(Начало июня 2014 года)

С картой провозились неделю. За это время в Поломошном ничего особенного не случилось. Гора перестала гудеть. Аллочка по просьбе Пал Палыча звонила каждый день и вкрадчиво интересовалась, как у нас продвигается работа. Работал в основном Петро. Он не вылезал из-за компьютера, а моя задача сводилась к доставке ему бутербродов и обедов из совхозной столовой.

– Мы с тобой прямо как Билл Гейтс с Полом Алленом, или, скажем, как Стив Джобс со Стивом Возняком, – посмеивался я.

– Вот-вот, – односложно отвечал Петро, не отвлекаясь от работы.

Фёдор Егорович всю неделю находился в приподнятом настроении: долги совхоза рассосались, словно по мановению волшебной палочки, на счёт поступили деньги, и он со своими специалистами возбуждённо решал, какую технику закупить в первую очередь и что построить.

Я заскучал. Девушек, способных скрасить одиночество молодого мужчины, в Поломошном не существовало как класса – или замужние, или малолетки.

– Были тут некоторые, – заметил на моё ворчание по этому поводу ботаник, – но в город свалили. А ты к Балашихе сходи, она у нас, так сказать, последняя незамужняя дама.

– Ага, последняя из могикан, – хохотнул я в ответ.

– Слушай, сбегал бы ты к этой могиканше, выяснил кое-что. Тут вот в конце пятидесятых годов ещё комиссия была, из Мингеологии. В докладной записке обозначено, что экспедиция выдвинулась к вершине горы, должна была работать весь сезон – с апреля по ноябрь, однако уже в начале мая поисковая группа экспедиции вышла на маршрут, но с маршрута не вернулась. А на маршрут ходили по трое. Отправили вторую группу, результат тот же. После этого объявили поиск, но тут в дело вступил КГБ. Экспедицию оттуда турнули, причём с большими оргвыводами, а родственникам сообщили, что обе группы погибли в результате несчастного случая. Хоронили в закрытых гробах на разных кладбищах. Помнишь, был скандал с группой Дятлова в Свердловске? Примерно в те же времена всё случилось. Но ракетчиков тогда тут ещё не было, позже появились.

– Хорошо, схожу к Балашихе, – я вздохнул, но куда деться?

Пошёл к Балашихе. За неделю на усадьбе произошли изменения, причём в худшую сторону. Видно было, что во дворе она не мела, в огороде кое-где сорняки уже начали теснить культурные всходы, да и сени, раньше блиставшие чистотой, всегда свежевымытые, сейчас выглядели входом в нежилой дом – видно было, что хозяйка давно не прибиралась.

Балашиха встретила меня на своём любимом месте – за столом. За неделю она сильно сдала, сгорбилась. Когда старуха прикуривала неизменную беломорину, руки её мелко дрожали.

– А… внучок пришёл? Яшенька? А ведь ты моим внучком мог бы быть…

– Мог бы, – я не стал спорить и говорить, что не дай Боже иметь такую бабушку. Чего обижать старуху, она и так одной ногой в могиле стоит.

Балашиха будто прочла мои мысли.

– Одной ногой давно стою, – проворчала она, – а сейчас и вторую ногу туда же поставила. Вот сейчас посмотрела на тебя, будто Виталеньку своего увидела. Вот так-то весь в Варварину породу вышел, а иной раз гляну – так что-то мелькнёт Виталино.

– Я по делу, Валентина Сергеевна. Вопросы есть. Может, знаешь что.

– Может, и знаю. Да только лезть на гору тебе не советую – без головы останешься. – И она засмеялась – с удовольствием, в глазах вспыхнул огонёк злорадства. Признаюсь, я не из трусливых, но тут жутко стало – старуха в этот миг выглядела как ведьма из фильма «Вий». «Чур, чур меня», – подумал я, вовремя прикусив язык, чтобы не сказать это вслух.

– А что ж ты чураешься-то? – язвительно сказала старуха. – Или испугался? Нечего бояться – все в этом живём, и ты не из породы, а в породу. Ты ещё перекрестись, вдруг поможет, – она снова захихикала – мерзко, зло. – Вот самое время крест-то наложить, пока я руки на себя не наложила. А кому он помогал, скажи мне, старухе, на милость? Вот испокон веку всё это христьянство поверху прошло, налётом, и коммунизм также пронёсся, а что попы, что коммунисты – верить-то верили, кто в Бога, кто в Ленина, а сами домовому молочка в мисочку наливать не забывали. Задобрить старались, чтоб не шалил. А в лес идёшь, так обязательно корку хлеба лешему ложишь и посолить не забываешь – соль шибко лесной хозяин любит. Так вот как с дороги шаг ступишь, так в лес задом входи, пяться, пяться, а до первых деревьев дойдёшь – ты гостинец-то за спину кинь да и скажи: «Тебе хлеб-соль, мне грибы-ягоды, в лесу обереги, из леса выведи»…

– Аминь! – машинально добавил я.

