«Серенада» Шуберта затихла, чтобы уже через несколько секунд зазвучать снова. Уже в пятый раз. Игорь сидел на скамейке в парке, а в наушниках звучала бессмертная классика. На душе было гадко. В глубине души он всё ждал, что придёт Аня и в то же время не хотел этого. Зачем только она призналась в этой своей любви? Без неё всё было так хорошо. Глупые чувства. Привяжется, а потом станет страдать. Чем дольше продляться их отношения, тем тяжелей будет разрыв.

С Яной также. Стоило ей произнести те самые три слова, как он понял, что нужно заканчивать, пока не поздно. Что он тогда наговорил? Про невозможность быть вместе? Полуправда. Дело в нём и ни в ком больше.

Яна слишком хорошая, чтобы причинять ей боль. Как и Аня. Яна, Аня. Какие похожие имена! И голоса у обеих грустные, будто придавленные тяжким грузом пережитых страданий. Игорь никогда раньше не слышал подобных голосов у девушек, только у стариков. С Яной всё ясно — авария. А вот что случилось с Аней? Что бы там ни было, не стоит увеличивать вес её душевного груза.

Она непременно его возненавидит, он станет обузой, она будет стесняться его слов, поведения, слепоты. Попытается объяснить недоступные ему понятия, что вызовет только боль, и оба они будут страдать.

Ольга Леонидовна, директор гимназии, считала, что Игорь ведёт себя как старик, слишком много думает, накручивает себя, а он, во многом соглашаясь с ней, спорил о причинах своей рефлексии.

— Внутри меня гниль, — говорил Игорь. — Не знаю, какая, но она точно есть. От меня одни неприятности, я порчу жизнь всем, кто оказывается рядом.

— Вправить бы тебе мозги, — вздыхала Ольга Леонидовна. — Только как? И кто тебе вбил в голову подобную чушь?

— Никто. Я сам понял. Вы мне одно скажите, разве может быть хорошим человек, от которого отказалась родная мать? Материнская любовь, она же абсолютна, так ведь? Каким же чудовищем надо быть, чтобы мать не любила?

Она так ничего ему и не ответила. Сказала только, что не у всех женщин есть материнский инстинкт.

— На остальных детей есть, а на одного не хватило? Нет, она к нему присматривалась до девяти лет смотрела, а потом разглядела. Знать бы, что.

— Какая же каша у тебя в голове, — Ольга Леонидовна сжала его руку. — Всё будет хорошо.

Сейчас он думал о том, что она ничего не знает, потому и отделывается общими фразами. Герман говорил, что Игорь директорский любимчик. Жаль, если так. Ольга Леонидовна может пострадать.

В мистику Игорь не верил. Уже не верил. В детстве другое дело. В небольшой деревеньке, где он родился и рос, его сторонились. Дурацкие предрассудки и предубеждения мешали местным относиться к Игорю как к обыкновенному мальчишке. Его могли бы держать за юродивого, которого жалеют и считают немного святым, но Игорь был слишком самостоятельным. Он с такой ловкостью бегал по окрестностям, ни разу не споткнувшись и не заблудившись, что деревенские крестились и видели в этом нечто дьявольское. А он просто-напросто слишком хорошо знал каждую тропинку, каждую кочку и впадинку.

Игорю было семь или восемь лет, когда на дороге его остановила одна женщина. Она вцепилась в его руку железной хваткой и закричала:

— Дьявол! Белоглазый дьявол!

Игорь насилу вырвался и побежал, не разбирая дороги. Тогда он впервые заблудился.

— Ерунда, — успокаивала его позже сестра Юля. — Эта чокнутая вечно ко всем лезет. Меня схватила за волосы, как дёрнет! А потом спрашивает: «А ты платила коммунальные услуги?»

Сестра расхохоталась, но внутри Игоря уже родился липкий ужасный страх того, что он и в самом деле если не дьявол, то уж точно урод. Разве может быть нормальным человек, которого обходят десятой дорогой? Он был убеждён, что и мать его не любит.

— Что за идиотина такая! — кричала она. — Всё повалил, сломал, посуду перебил! Безрукий идиот!

Юля всегда за него заступалась, брала вину на себя, а Игорь понять не мог, зачем. Ведь ломал он не специально, значит и наказывать никого не нужно. Как-то раз смахнул с тумбочки чашку, которая никак не могла там стоять. Мать кричала на всю улицу, на руках у неё голосил младенец, а Юля снова сказала, что это она сделала.

