недостаточно. А значит мне надо убедить этих свежепохолопленных двуногих честно и старательно работать на меня. И я это сделаю прямо сейчас.

Тем более инструменты у меня есть. Ровно такие же, какими в моем прошлом будущем принуждают к покорности офисных клерков и прочих экономистов-продажников-менеджеров их рабовладельцы — менеджеры эффективные. Кнут и пряник. Точнее, пряник и кнут.

— Я предлагаю вам жизнь!

Я оглядел моих будущих строителей. Осознают ли они, что полностью в моей власти?

Похоже осознают. И то, что этот «пряник» пока что еще у меня — тоже. Дополнительный рычаг: жизнь большинства из них никогда им и не принадлежала. Она принадлежала роду. Или дружине, что в принципе то же самое. Сейчас она принадлежит мне, но родня-то у них осталась. Родители, братья-сестры, жены, дети. Как они там, без них? Как они здесь — без родовой опоры? Дать им шанс на возвращение — это как морковка для ослика. Только в моем случае у ослика есть шанс заслужить угощение.

— Я предлагаю вам жизнь. А какой будет эта жизнь, зависит от вас, — продолжил я и сделал паузу, чтобы отец Бернар перевел. Не все здесь понимали по-словенски.

Теперь пряник. Большой. Размерном с тележное колесо.

— Тем, кто готов старательно трудиться там, где я укажу, я дам кров, еду и… — Еще одна пауза. На этот раз подольше. — … А еще ряд. На пять лет!

Осознали? Осознали, голубчики. Еще бы! Перейти из рабов, то есть полных обельных, холопов в работников по договору — это мечта. И я сейчас машу этой мечтой перед их мрачными мордами. Ишь ты! А морды уже не такие мрачные. Большинство уже не в землю пялиться, а на меня. С надеждой. «Скажи, что ты не пошутил, зверюга нурманская?»

Нет, не пошутил.

— Через пять лет те, за кем не будет вины, станут свободны! После этого они смогут вернуться домой или отправиться, куда пожелают, или заключить со мной новый ряд. Если пожелают.

Ишь как оживились. А ведь это еще не все.

— Те, кто будет трудиться усердней прочих, получат по десятой доле марки серебром!

Перегнул. Слишком хорошо, чтобы мне поверили. Но это поправимо. Потому что кнут у меня тоже имеется.

— Тех, кто работать на меня не пожелает, я неволить не стану… — Я сделал паузу для перевода. — Тех я продам. На юг. Там жарко, на юге, а непривычные к жаре мрут слишком быстро, оттого южанам всегда нужна челядь. Им нужны гребцы на их большие корабли, нужны рабы на рудники и каменоломни. Сильные мужчины. Такие, как вы.

Вот так. Даже похвалил.

— Сильные нужны всем, строптивые — нет. Я мог бы и сам сделать строптивых покорными. Мои воины, — кивок на хускарлов за спиной, — умеют это очень хорошо. Но мне нужно строить, а не учить покорности. Потому возиться с ними я не буду. Пусть их воспитанием займутся южане. Они умеют. Вспомните, как обходятся со скотом. С жеребцом, бычком или хряком. Это просто. Потомства от такого скота не будет, но в каменоломни отправляют камень бить, а не размножаться.

Так себе перспектива. Но смирились не все. Вон у некоторых глаза от гнева так и горят. Эти — проблемные. С ними — отдельно.

— Я теперь спрошу: есть ли среди вас такие, кто не хочет ни моим работником стать, ни расстаться с яичками? Есть такие? Выйдите, не бойтесь! За честность я наказывать не стану.

К моему удивлению вышло всего четверо. Ну, тем проще.

— Хорошо. Тот из вас, за кого заплатят выкуп в двадцать марок серебром, получит свободу? Есть такие?

Молчат. И вот это уже не удивительно. Тех, за кого могли заплатить четыре кило серебра, здесь нет и в принципе быть не может.

— У вашей родни нет серебра и у вас тоже, — посочувствовал я. — Это плохо. Вы любите свободу, — я одобрительно кивнул. — Это хорошо. Для воинов. Но вы больше не воины. Вы холопы, которые считают себя воинами. И это плохо для нас всех. Почему? Потому что вы не станете ждать пять лет. Вы попробуете бежать раньше. Хотите знать, что будет потом?