– От твоего аминя не жарко, не холодно, но ежели привык, добавляй.

– Вот я про лешего-то и хотел спросить. Больно он у вас тут силён да страшен. Людей кушает, головы отрывает. Не слышал раньше про таких леших, и тюрьма по нему плачет, и под статью не подведёшь.

– Кака статья, ежели сплошная мифология? – старуха пододвинула ближе чашку с жареными семечками, запустила туда сухие узловатые пальцы, сгребла горсть и высыпала на стол. Долго и внимательно смотрела на узор, потом взглянула на меня холодным оценивающим взглядом.

– А ты пройдёшь, тебе ключ отдали. Только ты его не потеряй и не забудь нигде. Он у тебя в правом кармане лежит, в штанах, вместе с мелочью… да только ключ – не мелочь, совсем не мелочь…

Она ещё что-то говорила, но я не слышал. В голове зазвенело, и будто издалека раздался ангельский голос: «Найди ключ»… потом в сознании вспыхнула картина из бредовых видений: роща невесомых деревьев, две фигуры, голос японца… «как это по-вашему? Инь и янь? Меч и ножны, или нет – ключ и замок»… Видимо, эти картинки помешали мне инстинктивно залезть в карман, где вместе с мелочью лежал загадочный бронзовый кругляш, подаренный мне Окой Еруннаковым. Или я просто нашёл его, а шаман мне привиделся, но не об этом сейчас разговор.

– Мне надо об экспедиции узнать, в прошлом веке, в начале шестидесятых, тут шесть человек погибли…

– А ключа у них не было, – сказала старуха, будто отрезала, – а у тебя есть, я не могла ошибиться. У нас всё безошибочно. Всё это есть уже. От веку есть. Только видеть уметь нужно. Видеть главное… Не то что ты сам там навертел… или тот, кто спрашивает, навертел… а как на самом деле есть… и всегда было от веку… от веку…

Старуха перебирала семечки, перемешивала их, а потом резко высыпала всю чашку на стол.

– Ну, вот и конец всему, – резко бросила она. – Уйдут они. Насовсем уйдут и гора уйдёт.

– Не понял, в гору, что ли, уйдут? И кто уйдёт? Слушай, Балашиха, не темни – кто людям головы откручивает, зверь или человек? Что вообще творится вокруг этой горы?

– Стража везде, всё сторожит, всё охраняет, все ходы-выходы. Откуда вошёл, оттуда уже не выйдешь, а то и вовсе не подойдёшь, а у них зарок такой – хранить раз доверенное. Ключ и замок, меч и ножны… а больше и не сказать, я гадаю, гадаю, да не перегадываю… А погадать на чём угодно можно. Как зашёл человек, как спросил, как в носу поковырялся – и уже всё о нём знаешь. А остальное не важно – карты ли разложить или бобы кинуть, или камешки разбросать. Можно и на кофии посмотреть, да хоть и по плевку. Вот плюнь на зеркало, а я всё расскажу. Даже как Аллочку свою любишь, а признаться себе не хочешь. Мать как умерла, сильно переживал, а другой раз такой боли не хочешь, вот и бегаешь от любви…

– Про Аллочку-то кто сказал? Кто-то из охраны проболтался?

Но Балашиха будто не слышала, продолжала перебирать семечки и бормотать что-то нечленораздельное. Потом вдруг вскинула голову и, посмотрев на меня совсем другим взглядом – ясным-ясным, будто просветлённым, сказала:

– Ты иди, Яша, иди к себе, некогда мне – собираться надо. Дорога у меня долгая ложится и дальняя. Одежду чистую приготовить нужно, баньку истопить, попариться в последний раз. Одеться как полагается… – Она встала из-за стола, прошла к комоду, выдвинула ящик. – У меня тут на смерть всё приготовлено. Давно уже, лет тридцать назад купила, да вот лежит и лежит, всё не пригождается. А сегодня вижу – пришла моя пора помирать, да и откладывать не буду, сегодня и помру. Вот всё жить хотела, зубами, когтями за жизнь держалась и рвала ими же всех, кто мешал. А сегодня думаю, что мне эта жизнь дала? Зачем она? Да и я ей тоже ничего не дала, жизни-то. Вот вроде мы с ней вместе были, а не видели друг друга, ни я её… ни она меня…

Балашиха продолжала говорить, доставая из комода слежавшиеся стопкой вещи, но я уже не слушал. Встал, вышел, потихоньку затворив за собой дверь. Старая она, слишком старая, а у стариков бывает такое – вроде человек человеком, а как будто щёлкнет что-то – и дитё малое перед тобой. «В детство впадает», – подумал я. И посетовал, что зря таскался – ничего путного старуха не сказала. Теперь бы Петро не обманул ожиданий – неделю ковыряется, но пока ничего путного.