И он не выдержал, принялся ругаться с сестрой. Она заревела, заявила, что он неблагодарный. После пришёл отец и, вздыхая, принялся собирать с пола осколки.

— Развели сырость из-за ерунды, — бормотал он себе под нос. — Делов на три копейки, а крику… он же не видит ничего, поэтому всё на своих местах должно стоять, на привычных

— Ты чего там бормочешь? — не выдержала мать.

— Ничего, ничего. Молчу.

Отец никогда не вступал в прямое столкновение с матерью, и эту его бесхребетность Игорь с трудом переносил.

В их доме никогда не звучала музыка. Только плач очередного младенца, крик матери и орущий телевизор. Игорь ненавидел шум, сбегал от него на улицу, а если побег не удавался, прятался в углу за шкафом, зажав руками уши. Лет с пяти он уходил к дедушке. Нужно было всего лишь выйти из дома, пересечь яблоневый сад и вот уже дедушкино крыльцо с резными деревянными перилами. Потянуть на себя тяжёлую дверь, сбросить в терраске обувь и промчавшись прямо, уткнуться лицом в книжные полки с их неповторимым запахом. Теперь можно и поплакать, а после успокоиться. Дедушка и сам пах книгами. Может, потому, что в руках он всегда держал одну из них.

— Вырос парень! — посмеивался он. — Совсем недавно в Толстого носом утыкался, а сейчас уже в Достоевского.

Дедушка часто читал Игорю вслух, но так и не сумел приобщить внука к чтению. Радиоспектакли по мотивам произведений Игорь тоже не желал слушать. Другое дело — музыка, чарующая, неземная, уносящая в чудесный мир, где нет ни боли, ни страха, где все равны, и слепой и зрячий.

С дедушкой мама не разговаривала уже много лет со дня смерти её матери, бабушки Игоря. Сначала она обвиняла отца в смерти жены, после не приняла его новую избранницу Катюшу, которой на момент замужества едва исполнилось девятнадцать. Именно она принесла в жизнь Игоря музыку. Катюша играла на фортепиано, сопровождая мелодию своим нежным голосом.

Она руководила местным домом культуры, заведовала деревенской библиотекой, проводила вечера и концерты. Хор «Ромашечка», состоящий из девяти старушек-веселушек и одного бойкого старичка, тоже находился под её присмотром. Вся культурная жизнь деревни зависела от Катюши. Игорь всегда крутился рядом: на вечере в библиотеке, на репетиции хора, на концертах самодеятельности. Но больше всего ему нравилось, когда Катюша сама садилась за инструмент.

Иногда он не мог её отыскать. Дедушка объяснял, что Катюша уехала в город, что у неё там дела, и включал внуку записи старых певцов. Муслим Магомаев просил море взять его в дальние дали. Евгений Мартынов особенно любил цветущие растения. У вишни он спрашивал, почему любовь не вышла. Признавался белой сирени, что ждёт любви, яблони в цвету вызывали у него мысли про быстротечность времени. Анна Герман вторила Евгению, утверждая, что один лишь раз в год сады цветут. Валерия Ободзинского не волновало, кажется, ничего кроме глаз напротив, ради которых он может стоять в ожидании в подъезде против дома любимой, когда льёт тёплый дождь или падает снег. Владимир Макаров, опять опоздавший на последнюю электричку, брёл по шпалам домой по привычке.

Привыкший к почти позабытым сегодня исполнителям, полюбивший всем сердцем песни, в которых было больше смысла, чем в современных, Игорь так и не сумел привыкнуть к современной эстраде. Отчасти из-за этого они и сошлись с Яной, два старичка, с недоумением смотрящие на увлечения ровесников.

Игорю исполнилось семь, когда Катюша решила учить его музыке. Она брала его за руки, подносила их к клавишам, терпеливо объясняла, где и какой звук находится, и когда Игорь сумел сыграть простенькую мелодию, он сразу же похвастался о своём достижении сестре. Юлю его успех не вдохновил.

— У тебя ничего не получится, — безапелляционно заявила она. — Чтобы быть музыкантом, надо смотреть в ноты, а ты не сможешь. У меня и то не получилось.

