Аня ходила к гимназии почти каждый день, и даже в каникулы, когда почти все ученики разъезжались по домам, её что-то влекло на её территорию.

«Как просто, — думала она. — Просто и одновременно сложно. Прийти, сесть на скамейку, и никто не прогонит, не скажет, что территория гимназии, а вы, чужие и незнакомые идите прочь». Она вспомнила, как кричала Ирина Витальевна, увидев в школьном дворе сестру Влады Колесниченко. Может быть, так правильно? Мало ли кто и с какими мыслями заявится. Опасность. Повсюду кричат об опасности. Жить страшно.

Тут запросто можно посидеть в парке, окружающем учебное заведение. Но так сложно приблизиться к тому, кто нравится, заговорить. Аня сразу его увидела: в глубине парка расслабленно расположился на скамейке лицом вверх, будто что-то мог разглядеть в сером неласковом небе. Она подошла чуть ближе, потом ещё ближе и ещё…

— Привет! — сказал Игорь. — Присаживайся!

— Привет! — ей было неловко, но всё же радостно от того, что он заговорил первым.

— А, это ты? Смелая девочка. Аня, кажется? Я ничего не путаю?

Девочка. Обидно. Как будто ей пять лет. Но «смелая» греет душу.

— Как ты узнал? — удивилась она.

— У меня абсолютный слух, — засмеялся он. — Я запомнил твой голос.

Аня присела на край скамейки, словно боясь спугнуть нежданную радость. Игорь будто прочитал её мысли:

— Садись ближе! Я не кусаюсь.

«Удивительно», — подумала Аня.

— Я не волшебник, я только учусь, — засмеялся он, снова угадав, о чём она думает. — А если серьёзно, то у всех возникают одни и те же мысли. Вот ты наверняка подумала, как он узнал мой голос? Как понял, что я на краешке присела? Это наверное из-за того, что он слепой? Так ты подумала?

Аня вздрогнула. Какой он всё-таки странный. Все учителя хором твердили, что нельзя говорить слово «слепой», Стремоусова им подвывала, утверждая, что это смертельно обидно. Даже Лёша выразился в том духе, что не стоит обижать людей, лучше использовать «незрячий», хотя он сам никакой разницы не видит. Игорю слово «слепой», казалось, никакого неудобства не доставляло.

— Дело не в этом, — продолжал он. — Даже при идеальном зрении у меня всё равно был бы идеальный слух. Всё остальное… всё остальное — миф, выдуманный романтичными барышнями и юношами тоже. Зрячие слушают, но не слышат. Им это не нужно. К чему обращать внимание? А мы слышим, вычленяемым, запоминаем. Нам жизненно необходимо это умение. Я знаю, например, что по дороге, вот там, за ёлками, идёт женщина с ребёнком.

— Да нет там никого! — воскликнула Аня.

— Тихо, — прошептал Игорь. — Прислушайся.

Она замерла и в самом деле услышала голоса: женский и детский.

— Девочка! — радостно воскликнула Аня.

— Видишь, нужно просто научиться слышать.

Они сидели и слушали улицу.

— Автобус! — восклицала она.

— Маршрутка, — исправлял он.

— Электричка?

— Экспресс на Москву. От Москвы звучит по-другому.

— Как по-другому?

— Шучу. Может, из Москвы, а может, в Москву. Кто её знает.

Аня смотрела на него, понимая, что никогда прежде не встречала подобных людей. Словно из другой вселенной, в которой не смеются и не издеваются над такими как она, некрасивыми и нелепыми. Внезапно её пронзила мысль о том, что разговор этот случился лишь потому, что он её не видит. Он вполне может считать её высокой стройной красавицей. К тому же он совсем её не знает.

— Почему ты не поехал домой? — спросила Аня. — Сидишь здесь один.

— Некуда ехать, — Игорь вздохнул. Разговор явно был ему неприятен. Зачем она только спросила!

— У тебя никого нет? — обмирая от ужаса, сказала она.

— Семь братьев и сестра! Хотя, может, уже восемь или девять. У моей матери хобби такое — ни года без ребёнка. А отец слабовольный, подчиняется. Они под Владимиром живут, в деревне. Я неудачный вариант. Сдать в детдом меня не могли, оставить в роддоме тоже. Что люди скажут? Деревня. Все у всех на виду. Помучились со мной лет восемь, а потом сбагрили тётке в Подмосковье. Тётка седьмая вода на киселе, пятиюродная или типа того, одинокая. Она меня к себе прописала, в гимназию пристроила. Хорошая женщина, да.

— Так ты ни разу домой не ездил?