– Яш! – неожиданно громко раздалось за спиной. Я замер, медленно оглянулся. Балашиха стояла на крыльце, ровная, будто струна, лицо светлое, глаза сияют – вроде и не собиралась умирать немедленно. – Дорогу не ищи, она сама тебя найдёт. Под ноги подвернётся, приведёт куда надо.

– Спасибо, баб Валь! – ответил я ей, едва сдержавшись, чтобы не поклониться. Вот дурень, ещё б клубочек путеводный попросил!

– А и поклонился бы, спина бы не переломилась, – сказала старуха и ушла в дом, сердито хлопнув дверью.

Что-то я отрываюсь от реальности со всеми этими лешими-домовыми и местной ведьмой. Захотелось закурить, чёрт бы побрал все эти тайны! Вот сколько времени и не тянуло, а тут… Сам не заметил, как оказался в деревенском магазине.

– Два рубля посмотрите, – попросила продавщица, мило улыбаясь.

Выудил из кармана кучку мелочи, сунул не глядя.

– А что вы мне даёте-то? Советские пятаки уж давно из обращения вышли! – возмутилась женщина, бросив на прилавок тёмную монету.

– Прошу прощения, – пробормотал я, не в силах отвести взгляда от «пятака». Отдал два рубля продавщице и осторожно, будто это была не деревянная бляшка, а стеклянная хрупкая вещь, взял кругляш со стола.

Вышел, закурил, немного постоял, будто не решаясь при солнечном свете взглянуть на странный предмет. Откуда же он взялся? И действительно ли был шаман или я где-то подобрал эту бляшку, а Ока Еундаков мне просто привиделся? Наконец, забросив окурок в ближайшую лужу, снова нащупал в кармане подарок шамана. На ощупь монета казалась ледяной. Раскрыв ладонь, долго рассматривал её. Если бы Балашиха не сказала, вряд ли бы вспомнил об этом эпизоде, столько всего произошло в тот день: сначала меня закинуло в пятидесятые годы, к майору Жатько, потом бродил вокруг озера, чудом не свалился, дальше наткнулись на труп Исмаилыча – вспомнив жуткую картину, передёрнул плечами…

И что же это за ключик такой странный? Куда его воткнуть? В какую замочную скважину?

Я ещё раз вгляделся: ровная пластина, на ней что-то вроде тонкой гравировки… Дерево? Да, дерево, высокое, ровное… Вот ствол, вот ветви, середина перечёркнута линией, а дальше было нарисовано что-то, что я сначала принял за корни. Но, всмотревшись, присвистнул и со всех ног понёсся к Петру. Ботаник сейчас со стула свалится от удивления!

Петро сидел в той же позе, в какой я его оставил с час назад.

– Всё сходится, – бросил он, не отрывая взгляд от экрана. – Все эти случаи за все годы – в смысле те, что задокументированы, – дают три направления, по которым пытались проникнуть в гору. По остальным – пожалуйста, ходи, всё в порядке. Вот старая лесовозная дорога – ни одного случая, кроме попытки к бегству японского военнопленного. И того, вроде бы не то застрелили, не то утонул. Но не в нём дело. Вот глянь на схему. Вот тут, тут и тут ещё есть пути – тоже абсолютно безопасные. Можно исходить всю гору вдоль и поперёк, туда и обратно, можно пройти рядом с этими тропами – в двух шагах. Но вот если ступил на красные линии – смотри – их у меня три, – то всё, результат плачевный.

– А Исмаилыч? Ему-то, как я понимаю, эти пути не нужны были. Да и зачем ему на гору лезть?

– А он и не полез. Тут есть несколько случаев, да не несколько, а я бы сказал, даже целый класс случаев, когда люди очень часто ходили в гору совершенно безопасно, но в какой-то момент либо брали что-то не то…

– Это твоя гипотеза или что-то ещё нарыл?

– Нарыл, выражаясь твоими словами, – ботаник скривился. – Тут вот документик есть. Ты, видно, пропустил. Коротко если рассказывать, то дело так было: зэки обнаружили клад. На делянке дерево повалили, а там под корнями сундучок нашли с монетами царской чеканки. Ну и решили утаить их. И потихоньку выносили. А потом все пошли на делянку, а один остался сучки жечь, костёр поддерживать. На обед приходят, а там картина Репина «Приплыли». То же, что с Робертом Исмаиловичем, только вот монеты по всей поляне раскиданы. Потом то же самое в бараке, куда половину монет перенесли. Там дневальный оставался – «шнырь» на жаргоне. Вот он тоже попал под молотки – разорвало. И монеты опять разбросаны по всему бараку. Складывается ощущение, что искали что-то среди этих монет. Ещё несколько подобных случаев было. Так вот Исмаилыч хорошо знал окрестности, и кто знает, что к его рукам прилипло?

