Открыла глаза я на залитой солнечным светом кухне моего детства.

За все эти годы здесь ничего не изменилось. Стоял прекрасный полдень, запечатленный у меня в памяти. Море привычно синело, небо было мирного бирюзового оттенка. В приоткрытое окно веял солью теплый ветерок, доносились невнятные голоса играющих ребятишек и оживленная болтовня соседей.

Все в точности как я запомнила. Единственное, что изменилось, – я сама. С каждым возвращением я становилась все ожесточеннее и злее, все дальше от образа той девушки, которую хотела видеть во мне мама.

Я всецело отдалась мести, мне стало на все плевать. Вернее, воспоминания были слишком болезненны, так что я прекратила об этом думать.

И вот к чему все это привело.

Я отодвинула стул от колченогого стола и села на то же место, где всегда обедала. Здесь мама тихими вечерами учила меня выписывать буквы, улыбалась и называла умницей, если у меня хоть получалось сколько-нибудь хорошо. Остатки ярости улетучились, а вместе с ней и боевой дух. Я запрокинула голову и безучастно уставилась на потолок.

По полу скрипнул еще один стул, будто кто-то уселся за стол напротив меня.

Сил удивляться уже не осталось. Я медленно выпрямилась и посмотрела, кто там.

Это оказалась небольшая фигурка со знакомой копной золотистых волос. Шестой. Теперь его лицо было целым, щеки – круглыми и пышущими здоровьем, черты – приятно гармоничными. Отличались глаза: они смотрели спокойно, по-взрослому.

Не Шестой… Эфрем.

Прежде никто не проникал в убежище моего разума. Насколько я знала, это невозможно. Предполагалось, что это место – безопасная гавань, где человек беседует со своим богом. Но Эфрем не казался здесь нарушителем. Напротив – он словно уже был здесь какое-то время, а я его только заметила.

У стены позади Эфрема стоял страж без нижней челюсти, чье изуродованное лицо резко бросилось в глаза на фоне мирной обстановки комнаты. Во мне наконец пробудилось слабое любопытство, и я посмотрела на своего покойного брата.

– Как вы здесь оказались? – Это был самый главный вопрос.

– Мы связаны с тобой, – просто ответил Эфрем. – Мы здесь давно.

Я снова перевела взгляд на стражника. В последний раз, когда я его видела, он стоял в темном углу моей комнаты, прячась среди кошмаров.

– Вы… мои призраки?

– Я был твоим первым призраком, – сказал Эфрем. Голос звучал в точности как у Шестого, но манера речи – как у совсем другого человека. Он родился сыном аристократа и говорил соответствующе, но глаза светились добротой, как те, что я видела на лице крошки-механоида, которому теперь принадлежало его тело. Эфрем улыбнулся. – По сути, я очутился рядом, едва ты выучилась ходить.

– Едва… что? – произнесла я в замешательстве, поскольку не представляла, что такого могла натворить в детстве, раз меня стал преследовать неупокоенный дух. Я совершенно точно никогда не видела ни его, ни остальных призраков, пока в мою жизнь не вошел Астер.

– Ты ни в чем не виновата, – успокоил Эфрем, прочтя мои мысли. Он был ровесником Шестого – в это время он и умер, предположила я, но казался мудрее, что не вязалось с внешним обликом. По сути, Эфрем был моим старшим братом.

– Я был еще мал, – объяснил он с горькой улыбкой. – Растерян, сбит с толку, потому и привязался к тебе. Путь указал наш отец, хотя и сам этого не сознавал, и я рад, потому что теперь могу отдать тебе кое-что.

В руках Эфрема вдруг возникло письмо, и он протянул его мне.

Сердце замерло. Я узнала почерк на конверте. Когда-то я долго всматривалась в буквы, написанные этим почерком, под добрый голос, учивший меня читать.

– Моя мать его сожгла, – извиняющимся тоном объяснил Эфрем. – Но у Дома Кэррин был обычай сжигать подношения предкам. Пережиток старой религии, который существовал до появления высших богов. Я нашел пепел и решил сохранить. Надеюсь, не перегнул палку.

Ответить я не смогла. Дрожащие руки сами взяли у него конверт, будто моим телом снова завладел кто-то другой.

Сначала я просто долго смотрела на округлые буквы, начертанные на конверте.

Моей уточке.

Как давно это было? Восемь лет прошло, и все эти годы я изо всех сил старалась забыть ее голос и ласковое обращение. Миг – и все это ко мне вернулось.

Это ее последние слова, как сказала Юфина. Предсмертное послание от мамы, вручить его лично она не могла, ведь я ее бросила. Мне вдруг стало страшно. Не хотелось знать, как мама страдала перед концом – я и сама часто представляла ее боль, и это было невыносимо.