Вышедшая четверка молчала. Но им было интересно. Всем было интересно.

— Потом вас поймают, — сообщил я. — И тогда мне придется беглецов наказать. Я ведь не хочу, чтобы другие глупцы тоже попытались сбежать. И потому все увидят, что мы делаем с беглыми рабами. И после этого даже самые храбрые и свободолюбивые перестанут думать о побеге. Но не хочу тратить время на поиски и наказание. И позабочусь об этом прямо сейчас. Стюрмир, покажи им свой нож.

Дан вразвалочку подошел к четверке, ухмыльнулся неприятно и продемонстрировал вынутый из чехла нож.

— Этим ножом вам сейчас перережут сухожилия на правой ноге, — пояснил я. — Вы сможете ходить и работать, пусть и не так хорошо, как раньше, но бегать уже нет.

Эсты переглянулись. Потом один из них, вероятно, старший, а может просто знавший словенский, рискнул и напомнил:

— Княже, ты обещал не наказывать!

— Так это и не наказание, — возразил я. — Это необходимость. Допустим, кто-то из вас сбежит, когда наступят холода. И замерзнет. Я не хочу терять работника.

Если кто-то подумал, что я поступаю нечестно, то он прав. В оправдание могу сказать, что это действительно необходимость. И резать никого не будут. Во всяком случае сейчас.

Но они-то об этом не знают.

— Мы не сбежим, — угрюмо сказал пленный. — Мы готовы поклясться.

— Что ж, это можно, — согласился я. — Вы четверо родня, я угадал?

— Да, господин.

Вид Стюрмира и его ножа неплохо побуждает быть вежливым.

— Вы готовы поклясться, что не побежите и будете работать, где вам велено?

— Да, господин.

Четверка снова переглянулась.

— Хорошо. Стюрмир, спрячь пока нож. Вы поклянетесь. Но этого недостаточно. Все знают: со своими богами всегда можно договориться, если клятва дана чужаку. Поэтому я сделаю еще кое-что.

И снова умолк. Пусть поразмыслят, подключат воображение. Для таких, как эти, есть вещи пострашнее боли. Например, ожидание.

— Вас разделят, — сообщил я. — И даже не станут слишком внимательно следить. И… — Еще одна пауза: — Если кто-то из вас попытается сбежать, у него даже может получиться. И тогда умрут не четверо, а только трое. И умирать они будут до-олго. И похоронены будут не по обычаю: их тела выбросят в болото, чтобы их безумные души были навечно привязаны к этому миру. Возможно они даже решат отомстить тому, четвертому. Но это меня не печалит. Печалит то, что такое наказание обойдется мне дорого. Восемьдесят марок серебром — вот то, что я потеряю. Но прямо сейчас, перед лицом богов, я даю слово, что так будет. А мое слово дороже серебра. Я говорю: вы четверо теперь — как один. Если кто-то из вас будет плохо работать, отвечать тоже всем четверым. И, — Я перевел взгляд со свободолюбивой четверки на остальных: — Это касается всех. За беглого ответит его родня, а если нет родни, то дружки или просто соседи. Сбежал один — накажу троих. В том мое слово!

Я сделал знак рукой, чтобы четверка вернулась к остальным.

Вот теперь кнут и пряник распределены пропорционально.

— Скоро мой брат уходит из Плескова, — сообщил я. — Если кому-то не понравились мои условия, мой брат заберет их с собой, чтобы продать ромеям.

Вранье, конечно. Медвежонок пойдет к Селунду. Но откуда им знать? А теперь немного правды. Правильно мотивирующей.

— Я получу свое серебро, а вы будете жить там, где зима намного теплее, чем здесь. И не обязательно вас охолостят. Гребцам на галерах обычно хозяйство не трогают. Им даже вино иногда дают. Перед боем. Чтобы гребли веселей и не боялись, что цепи утянут их на дно, если галеру потопят.

Подождал, пока отец Бернар переведет мои слова для тех, кто не понял. Дал еще пару минут на размышление, и только потом предложил:

— Кто хочет плыть на юг, выходите!

Никто не вышел.