Игорь привык верить сестре. Юля была старше на год и уже пыталась учиться музыке. Безуспешно. К тому же она училась в настоящей школе, в то время, как к Игорю приходила домой учительница. Светлана Львовна была не только прекрасным преподавателем, но и замечательным человеком. Вот только она никак не могла прогнать чувство неполноценности, постоянно преследовавшее мальчика.

— Что же ты косорукий такой! — возмущалась мама. — По улицам носится, не спотыкаясь, а дома всё сносит. Сплошные убытки!

— На улице сто лет ничего не меняется, — возражал ей Игорь.

— Нет, я из-за него должна думать, что и куда ставить! Голову больше забить нечем!

Где-то в стороне бубнил себе под нос отец, что нехорошо мол на слепого, что не виноват он. Но Игорь чувствовал, что права всё-таки мама, и он виноват во всех её бедах.

— Больше не хочу учиться играть! — заявил он Катюше после разговора с сестрой. — Всё равно ничего не получится.

— Почему ты так решил? — спросила она. — У тебя получается и очень неплохо.

— Разве слепые могут играть? — спросил он, борясь со слезами. Не хватало ещё зареветь

— Ещё как могут, — успокоила его Катюша, а потом рассказала об Андреа Бочелли.

— В одной тосканской деревеньке жил мальчик, — говорила она. — Тоскана — это в Италии. Мальчик жил на родительской ферме и с ранних лет учился играть на фортепиано, флейте и саксофоне. Вот только со зрением у него были проблемы. Он перенёс много операций, но они не очень-то помогли, и в двенадцать лет Андреа полностью ослеп. Но знаешь что? Он не сдался, выучился на юриста, но никогда не переставал идти к своей цели: стать одним из великих теноров. И ему это удалось. Он выступал перед Папой Римским, а сейчас гастролирует по всему миру, собирая стадионы. Он женат, у него трое детей. Один из сыновей тоже певец. Понимаешь? Он живёт так, как не каждый сможет. Нужен лишь талант, упорство и главное вера в себя.

Игоря не слишком интересовал Папа Римский, жена и дети, но всё остальное породило в душе чувство родства с далёким итальянским мальчиком. Он и правда долгое время считал его мальчишкой, хотя Андреа годился ему в отцы.

Потом они сидели с Катюшей и слушали записи Бочелли. Игорь боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть то волшебное яркое чувство, которое пробуждал в нём неповторимый голос певца.

— Слышишь фортепиано? — шептала Катюша. — Это он сам играет.

К сожалению, она не знала итальянского, и сказать, о чём были эти песни не могла. С того момента и на долгое время для Игоря существовал только один певец, хотя с Катюшей они слушали и Лучано Паворатти, Марио Ланцо, Сергея Лемешева и других.

— Вокально они сильнее Бочелли, — утверждала она. Игорь не мог с ней согласиться. Только одно мучило его, не давая спать ночами: он не понимал, о чём поёт его кумир.

Своей бедой Игорь поделился со Светланой Львовной, и та вдруг сказала, что когда-то учила итальянский, и хотя понимает его не так хорошо, она могла бы попробовать перевести песни Андреа на русский. С того дня она стала немного задерживаться после занятий и вооружившись словарём, вместе с Игорем выясняла смысл непонятных строк.

— Итальянский — идеальный язык для музыки, — понял Игорь. — Ничуть не хуже русского. Главное понимать, о чём поёшь.

На музыку его и поймали. Насадили как рыбу на крючок, а он, дурачок, поддался. Гимназия в Подмосковье, для таких как он, прозвучала в маминой речи, когда Игорь заканчивал начальную школу.

— Там ты сможешь заниматься музыкой, — говорила мать. — И всему остальному тебя тоже научат. Там больше возможности.

— Жить будешь у тёти Даши, — добавил отец.

— Там есть общежитие, — перебила мать. — Но на выходных можешь к тёте ездить.

Как будто у него был выбор! Плевать, что он впервые слышит о тёте, которая оказалась такой дальней родственницей, что почти и не родной. Плевать, что домой на выходные, как и на каникулы, он приезжать не сможет. Главное — музыка. Там его станут учить по-настоящему. В предвкушении новой чудесной жизни он позволил уговорить себя. И только год спустя у Игоря возникло чувство, что от него просто-напросто избавились.

В тот первый год он рвался домой на каникулы, но тётя ехать с ним отказывалась, родители тоже не спешили его забирать, а ехать одному было страшно до потери сознания.