Но мне было необходимо все выяснить. Я и сама скоро повстречаюсь со смертью, и если вдруг увижу по ту сторону жизни маму, то хотя бы смогу попросить прощения.

Собравшись с духом, я открыла конверт и развернула письмо.

Альма, надеюсь, с тобой все хорошо, моя любимая детка.

Надеюсь, ты счастлива, отец всем тебя обеспечивает и в новом доме ты обрела друзей.

Я давно готовилась к такому исходу. Болезнь многое у нас отняла, и теперь мы наконец обе свободны. Об одном лишь жалею: мне не доведется увидеть, как моя прекрасная дочь станет достойной юной женщиной – а я знаю, так и случится. Надеюсь, иногда ты будешь вспоминать обо мне, но не горюй слишком долго.

Ты ведь знаешь, как я люблю твою улыбку.

Я полагаюсь на то, что твой отец лучше, чем я считала, но сомневаюсь, что он будет заботиться о тебе так, как я. Поэтому помни:

Не забывай есть. Прилежно учись. Обязательно играй хоть иногда. В холода надевай пальто. Находи радость в мелочах. И знай: с тех пор как ты родилась, ты каждый миг своей жизни дарила мне счастье. Я так горжусь тобой, моя Альма, и буду любить тебя вечно.

Руки тряслись. Слезы туманили взор. Не дав им пролиться, я сложила письмо и аккуратно, бережно убрала его обратно в конверт. Положила на стол и посмотрела на Эфрема.

– Почему ее нет здесь? – спросила я. Меня всегда это удивляло – почему среди моих призраков нет мамы, почему я ни разу ее больше не видела, хотя отчаянно этого жаждала.

– Она ушла, – сказал Эфрем. – Твоя мать прожила счастливую жизнь и умерла, приняв свою судьбу. Ты ее не убивала, она не твой призрак.

Я закрыла лицо руками и разрыдалась.

Я плакала прямо как в детстве. Так, как не плакала после смерти мамы – тогда слезы струились тихо и были полны совсем другого отчаяния. Я громко дышала, с прерывистыми противными всхлипами, хриплые стоны огласили маленькую кухню, эхом отдаваясь в залитых солнцем окнах.

Я плакала долго, очень долго. А когда наконец слезы иссякли, я была совершенно опустошена – но и очищена. На сердце все еще лежала тяжесть, но часть ноши, что давила на него восемь лет, исчезла.

Никаких упреков. Я боялась, мама в обиде на меня за то, что я бросила ее умирать в одиночестве, но в письме не было ни единого укоряющего слова.

Только любовь и заботливые напоминания, которыми она всегда меня напутствовала, воплощенные на бумаге, такие же теплые, как мамины утешающие прикосновения.

Я принесла ей счастье… Мое никчемное «я» дало ей что-то хорошее, хотя я всегда считала себя лишь обузой.

Маленькая рука взяла мои стальные пальцы и ласково пожала. Вдруг вернулось туманное воспоминание о размытой тени, что тянулась ко мне в смутные мгновения между сном и явью, но всегда будто опасалась подойти ближе. И вот мы наконец встретились лицом к лицу. Я как попало вытерла слезы рукавом; Эфрем улыбнулся.

– Я рад, что остался с тобой, – сказал он, – раз это письмо подарило тебе утешение.

– Мне жаль, если из-за меня ты не смог обрести покой.

Он покачал головой.

– Лишь поначалу я был в ловушке – просто не знал, как поступить иначе. Всю злость мне стоило направить на отца. Когда я это понял, то мог бы выбраться, но, оставшись, сумел еще кое-кому помочь, и оно того стоило.

Я жалко всхлипнула, снова повозив рукавом по лицу.

– Еще кое-кому?

– Шестому, конечно.

Шестой… Аномалия, загадка, нежданный друг.

– Это благодаря тебе он выжил после смерти матушки-мейстера?

Эфрем задумчиво склонил голову.

– Полагаю, да. Когда ты его нашла, часть моей души, что пребывала рядом с тобой, вернулась к нему. Он ничего, конечно, не вспомнит – ни об этом, ни о прочих событиях из моей жизни. Но до него Механик еще не создавал нечто столь близкое к человеку. Я бы назвал это результатом отцовского ритуала – он подошел ближе к разгадке слияния человека и божества, чем сам догадывался.

– Значит, у него все-таки получилось? – опять разволновалась я. У меня еще оставался шанс остановить его, пока он не открыл секрет Церкви, однако я чувствовала, что пока не до конца понимаю, как все связано. – Но ты говоришь, он этого не сознавал, что он проложил путь… Не понимаю…

– Это еще одна причина, по которой я хотел остаться с тобой, – успокаивающе объяснил Эфрем. – Чтобы уберечь от той темной твари, которая тенью следует за тобой.

