Чуть свет завгоркомхозом Горошилин позвонил на квартиру начальнику ОБХСС:
— Товарищ майор! Удивительная беда…
— Что случилось?
— Исчезла фехтовальщица.
— Переманили в другой огород?
— Не думаю…
— Вышла замуж и бросила родные пенаты?
— Нет.
— Так неужели — тяжкое преступление?.. Кстати, это — профессия уголовного розыска. А мы с хищениями социалистической собственности боремся.
— То-то и оно, что речь идет о горкомхозовской собственности…
— Не понимаю, — судя по голосу, майор на миг растерялся.
— Три дня назад, — запыхавшись, разъяснил Горошилин, — мы поставили в городском парке новую скульптуру — фехтовальщицу…
— Наверное, — перебил другой участник детективного диалога, — она из числа серийных уродцев? Вот и унесли вашу полногабаритную гипсовую спортсменку ультра-нервные граждане.
— Нет. Это произведение создал из бронзы молодой талантливый скульптор. Худсовет одобрил. В одном журнале репродукцию напечатали. Отмечали также газеты.
— Да. Странное происшествие. Что ж, хоть это и не моя сфера влияния — попрошу у начальства денек на поиск…
Спустя час от осиротевшего пьедестала отошли трое, не считая собаки: майор, Горошилин, сержант…
Овчарка с ходу взяла след, и трое разнокалиберных мужчин устремились за ней рысцой. Минут через пятнадцать — двадцать они уже стояли у дверей мастерской молодого скульптора.
«Некрасиво и совершенно неожиданно, — мелькнуло в голове завгоркомхозом. — Продал по договору вещь и тут же тайно утащил ее домой… Вот только как без техники и помощников уволок? Раз в десять больше натуральной весит».
Тем временем дверь отворила уборщица:
— Заходите. Сам придет после обеда…
Собака победно бросилась к стоящей в углу бронзовой фехтовальщице.
Майор снял фуражку и произнес вслух:
— Как же это так? Зачем? Почему?
— А потому, — вдруг внятно ответила девушка, изящно приподняв забрало, — что я не выдержала больше трех суток!
Завгоркомхозом плюхнулся в кресло и закрыл глаза, сержант — разрядник по многим видам спорта — покрепче ухватился за косяк двери. Собака что-то проворчала и улеглась подальше от подозреваемой. Только майор остался в том же положении, правда, фуражку он бросил на подоконник и закурил.
— Я вас слушаю…
— Ничего нового вам не расскажу, — вздохнула фехтовальщица. — В первые же часы водружения на моей спине вырезали: «Леша + Нюша = любовь». А на ногах несколько любителей зодчества расписались — ножом, гвоздем и карандашом. Затем пьедестал украсили узорами на вольные темы. В полдень у моего подножия распили несколько бутылок… Консервы «Килька в томате» открывали на моем колене, яйца разбивали о голову. Правда, пили и за мое здоровье. Говорили, что без «обмывки» я долго не простою… Назавтра на меня взобралась целая ватага девчат — фотографировались. Потом кто-то отломил на память кусочек шпаги, а в спортивном ботинке сделал несколько аккуратных дырочек и пристроил в них окурки. Что ж, очень удобная пепельница, когда стоишь рядом с любимой и рассуждаешь о вечно одухотворяющей силе искусства. И вчера на рассвете я не выдержала — сбежала…
— Все ясно. Спасибо за интервью. — Майор надел фуражку и повернулся к завгоркомхозом, все еще не рисковавшем открыть глаза. — Думаю, дело не надо возбуждать. Лучше пока займемся воспитанием поклонников монументальных форм искусства.