Второй год заведую я Домом культуры. Но актеров областного театра на нашей сцене ни разу не видел. Может быть, потому, что наш район глубинный.

…И вот наконец сегодня приехали артисты. Привезли пьесу о славной рабочей семье, о ее радостях и горестях. Эту пьесу я уже видел в областном центре. И очень она мне тогда понравилась: хотелось бы, чтобы посмотрели ее жители нашего поселка.

Задолго до третьего звонка все сидели на местах. Но занавес подняли с опозданием на целый час. Оказалось, забыли привезти какой-то задник и его срочно заменяли чем попало…

Тихо в зале. Диалоги героев сразу же захватили зрителей. Но постепенно я начал замечать совершенно непонятные явления… Странно выглядела обстановка квартиры знатного мастера. Она напоминала деревенскую хату петровских времен, а не комнату горожанина двадцатого века. Я отчетливо помнил, что на областной сцене декорация была совершенно иной. Здесь же вместо дивана — кривоногая скамья, несколько табуретов заменили книжный шкаф и всю другую мебель. А стол и вовсе поразил меня — размером чуть побольше спортивного чемоданчика, он очень трогательно был накрыт… последним номером районной газеты.

«Ничего, — подумал я. — Главное, чтобы актеры хорошо играли. Всем же понятно, что выездной спектакль не может быть оформлен так же, как на основной сцене».

Началась новая картина. Но что это такое? Почему столько новых исполнителей? Наверное, второй состав. Или, может быть, срочная замена?.. Актер, играющий конструктора, путает слова, не слышит суфлера, хотя даже в задних рядах зрители отчетливо разбирают его подсказки. И героиня почему-то совсем не похожа на студентку — толстая, неповоротливая, усталая. К тому же, реплики произносит невпопад и почти все время бессмысленно смотрит куда-то вдаль, словно пронзая взором недавно оштукатуренные стены нашего зала. И опять вспомнил, как искренне, правдиво играла эту роль молодая артистка у себя в театре!

И уж совсем растерялся я, когда на сцену вместо студента-первокурсника вышел актер с солидным брюшком и изрядной лысиной, как у нашего завчайной… Видно, в спешке даже парик забыли привезти. Но актера это мало смущало. Лишь изредка, вспоминая о своей «молодецкой шевелюре», он стыдливо прикрывал лысину рукой.

…Во время антракта я пошел за сцену. Администратор объяснил мне, в чем дело. Оказывается, одни актеры сегодня заняты в областном центре, другие выехали в пригородный район, а несколько человек больны.

— И не такое, дорогуша, бывает, — отечески успокоил меня администратор. — Однажды я сам вынужден был выйти на сцену. Ни одного слова не знал. А ничего, сошло. Фантазия и смелость выручили. Оформление, дорогуша, также не обязательно. Пережитки натурализма… Зрители, обладающие воображением, легко могут представить себе любую обстановку. Зачем же мешать полету фантазии, творческой мысли?

После второго действия я не пошел за кулисы. Стыдно было…

«Как же это возможно, — думалось мне, — квартира, заводской цех, кабинет секретаря горкома и общежитие обставлены все теми же табуретками, скамьей и столиком-лилипутом? (Правда, газета на столе чередовалась со скатеркой, клеенкой и картоном.) Ведь могли у нас взять реквизит… Не понял я также: почему многие актеры не успели выучить текст? Почему исполнители мужских ролей ходят в какой-то униформе: у всех одинаковые серые плащи и фуражки военного образца? Почему у героини такой неряшливый, будничный вид?»

…Третье действие, как я помнил, должно было открыться вечерней панорамой города на крутом берегу реки. Вместо этого — рыжевато-грязный задник. А изображена на нем пустыня с кактусами, похожими на гигантские огурцы. На переднем плане — скамья, покрытая брезентом, рядом — два увядших фикуса и несколько неведомых тропических растений, сделанных из цветной бумаги. «Да, — вздохнул я, — одна надежда на воображение…»

Он и она объясняются в любви… В областном театре в это время где-то вдали задушевно играл гармонист, а соловей, будто живой, заливался в весеннем саду. Тут вдруг раздался такой залихватский свист, что несколько наших дружинников вскочили со своих мест, как по сигналу «тревога». С трудом их успокоили, объяснили: «Это от резонанса соловьиная трель прозвучала, как милицейский свисток».

Дальше по ходу действия — массовая сцена. Массу изображали три актера. Во втором действии на партсобрании в цехе тоже присутствовало всего пять человек и среди них — администратор, почему-то украсивший голову адмиральской фуражкой.

А где песни, пляска, музыка? Ведь и рояль у нас есть, да и аккордеониста можно было привезти с собой. До чего же хорошо пели тогда актеры!

…В самом конце спектакля две массовые сцены оказались вовсе выброшенными.

Занавес закрылся. Аплодисментов не было. Разве у нас разучились понимать и ценить искусство? С полгода назад в район приезжали колхозный хор из соседней области, артисты филармонии и самодеятельный коллектив железнодорожного узла. Потолки чуть не рухнули — до чего горячо тогда хлопали…

Вспомнилась мне заметка из одной газеты, в которой говорилось: «Три тысячи пятьсот зрителей, аплодируя во время удачного спектакля или концерта, создают дополнительное тепло, достаточное для обогревания двадцати шестикомнатных квартир в течение зимнего периода». А вот теплом наших четырехсот зрителей в те вечера, наверно, можно было обогреть целый поселок…

Когда актеры уже садились в автобус, ко мне подошел администратор.

— Что-то ваши зрители скуповаты на аплодисменты.

— Немного воображения, — сдержанно ответил я, — и наши жидкие аплодисменты вполне сойдут за бурные овации…