В груди разлился ледяной ужас.

– Астер…

Эфрем серьезно кивнул.

– Он тоже приклеился к тебе с детства. Все это время он изо всех сил старался держать меня подальше, и я очень рад, что мы наконец беседуем.

– Он… – Я осеклась. Картинка складывалась воедино, но видеть ее целиком мне не хотелось. И все же я знала: дальше отступать некуда. – Он сговорился с отцом.

Эфрем криво улыбнулся.

– Сомневаюсь, что твой монстр хоть каплю расположен к Зандеру, однако он не прочь содействовать кое-каким его замыслам. В конце концов, это отец его пробудил.

– Пробудил?

– Отец убил меня, – бесстрастно констатировал Эфрем. Я заморгала, удивившись его прямоте, а он улыбнулся. – Мне хватило времени смириться с тем, что он дрянь-человек. Он убил меня не просто так. Жертва плоти – подношение богам предков. Зандер считал, что ритуал не сработал, и по-своему он прав – обряд не был завершен. Однако контакт состоялся. С одной лишь разницей: тот, кого он пытался призвать, вместо него прицепился к тебе.

Голова шла кругом. Тот, кого он призвал. Тот, кто давно ко мне прицепился.

Друг, обретенный в детстве.

– Все эти годы я много раз пытался сообщить тебе, предупредить. И страж, узнав об этом, тоже. – Эфрем кивнул на изуродованного стражника, что не шелохнувшись наблюдал за нами. – Но твой незваный гость очень хитер, он знает, как не подпустить нас.

– Кто он такой? – дрожащим голосом спросила я. – Это не Зверь!

Где-то заплакал младенец. Тонкий, пронзительный плач новорожденного донесся из-за двери моего дома.

Но там никогда ничего не было. В этом пространстве существовала лишь кухня, мое убежище. Сердце забилось быстрее.

Нужно посмотреть, откуда исходит плач. Я должна узнать, почему тот, кто плачет, взывает ко мне.

– Иди, – кивнул Эфрем. – Пора узнать истинную природу твоего мрачного спутника.

– Спасибо, – торопливо поблагодарила я, снова взяла его ладонь – на сей раз рукой из плоти – и пожала. – Прости, что так долго тебя боялась. Если бы я раньше к тебе прислушалась, если бы откликнулась, может, до этого и не дошло бы.

– Не стоит извиняться, – мягко ответил Эфрем и вдруг упрекнул: – Но поскольку я твой старший брат, то обязан тебя отругать. Ты винишь себя за все. Даже за то, в чем тебя винить никто и не подумает. Ты так старательно борешься с собой, откуда же возьмутся силы дать отпор тем, кто по-настоящему желает тебе зла?

Он говорил ласково, но меня охватил стыд. Я не смела поднять на него взгляд.

– Я не умею, – призналась я.

Эфрем самодовольно усмехнулся – точь-в-точь такую усмешку рисуешь себе на лице старшего брата.

– Отныне, когда поймаешь себя на этом, представь, как я тебя ругаю. Может, тогда ты наконец послушаешься.

Я фыркнула.

– Постараюсь.

– Я рад, что мы встретились, сестра. – Он помолчал, а потом засмеялся – счастливым смехом, на миг заглушившим плач и наполнившим комнату светом. – Я всегда хотел иметь брата или сестру. Это так здорово, правда?

И, несмотря на все происходящее, я невольно улыбнулась в ответ.

– Да.

Я уже знала: мы больше не увидимся. Эфрем выполнил свое предназначение. Его душа наконец избавилась от груза и обрела свободу. На миг я задумалась – а если бы он выжил? Если бы после маминой смерти я обрела другого друга, если бы в моей жизни был его свет?

Я снова сжала руку брата, а он сжал мою в ответ.

– Иди, – сказал Эфрем. – Отыщи того, кто так долго скрывался в твоей душе. У тебя есть друзья, пусть ты об этом и не знаешь.

Он улыбнулся мне в последний раз. Мы разомкнули руки. Я встала и окинула долгим взглядом дом своего детства. Вдоволь налюбовалась потертыми деревянными половицами, теплым солнечным светом, что струился в окна. Шатким столом с зазубринами на ножке – мама в детстве отмечала на ней мой рост. Выщербленной столешницей, на которой она учила меня готовить…

Детский плач становился все громче, зов – настойчивее. Я кивнула на прощание стражнику и брату, а потом пошла к двери.

Что ждало меня за ней, я не знала. Знала лишь одно – пути назад не будет. Я так долго отмахивалась от тревожных звоночков насчет моего монстра, но если хочу стать той, кем меня мечтала увидеть мама, той, кому нечего стыдиться, придется все выяснить. Посмотреть правде в глаза. Вдохнув поглубже, я распахнула дверь.