— К тётке? Ездил. Полчаса на электричке, — Игорь замолчал. Закапал дождь, мелкий и ленивый. Аня расстроилась. Ей так хотелось продлить разговор, а теперь придётся бежать до остановки и ехать домой. А дома скука смертная. Даже поговорить не с кем.

— В деревню я возвращался. Сначала страшно было ехать, а потом понял, что никому я там даром не дался. Несколько раз приезжал отец. В тайне от матери. Придумывал что-то, юлил. Он её боится до смерти. Звонит иногда, шёпотом. Так противно. Ну, ладно, а ты как живёшь?

— Я? — Аня вдруг поняла, что сказать-то ей толком нечего. Живёт себе да живёт, серо и скучно.

Дождь внезапно усилился, застучал по асфальту. Игорь схватил Аню за руку и потянул со скамейки. Он почти бежал в сторону гимназии, а Аня, ошалевшая от прикосновения его тёплой руки и немного от того, как ловко он ориентируется в пространстве, едва успевала следом.

Когда они влетели в здание, дождь уже шёл сплошной стеной. Охранник на входе, не сказав ни слова, проводил их полусонным взглядом.

— Мне сюда можно? — испугалась Аня. — Не выгонят?

— Мне можно, — рассмеялся Игорь. — А ты со мной.

Он вёл её пустыми коридорами, и сердце Ани предательски рвалось из груди, стуча так сильно, что она опасалась, что он услышит, рассмеётся и назовёт её влюблённой дурой. Игорь конечно же ничего не слышал. Он привёл её в зал, где у окна стояло фортепиано.

— Бери стул! — сказал он, усаживаясь перед инструментом.

Аня подтащила ближайший стул поближе к Игорю.

— Рядом садись! Я не кусаюсь, — добавил он, и она подвинулась ближе, и ещё ближе. От него пахло свежестью, тем запахом, который исходит обычно от людей чистоплотных, но не признающих магазинных ароматов из флаконов.

— Нам правда сюда можно? — ещё раз спросила Аня.

— Мне можно. Я местное дарование. Будущий всемирно известный музыкант. Так они говорят, — произнёс Игорь и заиграл медленную мелодию.

— И вновь Шопен, баллада соль минор, — завороженно произнесла Аня. Единственная вещь, которую она знала из классики благодаря Тамаре.

— Верно, — он начал сначала и запел. — И вновь Шопен, баллада соль минор. И ночь, и дождь, и два окна и тени…

За окном и в самом деле шёл дождь, стучал по стёклам. Аня уловила краем глаза движение у входа и вздрогнула от неожиданности. У двери стояла Ольга Леонидовна и улыбаясь, смотрела на них с Игорем.

— Что случилось? — Спросил он. — Ольга пришла? Она всегда приходит послушать, когда я играю. Нравится ей. И так, проверить.

— Что проверить?

— Она же всё-таки директор. Вдруг что случится. Должна всегда быть в курсе.

— А меня она не прогонит? — Аня съёжилась, ожидая окрика.

— Зачем? Мы же ничего плохого не делаем. Да что ты такая пугливая! А я думал, смелая девочка…

Аня ещё раз взглянула на директора. Та продолжала улыбаться. «Как всё-таки хорошо, что есть такие люди как она», — думала Аня. Спокойные, улыбчивые, наверняка добрые. Воспоминания о них хочется хранить поближе к сердцу, чтобы они освещали жизнь одним лишь своим существованием.

Только одно тревожило Аню. Что думает Ольга Леонидовна, видя её рядом с Игорем? «Какая некрасивая неухоженная девчонка!» — вот что приходит ей в голову. Наверняка так. Не со зла конечно. Она просто жалеет её, такую несуразную.

В тот момент Аня и решила меняться. Сделала модную стрижку, накупила вещей. Конечно он не увидит, как она выглядит. Но увидят другие. Посмотрят, обсудят, засмеют. Скажут: «Такой красавец и с такой дурнушкой!» Ане не хотелось, чтобы Игорь краснел из-за неё.

Мать когда увидела, едва не прибила.

— Ты где денег взяла?

А когда узнала, что Аня полы в магазине мыла, добавила зло:

— Дома жрать нечего, а она деньги прячет.

— У нас это всегда называлось крысятничеством, — добавил отец. Трезвым он был тихим и хмурым.

Мать преувеличивала конечно. Она всегда делала из мухи слона. Деньги пусть и не такие большие дома водились, а вот слова отца сильно задели. Забыл, как сам заначки на водку от жены прятал.

— Деньги теперь будешь мне отдавать, — распорядилась мать. — Поняла?

— Поняла, — ответила Аня, решив, что теперь придётся работать больше, чтобы и ей оставалось и мать ничего не заподозрила.