Заочников было хоть пруд пруди, и появлялись они в институте, так сказать, только сезонно. И все же методист заочного отделения Тимофей Тимофеевич, человек добрейшей души и необъятной доверчивости, знал всех до единого в лицо. Не зря за глаза его любовно называли «Тим-Тимом» и «Батей». Пожалуй, приметнее всех в последние два-три года был Ричард Гаврилович Мерлушкин. Стройный, одетый с иголочки, несуетливый и предупредительный, он с ходу обволакивал собеседника обаянием.
Причем, язвительный однокашник Бочарников приметил, что Ричард неоднообразен: к товарищу, у которого можно раздобыть конспекты, — один подход, а к строгому экзаменатору — второй, к хроническому либералу — третий, к секретарше — четвертый…
К слову, толком никто не знал, кем и где работает Мерлушкин. Но его полунамеки давали повод думать, что Ричард Гаврилович занимает не третьеразрядный пост.
Со своими коллегами по учебе он был тоже общителен: охотно угощал дорогими сигаретами, доставал билеты на любой концерт, футбольный матч. Когда же спрашивали, как ему это удается, следовал лаконичный ответ и широкоформатная улыбка:
— В наш век — важнее всего коммуникабельность. А проще говоря, знакомства, связи, контакты.
Бочарников окрестил его «Ричардом-коммуникатором» отнюдь не из чувства зависти: просто он недолюбливал вездесущих пролаз.
После второго курса Мерлушкин понял: надо добывать отметки не ниже четверки, обеспечивать «тылы» для будущего продвижения, а то чего доброго с дипломом заминка может случиться…
Тут Ричард вспомнил отзывчивого, как родной папаша, методиста Тимофея Тимофеевича. Стал к нему заглядывать, советоваться, рассказывать о своих волнениях и горестях. И до того горячо исповедовался вежливый заочник, что методист однажды чуть было не прослезился.
— Вот вы, дорогой Тимофей Тимофеевич, человек тонкий и чуткий. Всем сердцем осознаете важность коммуникабельности. Потому-то вы сразу поймете. А иные думают, что я ленюсь, халтурю. Как я, например, мог успешно сдать средние века, когда недавно перенес тяжелейшую полостную операцию, — и протянул справку, удостоверяющую, что «Р. Г. Мерлушкин десять дней находился на излечении по поводу операции грыжи».
Методист, словно его оскорбили действием, закрыл лицо ладонями:
— Зачем, зачем, уважаемый, бумаги, — и робко оттолкнул руку студента со справкой. — Разве я вам на слово не верю!..
— А потом, — продолжал Ричард, — послали в ответственную специальную командировку. И, естественно, отстал по новейшей истории. Ну, а остальные два предмета сдал на «двойки», потому что участвовал в погребении родной тети и свекра, — и заочник приложил пестрый отглаженный платок к глазам. — И вот на этой почве и на основе нервных потрясений, связанных с выполнением сложного производственного задания, у меня даже память стала сдавать. Больше двух-трех дат, поверьте, Тимофей Тимофеевич, не могу запомнить, — и Ричард ожесточенно схватился за голову, будто намеревался из нее что-то вытряхнуть, дабы освободить место для нового потока учебной информации.
Методист побледнел и поднес Мерлушкину стакан с водой.
— Успокойтесь, Ричард Гаврилович. Все уладится, образуется…
— Не могли бы вы, Тимофей Тимофеевич (поверьте, эта просьба стоит мне немалых физических и нравственных сил), переговорить с преподавателями? Нет, нет, я не прошу скидок, поблажек! Но все же…
— Непременно, дорогой. А зачет по своему курсу я сейчас же вам поставлю…
Года через два Мерлушкин встретился с Бочарниковым — и тут же небрежно показал ему зачетную книжку.
— Вот, старик, как надо наверстывать и даже упреждать! Посмотри повнимательнее — я даже досрочно один сдал. Скоро, совсем скоро дипломчик усыновлю!
А спустя неделю Бочарников зашел по делу к методисту. Тот взволнованно рассказал о давних и новых бедах, навалившихся на Мерлушкина.
— Извините, — перебил заочник, — но все это чистейшая липа или полулипа! Операцию детскую он перенес еще до поступления в вуз. Действительно у него умерла бабушка, но он даже не поехал проститься. Да и не помышлял об этом…
— А ответственные командировки, нервные потрясения? — робко спросил методист.
— И это чепуха, рассчитанная на пожизненно доверчивых людей. На полтора дня он однажды выезжал в пригородный район! Это за три года! Ну, а насчет потрясений — вовсе затяжной смех. Работает этот «коммуникатор» не то экспедитором, не то завхозом в мастерской по ремонту мягкой мебели. И, видно, решил с помощью диплома переметнуться на административно-гуманитарное поприще…
— Зря, зря вы так, уважаемый. Видно, пользуетесь неверной информацией или, извините, попросту оговариваете порядочного человека.
— Что ж, — поживем, увидим, — и не попрощавшись, Бочарников вышел из кабинета…
Послесловие. Спустя года полтора Мерлушкина назначили методистом в тот же институт. Теперь он здоровался с «Тим-Тимом» на ходу и только иногда подсаживался к его столу, шутливо высмеивал смирение и доверчивость коллеги. Еще через год Ричард Гаврилович занял кабинет проректора по заочному обучению.
Перед очередной сессией он вызвал к себе Тимофея Тимофеевича и, не предложив стул, стал отчитывать:
— Так, товарищ методист, дело не пойдет! До меня дошли слухи, что вы разрешили одному заочнику передвинуть на неделю экзамен. Не хотелось бы думать, что вы либерал или, — проректор подошел вплотную к собеседнику и развернул великолепные плечи, — боже упаси, злоупотребляете служебным положением.
«Тим-Тим» схватился за стул, но все же не устоял и присел.
— Да этот молодой человек три месяца тяжело хворал после автомобильной аварии. Учился же он всегда на круглые пятерки…
— Знаем эти хвори и пятерки! Пока я выводы не буду делать, а на будущее запомните: закон, инструкция, положение — незыблемы! И без меня, даже на пять минут, ничего не имеете права передвигать. Ясно? Не забывайте также, что я в свое время толковал вам о коммуникабельности. Разъясняю: если вы меня не поймете — разойдемся без загса, — в треть силы улыбнулся Мерлушкин. — Я вас больше не задерживаю, Тимофей Тимофеевич!