Пару раз ему звонила Катюша. Юля и родители почти не вспоминали, занятые своими делами. Ещё через год в самый разгар четверти приехал отец и забрал Игоря домой. Причина была трагическая: умер дедушка.

Дома ничего не изменилось: очередной младенец на руках матери, орущий телевизор.

— Было зачем с занятий срывать! — возмутилась мама.

Отец как обычно пробормотал, оправдываясь, нечто невнятное.

Похороны прошли в напряжённой атмосфере. Мама всё пыталась поругаться с Катюшей, но отец проявил невиданную доселе смелость и каждый раз встревал с глупыми фразами. После поминок Игорь вышел из дома, пересёк яблоневый сад, поднялся на крыльцо и отворил дверь в дедушкин дом. Почти бегом добрался до книжного стеллажа, прижался к нему. Стеллаж оказался не таким высоким, как казалось раньше. Лбом Игорь уткнулся в его верхний край.

Где-то здесь стоит любимый дедушкин Тургенев с его бесконечными рассказами об охоте. Впервые в жизни Игорь пожалел, что не может его прочитать. Он опустился на пол, ткнулся носом в первую попавшуюся книгу, вдохнул пыльный запах старых страниц и замер, безуспешно пытаясь сдержать слёзы.

Игорь не заметил, как задремал, а проснувшись, услышал доносящиеся из терраски голоса.

— Добилась своего! — громогласно звучала мать. — Свела в могилу! Дом к рукам приберёшь! А он не твой между прочим! Не ты строила!

— Говорю же, мне ничего не надо, — тихо, почти бесшумно возражала Катюша. — Я откажусь.

— И от денег откажешься? Что-то не верится. Ещё скажи по любви за старика выходила!

— Вам не понять.

— Куда уж мне! Будешь собирать вещи, чужого не захвати! Поняла?

Громко топая, мать вышла. Катюша заплакала, и тут возник голос отца, тихий, неразборчивый, успокаивающий.

— В лицо-то ей вы ничего не сказали, — с упрёком произнесла Катюша.

Отец вздохнул и тоже ушёл. Игорь поднялся, подошёл к фортепиано и поднял крышку. Музыка пришла сама, неловкая, подражательная и во многом фальшивая. Но он продолжал играть, потому что иначе не мог выразить своих противоречивых чувств. Сзади подошла Катюша и опустила руки ему на плечи.

— Молодец, — сказала она. — У тебя здорово получается.

«Серенада» приготовилась зазвучать вновь, когда Игорь почувствовал боль в правом боку. Кто-то ощутимо ткнул в него пальцем. Герман, кто же ещё? Только он позволял себе такое. Игорь вынул из уха наушник.

— Ждёшь свою сиреневую? — миленьким голоском произнёс Герман. — Не придёт она. Не нужен ты ей!

Герман вечно вертелся рядом, подкалывал, издевался, ныл. Остальным удавалось его отваживать, а вот у Игоря никак не получалось от него избавиться. Герман немного видел. Цветные пятна, чтобы это ни значило, и чрезвычайно гордился этим. Как будто эти его пятна настолько значимы! Не один же он такой в самом деле!

— Почему сиреневая? — удивился Игорь.

— А у неё башка сиреневая, необычная.

— Не башка, а голова и вообще иди отсюда! — Игорю не хотелось с ним общаться. Любой разговор тот превращал в поучения и насмешку. — Что ты вообще здесь делаешь? Каникулы же.

— А ты? Ты? Торчишь здесь, всё портишь! — Герман схватил его за рукав. — Выгонят Ольгу Леонидовну, придёт другой директор, злой. Что делать будем? Всё из-за тебя. Не положено в каникулы, а ты торчишь!

— Сам-то откуда здесь?

— Бабушка в больнице, матушка с ней. Так что я официально. У меня всё документально запротоколировано.

— Что у тебя? — усмехнулся Игорь. — Ольга к себе взяла на пару недель, так и скажи! Я сам у неё живу.

— Я от безысходности, а ты обнаглел. У неё трое детей, между прочим, а ты теснишь. Без бумаг всяких. Свою сиреневую ждёшь, отлипнуть не можешь.

— Дать бы тебе в нос, — беззлобно ответил Игорь, понимая, что во всём Герман прав, что Ольга Леонидовна слишком добрая для этой жизни, а он один из тех, кто сел ей на шею и ножки свесил, что Аня не придёт и ждать её бессмысленно и что конечно же нужно ехать к тёте. Так для всех будет лучше.