– Так, Петро. Всё это интересно, но у нас конкретная задача – проникнуть внутрь горы и желательно не столкнуться с тамошним хозяином или кто там этот Топотун?

– А с чего ты взял, что вовнутрь лезть придётся? Нам нужно только эти три маршрута осмотреть. Кстати, они пересекаются тут в одном месте – недалеко от вершины.

– Хорошо. Завтра на рассвете и выходим. Ты глаза охране отвести можешь?

– Так, может, официально?

– Официально там пока переговоры-разговоры идут, пропуска-то ещё не прислали. Так что включай свой центр связи в доме Исмаилыча и пойдём через институт.

– Ладно, давай сейчас к Исмаилычу заглянем, настроим, да и вообще подготовить всё надо.

В доме Исмаилыча нас ждал сюрприз, неприятный и неожиданный. Дрова, маскирующие вход в подвал, откинуты, дверь прикрыта, но стоило только прикоснуться, как она распахнулась. Петро ахнул и кинулся вниз по ступенькам.

– Стой! – схватил я его за руку. – Мало ли что там может быть! Пошли за безопасниками. Наших, риповских, натаскивают что надо. И оружия у нас с тобой нет.

Вернулись минут через десять с фонариками.

– Чисто, растяжек нет! – крикнул безопасник, спустившийся первым.

– Что-то искали. Очень методично искали и тщательно, – задумчиво протянул старший безопасник. – Сейчас посмотрим, что в доме. А так работали профессионально – смотрите, сейф вон как аккуратно вскрыли. Зовите милицию, если нужно, пусть с собакой по следу идут. Но зуб даю, дальше реки не дойдут – там след оборвётся. На моторке приехали или на катере. А что искали, интересно?

– Сейчас, дом осмотрим, может, там следы какие или хотя бы намёк?

– Дом следователи из Шатохино опечатали. Дело же по факту смерти возбудили, – напомнил Петро, впервые подав голос. Он, спустившись в подвал, застыл каменной статуей возле стола: дисплей стоял целенький, сканер тоже, но системник пропал.

– Звонить охране института надо, – сказал безопасник. – Могут на объект проникнуть. Хотя там такая охрана, что… – и он пренебрежительно сплюнул.

– Ладно, давайте отсюда. Не трогайте ничего, пусть госорганы этим занимаются.

Я посмотрел на Петро, подумал, сколько проблем у ботаника возникнет, если следствие снимет отпечатки пальцев. И, кстати, ему одному выгодно, чтобы компьютер растворился – единственная улика против него. Утихшие было за последнее время подозрения вновь зашевелились.

А ночью приснился шаман. Опять костёр, опять берег озера в синеватой дымке тумана. Шаман сидел напротив меня, задумчиво прихлёбывал из чашки и тянул заунывную песню.

– Ой-ёй… ой-ёй. ой-ёй… Солнце всходит над чёрной тайгой… Ой-ёй. ой-ёй… Белые деревья стоят над чёрной тайгой… Ой-ёй…ой-ёй… Не бойся, иди, куда идёшь… Дорога приведёт. Ой-ёй… ой-ёй…

Ока начал раскачиваться. «Ой-ёй. ой-ёй…» – тянулся заунывный напев. Затем он резко остановился. Поднял на меня черные глаза.

– Если хочешь идти, иди сейчас. Времени не осталось. А топать будет тот, кто любит шутки шутить и загадки загадывать.

– Кто придет?

– Дух один. Хозяин здешний. Он очень любит шутки шутить и загадки загадывать. Долго он спал – тысячи лет. Чудины – вы их так называете – пришли. Он спал. Они и не будили. Пусть спит. Им деревья были нужны, чудинам. А деревья очень старые – помнят ещё, когда тайга, гора, по-вашему, совсем большой была. Это ведь голова Алтай-хана. Хотел он проститься с Катунью-красавицей, назад её вернуть… Но не успел… Убежала Катунь, а потом и совсем на полуночь убежала. Не догонишь. У Алтай-хана другая голова оказалась. А эта здесь лежит.

– Голова лежит?

– Голова. Другая голова. Старая. И деревья остались – это седые волосы Алтай-хана. А кто соберёт всех детей Алтай-хана от восьми углов мира, тот и будет хозяином всего. Подвинет и Ульгеня, и Эрлик-хана. По-разному назовут его, дети ведь далеко разбежались, на разных языках говорят.

– Расскажи мне…

– Иди… Я ведь сон… И тебе снюсь…

Ока зачерпнул холодной золы и метнул в костер. Зола взметнулась вверх, костер стал гаснуть, и я проснулся.